Дом на Отшибе

Лето 1974 года выдалось жарким и пыльным. Дорожная пыль, вязкая под колесами отцовской машины, смешивалась с запахом нагретой солнцем ромашки и бабушкиных пирогов, едва мы сворачивали к знакомой развилке. Двадцать пять покосившихся домов, утопающих в буйной зелени палисадников, — обычная, неторопливая деревенская жизнь. Мне, десятилетнему сорванцу, эти каникулы у бабушки казались бесконечной свободой. Родители оставляли меня тут на все лето, и лучшего подарка нельзя было представить.
В деревне меня ждали Машка и Степан. Степан, ровесник, верзила с вечно грязными коленками, и Машка — уже целых двенадцать, ловкая, с хитрым прищуром. Мы сдружились три года назад, и каждый мой приезд они ждали с нетерпением. Именно Машка, смеясь над моим жалким барахтаньем, научила меня плавать в прохладной, чуть мутноватой воде местного озера. Степан же посвятил в таинства поплавка и крючка, терпеливо показывая, как насаживать извивающегося навозного червя, чтобы не раздавить. Наш главный штаб располагался у самой воды — шалаш, сколоченный на скорую руку из кривых палок, обломанных веток и старых, серых от времени досок, найденных где-то на задворках. Венчал это архитектурное чудо кусок промасленного брезента, который мы с чистой совестью стащили у дяди Вовы с огорода. Он давно валялся под забором, покрытый слизью и прошлогодними листьями, — видимо, совсем хозяину не нужный. С виду — скворечник, готовый развалиться от порыва ветра, но внутри — наше королевство. Он надежно укрывал от внезапного дождя, стучавшего по брезенту, как горох, или назойливого полуденного солнца.
Каждый день начинался здесь. Мы ныряли с самодельного плота из старой тракторной покрышки, скользкой от воды и тины, азартно закидывали удочки в темную воду у камышей, где крутились мальки. Машке везло невероятно — ее удочка вытягивала самых упитанных карасей и окуней, тогда как мы со Степой чаще таскали мелких плотвичек. Мы тут же, на берегу, разводили костерок, ставили принесенную из дома потертую эмалированную кастрюльку, и вскоре над озером витал дразнящий, аппетитный запах ухи, смешивающийся с дымком. Наш шалаш был обжит до мелочей: внутри хранились сухие дрова в корзинке, старое, но теплое одеяло на случай ночевки, консервная банка под спички и даже пара кружек. Опасных зверей в окрестных лесах не водилось, и родители разрешали нам ночевать в нашем убежище. Вечерами мы лежали на мягкой, чуть влажной траве возле шалаша, слушая треск догорающих углей и глядя в бескрайнее звездное небо. Я привозил друзьям из города книги — приключенческие романы или сборники фантастики. Мы читали их вслух по очереди, передавая потрепанный томик по кругу, и голоса наши звучали особенно громко в тишине спящей деревни. Когда чтение надоедало, начиналось главное — сочинение страшилок. Степан был признанным мастером жанра, но его истории про сапоги, бродящие по дому сами по себе, топоча по половицам, или про то, как трактор без водителя, с пустой кабиной, ночью ездил по полю, уже набили оскомину своей предсказуемостью. И тогда я решил раздобыть по-настоящему леденящий душу сюжет. Решил расспросить дядю Вову — того самого, у кого мы стащили брезент. Он постоянно пил и рассказывал всякие истории, когда был навеселе. Может, он знает что-то жуткое? Потом похвастаюсь перед друзьями.
Как-то раз, возвращаясь с озера уже в сумерках, где мы с Машкой и Степой дотемна гоняли наш плот, я увидел дядю Вову. Он сидел на завалинке своего покосившегося дома, под раскидистой старой яблоней. Солнце уже скрылось за лесом, окрашивая небо в багрянец. В руках у него была знакомая пол-литровая бутылка с мутноватой жидкостью, от которой несло резким запахом самогона даже на расстоянии. Он был изрядно пьян, лицо опухшее и красное, глаза мутные.
