Смуглянка-молдаванка

Росой умытое утро играло в косах девчонки у виноградных рядов. Не золотом, не лентами, а самой росой — той, что пахнет уходящей ночью и обещанием дня. "Поможешь гроздья собирать, солдат?" — спросила, и я пошёл. А я и не знал, что помощь — это предлог для разговоров. Предлог для того, чтобы остановиться. Чтобы посмотреть в глаза, которых не забудешь, даже если проживёшь три жизни.

Она говорила о партизанских тропах — о тех, где свои прячутся от чужих, где земля дышит страхом и надеждой. Я же слышал только, как где-то между слов рождается музыка, которую позже назовут "Той самой песней про клён". Не про любовь, не про войну, не про разлуку. Про клён. Раскудрявый. Зелёный. Стоящий на границе всего.

Раскудрявый свидетель! Ты видел, как два взгляда сплелись в один узел — не развязать, не разорвать, не забыть. Теперь твои листья — телеграммы с фронта. Ветер рвёт их, дождь мочит, пули секут. Но доходят. Всегда доходят: "Жив. Люблю. Жди. Клён всё тот же".

Когда она ушла в лесную чащу — тихо, не прощаясь, только хрустнула ветка под сапогом. Я думал — обида. Оказалось — пророчество. Женщины уходят не обижаться. Женщины уходят, чтобы вернуться с оружием. Через три луны её автомат блеснёт на том же самом перекрёстке, где мы вчера целовались под звёздами. И я не испугаюсь. Я узнаю её по взгляду. По тому самому, что сплёлся с моим когда-то под этим проклятым и благословенным клёном.

Теперь мы встречаем закаты не над рекой, а в землянке. Вместо неба — нары, вместо ветра — запах пороха. Где вместо вина — бинты, а вместо песен — пароль: "Смуглянка-молдаванка". И никто не смеётся, потому что в этом пароле — вся наша история: и виноград, и роса, и тот самый предлог для разговоров.

А клён тот всё стоит — зелёный маятник между "было" и "будет". Качается, шумит, помнит. Иногда кажется: шелестит те самые строчки, которые мы так и не допели. Нет, не забыли. Не допели. Потому что война не кончилась. Потому что "после" ещё не наступило. Потому что рано петь финал, когда где-то рвутся снаряды, а девчонка с косами меняет виноградную корзину на автомат.

Росой умытое утро. Оно ещё придёт. Когда последний выстрел проглотит земля. Когда клён дошепчет эти строчки до конца. Когда мы встретимся не в землянке, а там, где всё начиналось. И я скажу: "Поможешь гроздья собирать?" А она улыбнётся. И скажет: "Я только этого и ждала, солдат. Я только этого".

И время замрёт. И клён замрёт. И роса умоет не только утро, но и всех, кто воевал, кто ждал, кто не допел. Мы допоём. Обязательно. Под зелёным маятником. Между "было" и "будет". Там, где уже есть только "есть". Наше. Росное. Виноградное. Бессмертное.

А пока — землянка. Автомат. Пароль. Но и это — жизнь. Которую мы не променяем. Потому что внутри нас — тот самый клён. Тот самый взгляд. Та самая недосказанная песня. Которая и есть мы. Солдат и девчонка. Виноградные ряды и партизанские тропы. Роса и порох. Всё вместе. В одном узле. Не развязать ее на никогда...

Росой умытое утро играло
В косах девчонки у виноградных рядов.
"Поможешь гроздья собирать, солдат?" —
А я и не знал, что помощь —
Это предлог для разговоров.

Она говорила о партизанских тропах,
Я же слышал только, как где-то
Между слов рождается музыка,
Которую позже назовут
"Той самой песней про клён".

Раскудрявый свидетель!
Ты видел, как два взгляда
Сплелись в один узел.
Теперь твои листья —
Телеграммы с фронта:
"Жив. Люблю. Жди.
Клён всё тот же".

Когда она ушла в лесную чащу,
Я думал — обида. Оказалось —
Пророчество: через три луны
Её автомат блеснёт
На том же самом перекрёстке.

Теперь мы встречаем закаты
Не над рекой, а в землянке,
Где вместо вина — бинты,
А вместо песен — пароль:
"Смуглянка-молдаванка".

А клён тот всё стоит —
Зелёный маятник
Между "было" и "будет".
Иногда кажется: шелестит
Те самые строчки,
Которые мы
Так и не допели.