Мой майор

   В армии я был начальником клуба в звании рядового, как уже упоминалось ранее. Главным и прямым начальником надо мной был замполит майор Б., отношения с которым всех, включая командира части, напоминали интриги мадридского двора. Его никто не любил, но все, офицеры, старшины и сержанты крепко побаивались. Он никогда не повышал в звании своих подчиненных. Я, разумеется, не стал исключением, хотя, в остальном, общая нелюбовь к нему краем задевала и меня.
   Работал я много, как днем, так и ночами вдали от коллектива в кабинете майора, или в отдельной мастерской. Если нужна была помощь, приказывал от его имени старшинам. Например: во время строительства летнего клуба я, после вечерней поверки, несколько раз подряд привлекал взвод солдат. Они копали ямы и ставили столбы, а днем мы с, единственным моим подчиненным, киномехаником, шофером, почтальоном и библиотекарем в одном лице, прибивали к столбам доски. Это очень задевало старшинское самолюбие, а я расплачивался внеочередными, как правило, незаслуженными нарядами на уборку, или кухню. Они, глупые, даже не подозревали, что еще до армии я приучил себя спать не более шести часов в сутки, так как учился всерьез, а повар на кухне, звали его Казбек, был моим другом. Моя худоба его очень беспокоила. Он не позволял мне работать, а брался откармливать, под мои интересные рассказы, которым несть числа. Потому всякие муравьиные уколы меня только веселили. Докладывая каждый раз бодро и весело, я довольно всматривался в их, сереющие от ненависти, лица и готов был к новым нарядам, лишь бы эту бессильную ненависть снова увидеть. Отлично понимая, что свои два года мне в любом случае отбыть придется, а я пока, хвала судьбе, не копаю траншеи под палящим пустынным солнцем, ставил на этих чванливых и трусливых тварях свои психологические эксперименты. Надо ж было чем-то развлекаться!
    Вторую половину службы я работал только в мастерской, спал там же, а на поверки и развод уже приходил не регулярно. Так что у старшин уже не дотягивались до меня руки. Майора интересовали только результаты моей работы.
   А делал я много чего. Кроме различных текстов и таблиц, наглядной агитации, стендов, от маленьких до гигантских, лен-комнат, кабинетов штаба, на каждую из многочисленных политических конференций нужно было изготовить какой-нибудь подарок, имитацию якобы солдатской самодеятельности. Например, если спилить сегмент старого костяного бильярдного шара, из него можно вырезать рельеф вождя пролетариата, что и выполнялось отлично, как я это умею. Потом, используя эбонит, латунь, медь, или алюминий, строился маленький стенд, куда и водружался на клей этот рельеф. Под ним гравировалось соответствующее послание. Таких подарков было сделано несчитано.
   Наши ребята работали, кроме всего, и на БГМК (Балхашский Горно-Металлургический Комбинат). Так что цветных металлов у меня было в достатке. Я резал, гнул, чеканил вдоволь.
   По должности мне приходилось заниматься ещё организацией спортивных соревнований и концертами художественной самодеятельности. Для этого были спортивные снаряды, гантели, гранаты и гири, а также и музыкальные инструменты, включая трубы всех видов, аккордеон и большое черное пианино.
   Вернусь к личности майора. Этот неутомимый и подвижный стареющий очкарик был весьма неглуп: начитан, отлично играл в шахматы и шашки, а также музицировал на аккордеоне. Именно библиотеке, собранной им, я обязан тем, что прочитал «Божественную комедию» Данте, Золя, Мопассана, Бальзака, Бунина, Куприна, Булгакова, а также Гранина и других интересных авторов, до которых руки ранее не доходили. Зато распекать солдата он умел одновременно очень смешно и противно.
   Сморщивая нос так, что очки оказывались на самом его кончике, и сложив перед лицом ладони лодочкой, он, постукивая их ребрами друг о друга, хрипло и визгливо выкрикивал что-то вроде того: «Ты чей солдат! Ты как стоишь?.. Молчааать!.. Ты почему молчишь?.. Почему не отвечаешь?.. Молчааать!..» Эти его привычки передразнивали все. Почему я это рассказал, узнаете позже.