— Д-дядя Вова? — окликнул я, останавливаясь у калитки. — Привет.
Он медленно повернул ко мне тяжелую голову, с трудом фокусируя взгляд.
— А.. это ты, городской... — пробурчал он хрипло.
—Дядя Вова, а ты... ты не знаешь какую-нибудь... ну, очень страшную историю? Про нашу деревню? Чтобы мурашки по коже... Я ребятам расскажу.
Дядя Вова тяжело глотнул из горлышка, крякнул. Поставил бутылку на завалинку рядом с собой.
— Страшную? — переспросил он, и в его заплетающемся голосе вдруг появилась какая-то скверная, пьяная игривость. — Да вот же она, страшилка-то... — Он невнятно махнул рукой в сторону дальнего края деревни, где уже сгущались сумерки. — Дом... тот... сгоревший. На отшибе. В лесу почти... Ты его не видал, поди?
Я покачал головой.
— Ну так... слушай сюда, пацан... — Дядя Вова придвинулся ближе, от него сильно пахло перегаром и потом. Голос его стал ниже, сиплее, приобрел какую-то жутковатую театральность. — Было это... тьфу ты, когда ж было-то... Лет сорок назад, а то и все пятьдесят... Да черт его знает! Жила тут старуха... Чужая. Откуда — хрен ее знает. Никто не ведал. Пришла, как тень. Поселилась в доме том... самом дальнем. Дом пустовал давно, хозяин сгинул куда-то... или помер. Сруб добротный был, аж душа радовалась, да весь в лопухах утонул, в крапиве... по пояс! А старуха та... с-сварливая! Ни с кем! Ни слова! Взглянет — кровь в жилах стынет! Редко кто ее видел... мелькнет за окном — и все. Прошло... ну, мало ли... неделя, другая... И началось!
Он снова приложился к бутылке, сделал долгий глоток.
— Сперва скотина... То корова у Митрича отелится мертвым теленком... то у Кузьминых курчонков за ночь передохнет десяток... А то и вовсе пропадали! Пес у нас был... Барбос, зверюга здоровая, добреющий! На цепи. Утром глядь — цепина цела, замок цел... а Барбоса — нету! Как сквозь землю! Искали — нету. Шли месяцы... то тушку изуродованную найдут... то просто — пропало. А потом... — голос дяди Вовы снова понизился до шепота, стал каким-то склизким, — потом дети пошли... Мальчонка первый... Петькой звали... Ночью. Проснулись родители — кроватка пуста! Искали всем селом — ни слуху, ни духу! Через месяц — девчонка... Танькой. Как в воду канула! Ровно через месяц — еще один пацан... Гришка. А когда и четвертый пропал... Сережка, кажись... Мужики не выдержали! Собрались. Ночной дозор организовали. В каждом доме свет не гасили! Мужики с ружьями, с топорами... ходили всю ночь! Топали, орали... Страх! Страх, пацан, висел... как туман! Подходил срок... конец пятого месяца... В ту ночь никто не спал! Каждый отец, каждая мать — у кроватки дитяти! Сидели, не дыша! И вот... под самое утро... когда чернота эта за окнами чуть синеть начала... крик! Дикий! Баба Маша, соседка... выбежала на улицу, как помешанная! "Украли! Украли! Оленку мою украли!" — голосит. Захлебывается! Лицо — маска ужаса! "Я.. я вышла в сени... воды попить... Возвращаюсь... Глядь в горницу — а над кроваткой... женщина стоит! Сгорбленная! Руки тянет... Схватила девчонку... и провалились сквозь пол вместе! Исчезли!" Баба Маша — в истерике, на землю рухнула. Пятый ребенок... за пять месяцев.
Дядя Вова замолчал, тяжело дыша. Он вытер рукавом пот со лба. Его глаза бегали.
— Ну... милиция, понятное дело... ноль. Свои поиски — ноль. И тогда... все, все посмотрели на тот дом. На дом старухи. Вечером того же дня... собрались мужики. Да что мужики — вся деревня поперла! Жались, как овцы, шептались, крестились... Шли по дороге... грязь по колено, туман... Подошли к калитке. Толпа — в сторонке. Мужики вперед. Дом стоял... черный. Окна — как слепые глазницы. Темнота внутри... мрак, пацан, непроглядный! Лился из щелей!
Он закашлялся, хрипло.
— "Эй! — крикнул кто-то... голос сорвался. — Есть кто живой?" Тишина... мертвая! Даже ветер стих. "Эй, откликнись!" Ни звука. Мужик один пнул калитку — та со скрипом открылась. Вошли во двор. Трава по пояс, лопухи хлещут! Подошли к крыльцу. Дверь заперта. Замка нет — задвижка внутри. Мужики вокруг дома... в окна тычутся, заколоченные... ищут лаз. И вдруг... — дядя Вова резко вскинул руку, заставив меня вздрогнуть, — ГРОХОТ изнутри! Страшный! Будто шкаф громадный рухнул! И опять... тишина. "Есть кто живой?!" — орет дозорный, к щели в ставне прильнул. "Движение! — шепчет другим. — Видел! Там кто-то есть!" Ну, думали, дите там, Оленька... Решили — дверь вышибать! Несколько ударов плечом, сапогом — БАМ! Бабах! Древесина трещит! Дверь — внутрь распахнулась! Чернота в сенях! Мужики — внутрь! С горелками масляными! С палками, с обрезками труб! Остальные за забором... шеи вытянули. Запах... сырость, плесень... и еще что-то... тяжелое. Гнилью, как из склепа. Прошли минуты... томительные. И вдруг... ГРОХОТ! ВОЗНЯ! КРИКИ! Звон! Будто зверь дикий в клетке мечется! Один мужик... вылетел вон через окно! Ставни вдребезги! С воплем... нечеловеческим! И бежать! Куда глаза глядят! Толпа — ахнула! Разбежалась! И тут... визг! Женский! Леденящий душу! Кровь стынет! И.. тишина. Зловещая.
Он отхлебнул из бутылки, рука дрожала.
— Потом... те, кто выжил... рассказывали. Дом внутри — ужас! Грязь, запустение. Стены — в черной плесени, в копоти. Вонь — невыносимая! Гниль, затхлость... и звериное что-то. В горнице... на полу липком... детские вещи нашли. В кучу сваленные! Ботиночки... штанишки... платьице Оленькино... в горошек, узнали. И тут... она! Из тени выплыла! Фигура женская... сгорбленная. Темная. Хвать мужика ближнего! И швырнула его, как щепку, в окно! Прямо в окно! Началось! Драка! Существо... сила звериная! Скорость! Швыряло мужиков о стены, о пол, как куклы тряпичные! Не остановить! Двое самых сильных... сзади подобрались. Схватили за руки... костлявые, а сильные! А третий... не думая... нож ей в спину! Огромный нож охотничий! С роговой ручкой! Прямо под лопатку! Туда, где сердце! Существо... взвыло! Нечеловеческий рев! Хриплый! И рухнуло! Замерло. Поднесли горелку... Свет на лицо... Старуха! Рот оскален... зубы острые, клыки! Подбородок в крови... темной, запекшейся! Глаза закрыты... И вдруг... веки дрогнули! Открылись глаза... безумные! Стеклянные! Старуха... корчится... хрипит... руку к ножу в спине тянет! Мужик один... не думая... схватил табурет! Первый попавшийся! И — хрясь! По башке! Со всей дури! Дерево хрустнуло... Она — без движения.
Дядя Вова вытер рот. Глаза его блестели в сумерках нездоровым блеском.