   Почему мне, несмотря на загрузку работой, удавалось читать, да ещё и нередко вечерами выпивать с приятелями? – Потому, что в работе иногда возникали довольно большие «окна». Также запретные посылки с алкоголем частично, чтобы не погибнуть втуне от руки дежурного офицера, перепадали нам с почтальоном. Совесть нас, при этом, ну никак не мучила!
   Во время таких «окон» я развлекался еще рельефными карикатурами на офицеров и старшин. Делая из глины оригиналы, я отливал их из гипса, красил в дико-яркие цвета (нитроэмали, для самолётов, из соседней авиачасти) и вешал за крючок на стену. Так у меня в мастерской возникла целая галерея. Объекты-модели приходили, смеялись над всеми, но, когда доходило до собственного образа, хмурились и говорили: «Это я? – Не похож! Сними!» Конечно же, снимать их со стены я и не думал.
    Мои отношения с майором были «кучерявы» до невозможности.
   Так как-то я, от армейской скуки, а также из-за обилия интересных тем, взялся вести дневник. Ему я доверял все свои мысли и переживания. Разумеется, они не всегда совпадали с генеральной линией партии. Тетрадь была толстая и почти законченная, когда досталась майору, имевшему ключ от моей мастерской. Он вызвал меня вечером, когда из штаба все уже ушли. «Что это? – тихо спросил он – Дневник…» – сказал я потухшим голосом. Зачитав пару цитат, он сказал: «Тут «пятнашка», (для тех, кто не в курсе, пятнадцать лет тюрьмы, или лагерей) – уничтожь так, чтобы ни я и никто другой этого больше не увидели!» Голос его был тихий и по всему видно было, что он согласен с прочитанным, но всерьёз беспокоится за меня. Я всё понял. Долго потом в степи горел костер… Больше в жизни я дневников не писал. Сгорел "бумажный солдат"!
   Однажды, когда всех отпустили в увольнение, а у меня вся работа была готова, он, без причины, отказал мне в отпуске в город. А я назначил свидание в городе хорошей и красивой девушке. Это был единственный случай за службу, когда мне удалось «закадрить»! Все уже успели уйти, а я из-за этого и предупредить через друзей ее не успел. Девушка ждала и не дождалась. Запоздалые оправдания не были приняты… Как я был зол тогда на него! Сказал, что рассчитаюсь большим смехом… Это был важный аргумент. Уж очень много спеси было в майоре, потомке польской шляхты!
    Случаев с ним было немало. Сложное смешанное чувство ненависти и благодарности сопровождало мое отношение к нему. Может в этом есть что-то рабское? По крайней мере, мне так казалось, и я все время пытался избавиться от этого ощущения.
   Представился веселый случай. Под самый «дембель» я получил аккордную работу: построить на плацу трибуну с пилоном, на котором огромный, более метра в диаметре и 30 см в объеме, барельеф Ленина (это был год столетия со дня его рождения) и ниже его слова об армии. Трибуна должна вмещать все наше офицерьё плюс приглашенных гостей. Перед этой трибуной надо ещё разбить цветник! Этого мало. Надо параллельно успеть сделать и очередную лен-комнату. «Сделаешь – и свободен, – весело сказал майор, – на всё-про-всё два месяца!» Командир части был в курсе. Выделил мне подвал котельной. Спускаться по вертикали не просто, зато тепло и сухо! И лишние, из-за неудобства, тоже не сунутся! Принесли туда ванну с глиной – трудись! Я сказал-было, что лепить умею, но есть трудности с формовкой и отливкой. Мне нужен форматор. Нашли быстро у нас же в батальоне. Далеко ходить и не пришлось. Начал я лепить, параллельно занимаясь лен-комнатой. Друзья тут же проверили помещение пьянкой и тоже остались довольны. Перетащил туда постель… Больше я ни в мастерской, ни в казарме не спал.
   Лен-комната была в роте, которой командовал старшина Крымский. Его, для смеха, называли Шурик Таврический. Вечерами я требовал у него на час людей. Они быстро наклеивали на плашки каждый по 10 снимков и были свободны. Днем я размещал все на подготовленных стендах. Так за неделю комната была готова, но Крымский не отличался от других в лучшую сторону и, как и многие, бесился, что им командует рядовой. Пару раз это выразилось в публичных скандалах со мной.