— "Сжечь! — кричит кто-то. И в голосе... не злоба... ужас! Первобытный! — Все сжечь! На улицу! Быстро!" Все — вон! Последний... с горелкой. Швырнул ее в сени! В раскрытую дверь! Масло... пламя — хлоп! Загорелось! По сухим стенам! По доскам! Полыхает! Дом — в огне! Окна — зарево багровое! Языки пламени! Деревня кругом... смотрит. Завороженные. И тут... в окне... сквозь дым и пламя... движение! Фигура! Женская! В огне! Поднялась! Мечется! Бьется о стены! С ножом в спине! И вопль... — дядя Вова завыл, подражая, и звук был леденящим, — Вопль! Душераздирающий! Адская боль! Безумие! Ярость! Кричала, как зверь раненый! Корчилась в огне! Дом сгорел... дотла. Остались... головешки да пепел. Остывал дня три. Пропажи... прекратились. Мужики потом... на пепелище ходили... лопатами шарили... Ни ножа... ни костей ее... не нашли! НИ-ЧЕ-ГО! Только пепел! А руины... стоят. Там, на краю. В бурьяне... под березами молодыми. Как укор... и загадка.
Он замолчал, тяжело дыша, и бессвязно забормотал что-то про грехи, опустив голову на колени. Бутылка опрокинулась, остатки самогона пролились на землю. Его страх, пьяный и настоящий, был заразителен. Я стоял, оцепенев, мурашки бежали по спине. Сумерки сгустились окончательно. Я выскочил за калитку и побежал домой, чувствуя, как за спиной, в темноте, будто дышит что-то огромное и страшное.
Вечером следующего дня мы устроились возле шалаша. Дочитали очередную главу про клад. Томик перешел к Степану. Он откашлялся.
— Так, слушайте сюда, — начал он таинственно. — Вчера старый Федор...
Я перебил его.
— Стой, Степка. Сейчас я расскажу вам одну историю, — голос прозвучал громко в вечерней тишине. — Настоящую. От дяди Вовы.
И я начал пересказывать услышанное. Тяжело, с запинками, путаясь в пьяных обрывках дяди Вовиной истории – то пропажи животных, то дети, то мужики идут к дому... То забывал, сколько точно месяцев прошло, то путал, что именно нашли в доме. Я старался передать весь ужас, всю леденящую жуть, что вчера сковала меня, но слова казались плоскими, а мои паузы только подчеркивали волнение. Особенно сбивчиво получилось про горящую фигуру с ножом в спине.
Когда я наконец закончил, Машка сидела, выпучив глаза, бледная, как мел. Она не шевелилась. Степан же слушал молча, его лицо было серьезным, но... спокойным. Ни тени того испуга, что был на лице Машки.
— Дядя Вова? — переспросил он. — Ну, он, конечно, мастер приврать с пьяных глаз... Но дом..., сгоревший... я знаю. Где-то там, на отшибе, в лесу. Мама как-то говорила, что туда ходить нельзя, балки сгорели, гвозди торчат, опасно. Просто развалины. — Он повернулся к нам, и в его глазах вспыхнул знакомый азарт. — Хотите, я могу вас отвести туда? Там, наверное, интересно! Может, что старинное найдем?
— Нет! — вскрикнула Машка, отпрянув. — Я ни за что туда не пойду! Голос дрожал.
— Ага! — Степан ехидно ухмыльнулся. — Струсила!
— Ничего не струсила! — запальчиво парировала Машка, но страх читался в ее глазах. — Просто это бред пьяного дяди Вовы!
— Значит, идем? — подначил Степан, вставая и отряхивая штаны.
Машка закусила губу, глядя то на него, то на меня, то на чернеющий вдали лес.
— Завтра... и сходим, — выдохнула она наконец.
Степан рассмеялся.
— Зачем завтра? Пойдемте сейчас! Сейчас даже интересней! — Он махнул рукой в сторону дальнего края деревни. — Этот дом недалеко. Минут пятнадцать. Рядом с ним больше никто никогда не жил. Старые дома забросили, новые строили в стороне. Вот он и оказался почти в лесу. Теперь его не видно, если не знать где. — Голос Степана понизился. — Я был там с мамой один раз, случайно, когда грибы собирали.
Он стоял, указывая в сторону сгущающихся теней леса. Тишина ночи вдруг стала гулкой и напряженной.
Степан подобрал с земли увесистую палку.
— Если что, я вас защищу, — заявил он с напускной бравадой, размахивая палкой. — Вы под надежной охраной!
Его уверенность была заразительна. Я тоже подобрал крепкую ветку. Машка молча кивнула, стиснув зубы. Мы взяли масляные горелки. Их тусклый, колеблющийся свет выхватывал из темноты корни и неровности тропинки. Было поздно. Мы отправились.
По дороге мы не разговаривали. Каждый был погружен в свои мысли, каждый изо всех сил делал вид, что не боится. Только шуршание шагов по траве и щелчки горелок нарушали тишину. Машка шла, между нами, крепко сжимая свою горелку.
— Долго еще? — прошептал я.
— Почти пришли, — так же тихо ответил Степан.
Мы подошли к опушке. Воздух стал прохладнее, пахло сыростью.
— Вон там, — указал Степан вглубь чащи.
Луна, выглянувшая из-за туч, слабо освещала небольшую проплешину. Посреди нее, как черный нарост, торчала кирпичная печь и кусок трубы — единственное, что уцелело. Руины дома были почти не видны под буйным бурьяном и молодыми деревцами, лишь угадывались черные очертания фундамента и редкие обугленные бревна.
— Ну что? — сказал Степан, его голос прозвучал громко в тишине. — Обратного пути нет.
Мы медленно подошли. Трава была по пояс.
— Может, все-таки утром? — спросила Машка, голос сорвался.
— Да не бойся! — Степан старался звучать бодро. Он пошел вперед, сбивая палкой траву. — За мной!
Мы двинулись. Горелки бросали прыгающие тени на руины.
— Под ноги смотрите! — предупредил Степан. — Тут много досок с гвоздями!
Мы осторожно шарили по руинам.
— Ну вот! — Степан остановился у печи. — А вы боялись! Нет тут никаких старух! — Он громко рассмеялся, и смех прозвучал резко. Чтобы подчеркнуть храбрость, Степан сильно ударил палкой по остаткам печи. От удара отвалился кирпич, глухо стукнув о землю.
Внезапно ветер стих. Совсем. Шелест листвы прекратился. Даже звуки ночных насекомых пропали. Стало тихо до звона в ушах.
— Смотрите... — прошептала Машка, ее рука дрожала, когда она указала на что-то позади Степки.
Степан обернулся. Его горелка осветила груду почерневших кирпичей у печи. И среди них, торчащий из углей и пепла, виднелся нож. Огромный охотничий нож. Его широкий клинок и роговая рукоять переливались в свете луны и наших ламп. Он выглядел так, будто был воткнут туда вчера.
— Ого! — вскрикнул Степан, страх сменился азартом. — Вот это находка!
Он схватился за рукоятку, пытаясь вытащить. Нож сидел намертво.
— Стой! — крикнул я, леденящее предчувствие сжало горло. — Это же тот самый нож!
Но Степан уже не слушал. Он уперся ногами, напрягся и тащил изо всех сил. Раздался скрежет. Нож поддался. Степан, не ожидавший этого, с грохотом упал на спину. В его руке поблескивал огромный нож.
В этот же момент...
Груда углей и пепла возле него пошевелилась. Вздыбилась. Из-под сажи и обгорелых обломков приподнялась и встала во весь рост. В полутьме это был лишь силуэт женщины, вернее, то, что от нее осталось. Обугленное тело, покрытое глубокими трещинами и струпьями спекшейся плоти. Лицо без глаз, лишь черные впадины. Руки, ноги — страшные, обгорелые культи, местами проглядывали почерневшие кости. Она казалась слепленной из пепла и ужаса.
Фигура молниеносно обернулась к лежащему Степке. Костлявые, обугленные культи рук схватили его за плечи с невероятной силой и подняли. Существо закинуло голову назад. Ее рот — черная щель — раскрылся неестественно широко. Челюсть разделилась, обнажая бездонную черноту. И она, как удав, начала заглатывать Степку, медленно и неотвратимо втягивая его в эту черную пасть.