   Он был огромного роста с огромной неандертальской челюстью и сложен, как из разных запчастей. Вместо «Равняйсь!» например, он, медленно опуская челюсть, громогласно мычал: «Ряяяайййсь!!!». Покладистым характером он тоже не отличался, да ещё, к тому же, и был трусоват. Потому и перессорился с другими старшинами.
   А рассказываю я это вот почему. Старшина Пикалев попросил меня сделать пепельницу с мордой Шурика, да так, чтобы он мог ему в пасть тушить окурки. Хорошее дело! Пепельница получилась на славу! Она была сделана в виде большой пасти Крымского, как в гору переходящей в его физиономию, а вершину короновала маленькая фуражка. Отлили из бетона, покрасили зелёной краской. Солидная получилась вещь.
   Ночью, после отбоя прибегает ко мне в котельную дневальный и кричит, что меня зовет к себе в каптерку старшина Пикалев. Пару слов о нем. Он был питерский. Его любили и боялись. Невысокого роста. Говорил он тихо, но внятно, все обещания выполнял, не позволял себе грубости и мата, обращался только на «Вы». Решительный и властный.
   Так вот. Захожу я в каптерку и вижу картину, достойную кисти Рембрандта. Горят толстые свечи. На Маленькую стремянку постелен ковер, на котором в позе лотоса восседает босой старшина. С двух сторон от него, обнажённые по пояс и подпоясанные красными сатиновыми кушаками, стоят два усатых красавца и медленно обмахивают его вениками. Перед ним на тумбочке, покрытой красной скатертью, моя пепельница мордой к двери. «А вот и Вы, Аркадий…» – голос его звучал торжественно, как марш Мендельсона, – «А позвать ка нам Шурика Таврического!» Является огромный старшина и видит, как медленно и торжественно сигарета Пикалева опускается в пепельницу. Узнает себя и багровеет… Сцена была достойна Гоголя!
   Я далек от садизма, но уж очень тогда его не терпел. Этот случай помог рассчитаться и не только с ним.
   Идея пришла и требовала воплощения. Я решил сделать маленькую статуэтку замполита, да так чтобы не ломалась и легко помещалась в карман. Результат выглядел так. Маленький цилиндрик, из которого впереди торчат ладошки лодочкой, выше мордашка майора в очках и со сморщенным носом, завершает все фуражка козырьком на лоб. Сходство не оставляло сомнений. Изготовили форму на 20 штук. Пять отливок – и 100 статуэток готовы. Вечером на пьянку собрались друзья, похватали кто сколько смог и разнесли по объектам. Это означает, что примерно каждый седьмой солдат получил игрушку. Теперь куда бы ни приходил майор с серьезными политическими речами, его встречал дружный смех. Вот он докопался до причины, стал забирать статуэтки, но конца им не было… Он позвал меня и закричал, что я отвечу, что нельзя позорить честь мундира офицера! На что был ответ: «Нет звёздочки, нет погон. Где офицер, где мундир? Напомнил, что чувство юмора терять нельзя.». На том и заглохло.  Вдруг, через время вызывает меня по делу начальник штаба, человек суровый и твердый. Доложил и вижу: на столе у него стоит моя статуэтка. Мурашки пробежали… «Свободен… Да, постой! Твоя работа?» – «Да. В гарнизоне больше никто на такое не способен. Вы же знаете» Пауза… И вдруг улыбка на всё лицо: «Здорово вышел, стервец!»
   Тем временем майор ушел в отпуск, я закончил своего «Ильича», смонтировали трибуну и всё. Даешь дембель! Отпускай меня командир! – Да не тут-то было… Тебе кто обещал? Замполит? – Вот он пусть и отпускает.
   Я забастовал. Одел всё старое, ушанку без шнурков, и гуляю по части. От работы отказываюсь. Мне кто работу дает? Замполит? – Так его нет…
   Тут из отпуска наконец возвращается майор: «Ты ещё здесь? Домой! Быстро! Чтобы через час был готов!»
   Один солдат меня стрижет, другой в это время подшивает погоны и воротничок, Каптенармус кидает новый ремень и сапоги…
   Точно вовремя я в штабе… Майор дает документы
– Спасибо!
Он удивленно поднял глаза…
   7 декабря 1968г. я выехал из родного города, а 7 декабря 1970г. вышел из расположения части. Так случилось, так распорядилась судьба, что армии я не отдал и лишнего дня!