Степка, держа нож, отчаянно тыкал клинком в обугленное тело. Но оно было твердым. Она схватила его руку своими обгорелыми "пальцами" и вырвала нож одним движением. Степан закричал — коротко, отчаянно, прежде чем голова исчезла в щели. С каждым моментом, как тело Степки погружалось в нее, фигура женщины становилась четче. Обугленные, потрескавшиеся части ее тела изменялись: чернота и пепел осыпались, трещины зарастали гладкой, бледной кожей. Плоть на руках и ногах восстанавливалась. Череп приобретал цвет живой кожи, на нем проступали черты лица. Даже лохмотья темного платья стали целыми и чистыми.
Когда тело Степки полностью исчезло, фигура повернулась к нам. Перед нами стояла женщина. На вид лет двадцати пяти. Красивая, с бледной кожей и темными, как смоль, волосами. Но в ее глазах, глубоких и бездонных, не было ничего человеческого — только холодный, хищный голод.
Мы с Машкой лежали на земле, парализованные страхом.
Женщина улыбнулась, оголив острые, звериные зубы. Она глубоко вдохнула. Ее взгляд скользнул по нам.
— А вас я сожру через месяц, — сказала она чистым, холодным голосом, указывая на нас пальцем. И прежде, чем мы успели что-то осознать, она взмыла в небо. Петляя, ее силуэт удалялся с невероятной скоростью, пока окончательно не растворился в ночном небе. Машка громко закричала. Мы поднялись и побежали в сторону деревни.
Мы с Машкой не бежали – мы летели, спотыкаясь о кочки, царапаясь о ветки, задыхаясь от ужаса и невероятного усилия. За нами, казалось, гналась сама ночь и та леденящая фраза: "А вас я сожру через месяц!" Слезы текли по грязным щекам Машки, смешиваясь с потом, ее прерывистые всхлипы были единственным звуком, кроме нашего бешеного дыхания и топота ног. Я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу.
Вбежав в деревню, мы помчались прямиком к бабушкиному дому. Выбили дверь кухни, ворвались в избу, где бабушка, уже в ночной кофте, с испугом вскочила с кровати.
— Бабуль! — выдохнул я, падая перед ней на колени, не в силах говорить. Машка просто рыдала, трясясь всем телом, тыча пальцем в темное окно, в сторону леса.
— Степан... — наконец выдавил я. — Его... там... Она... съела! Бабуль, она съела Степку! И нас... через месяц... она придет!
Мы наперебой, сбивчиво, перебивая друг друга, пытались рассказать невероятное. Про руины, про нож, про фигуру из пепла, про ее ужасное возрождение и страшную угрозу. Бабушка слушала, бледнея, ее глаза расширялись от ужаса, но не от нашей истории, а от нашего состояния. Она хватала нас за плечи, трясла, пытаясь успокоить.
—Что вы мелете? Кто съел? Вы в лесу заблудились, перепугались, Степку потеряли в темноте! Он же верзила, не пропадет! Наверняка где-то отсиживается, а утром сам придет! Вот увидите!
Она поила нас горячим сладким чаем, укутала в одеяла, уложила на кровать. Но ее успокаивающие слова звучали фальшиво даже для нее самой. Она видела настоящий, животный ужас в наших глазах. Но поверить в такое? Невозможно. Значит, дети напуганы до умопомрачения, нафантазировали бог знает что, потеряв в лесу друга. Степан обязательно найдется утром.
Утро пришло серое и мокрое от росы. Степан не пришел. Бабушка уже не пыталась нас успокаивать. Лицо ее стало озабоченным и строгим. Она пошла к родителям Степана. Скоро вся деревня знала: Степан пропал. Начались поиски. Мужики с криками прочесывали лес вокруг озера и нашего шалаша, заглядывали в старые сараи, колодцы. Собак водили. Спрашивали нас с Машкой снова и снова: где последний раз видели? Куда пошли? Мы упорно твердили про сгоревший дом на отшибе, про нож, про женщину. Нам не верили. Говорили, мы перегрелись на солнце или ягоду дурную съели. На развалины того дома, о которых знали лишь немногие старики, сходила лишь пара мужиков. Вернулись ни с чем: "Там только печь да куча мусора. Никого".
Поиски длились три дня, потом неделю. Надежда таяла с каждым днем. Лица у всех стали серыми, замкнутыми. Через три недели приехали мои родители. Бабушка, постаревшая за эти дни, шепталась с мамой на кухне. Я слышал обрывки: "...совсем рехнулись... таращатся в одну точку... надо увозить..." Родители смотрели на меня с тревогой и жалостью. Меня забрали. Срочно, молча, почти насильно усадили в машину. Я не успел даже попрощаться с Машкой. В последний миг, глядя в окно машины на мелькающие знакомые дома, я увидел Машку. Она стояла у калитки своего дома, худая, бледная, как привидение. Ее огромные глаза, полые от ужаса, смотрели прямо на меня. Она подняла руку и медленно, словно на прощание, помахала. Холодный ком сжал мне горло. Я понял: она знает, что ее ждет. Через месяц.
Годы прошли. В деревню меня больше не возили, она осталась страшным сном моего детства. Я вырос. Женился. У нас подрастал сын. Старался не вспоминать тот страшный вечер. Моя жена работала в городском архиве. Как-то раз, разбирая старые подшивки районных газет, она наткнулась на упоминание о той самой деревне. Из любопытства, узнав, что я там бывал в детстве, она показала мне несколько пожелтевших листков.
— Смотри, — сказала она, — какая-то жуткая история тут.
Я взял листок. Мое сердце бешено заколотилось. В заметке, датированной сентябрем 1974 года, коротко сообщалось: "В местной деревне продолжаются поиски подростка Степана К., пропавшего месяц назад. Местные жители встревожены". Я перевернул страницу. Следующая заметка, октябрь 1974: "Трагедия в деревне. Пропали без вести двое детей: Мария П. и Алексей С. Обстоятельства исчезновения выясняются". Еще одна заметка, ноябрь: "В связи с чередой необъяснимых исчезновений (всего пропало 5 детей за последние три месяца) жители деревни начали массово покидать свои дома. Деревня стремительно пустеет". Последняя заметка в подшивке, весна 1975: "Деревня признана нежилой. Последние жители выехали в райцентр".
Я сидел, окаменев, держа в руках пожелтевшие свидетельства кошмара, который мы с Машкой пытались предотвратить. Через месяц. Она сдержала слово. И не только в отношении Машки. Деревня умерла.
Прошли годы. История повернулась неожиданной стороной. В 1979 геологоразведка обнаружила под бывшей деревней и окрестными полями богатые залежи угля. Началось масштабное строительство шахты и обогатительной фабрики. К бывшей деревне, ставшей теперь промышленной зоной, потянулись люди. Рядом вырос поселок шахтеров, потом еще один. Стройка, работа, перспективы — все это притягивало. Поселок быстро рос, превращаясь в город. Мы с женой переехали туда. В 1988 году, на самой окраине нового города, заложили фундамент огромного завода железобетонных изделий, призванного обеспечить стройки области. Но грянул 1991 год. Союз развалился. Финансирование гигантской стройки прекратилось. Завод ЖБИ так и остался недостроенным монстром — каркасом из ржавеющих металлоконструкций и бетонных коробок без крыш, остекления и надежд.
Я жил в одном из новых многоэтажных домов на окраине этого молодого, но уже уставшего от перестроечной неразберихи города. И окна моей квартиры выходили как раз в сторону этой промышленной зоны, этой вечной стройки и.. этого недостроенного завода. Каждый вечер, глядя в окно на его мрачные, неосвещенные очертания, вырисовывающиеся на фоне заката или ночного неба, я вспоминал темные развалины на опушке леса, пьяный шепот дяди Вовы, леденящий взгляд женщины из пепла и последнее, полное безнадежности махание руки Машки. Пепел прошлого теперь был надежно прикрыт слоем шлака, бетона и новой жизни. Но где-то там, под землей, в темноте заброшенных штолен или в мрачных провалах недостроя, ждал свой срок древний, ненасытный ужас. И я знал — он вернется. Когда придет его месяц.