Где земля слушает молитвы

Неподалёку от тихой карельской деревни Лумиваара, где сосны шепчутся с ветром, а мошкара роями кружится над болотами, стоит заброшенный храм. Возник он на святом месте, где ещё до прихода веры стояли шаманские камни, и где, по поверьям, духи не спят. Шаманы того края, увидев первый камень в его фундаменте, только головами покачали – мол, не будет в нём людей, не примет он их молитв. И, словно прокляли.

Туристический автобус, скрипя рессорами, медленно полз вверх по просёлочной дороге. Колёса чавкали по размытой глине, лужи отражали серое небо, будто земля тоже готовилась плакать от скуки. В салоне пахло кофе из термосов, чаем и бутербродами. Автобус подбирался к конечной точке маршрута – месту, которое значилось в буклетах как «финский храм у Лумиваары».

Вдалеке уже виднелся вагончик. Рядом с ним стоял высокий мужчина в потёртом спортивном костюме и с длинной седой бородой. С первого взгляда он казался Дедом Морозом, сошедший с открытки. Но взгляд у него был не добродушный, а колющий, такой, что сразу понимаешь: этот человек не просто встречает туристов – он заглядывает внутрь, как в раскрытую книгу.

Люди вышли из автобуса, и рассыпались по поляне. Кто-то невольно охнул, заметив вдалеке торчащую в небо колокольню – остов из бетонных балок, будто скелет времени, застывший в попытке достать до Бога. Другие щурились на стены храма, где белая штукатурка облезла, открыв красноватые мышцы кирпичей, будто само здание кровоточило воспоминаниями.

– Дорогие гости! – пророкотал голос. – Меня зовут отец Всеволод, и я рад приветствовать вас в храме, который не забыл Бог, пусть и забыли люди. – Голос его был глубоким, немного театральным, с мягким белорусским акцентом.

Его лицо было изрезано годами – морщины бежали по щекам, как тропинки в лесу, а нос – крупный, чуть приплюснутый, напоминал картофелину. Но в глазах горела живая искра, несмотря на возраст, и двигался он очень быстро, как будто огромный хищник.

Он быстро, почти без пауз, провёл экскурсию – как будто давно выучил текст. Голос у него был звучный, и даже самые рассеянные туристы невольно прислушивались. Закончив, он махнул рукой в сторону старого амбара на горке:

– Там интересно, там тоже своя история. Идите, глядите, фотографируйтесь.

Сам же отошёл чуть в сторону, прислонился к дереву и принялся обмахиваться потёртой кепкой. На лице его мелькала тень усталости, но глаза по-прежнему следили за каждым.

К нему подошёл человек: невысокий, плотный, в потрёпанной куртке. Он всё время тер руки, будто пытался согреться, хотя день стоял не холодный. Губы его были сжаты, нижняя местами покусана до крови.

– Отец Всеволод, – начал он негромко, но торопливо, – разрешите мне здесь пожить? Не знаю почему… но хорошо мне тут. Могу сторожить, могу окна вставить – я видел, их вам привезли, лежат без дела. Разрешите?

Настоятель приподнял брови, оглядел мужчину с ног до головы. За годы службы он повидал много странников, искателей, потерянных душ. И этот был один из них – только ещё не готов рассказать свою историю.

– Если Бог сюда привёл, выгнать права не имею. Живи, сколько душе угодно. А как звать тебя? И экскурсия?

– Я договорился, что останусь, –ответил мужчина, как будто это что-то объясняло. – Михаил. Можно просто Михаил. Без отчества.

– Хорошо, Михаил, – кивнул отец Всеволод, – но паспорт я обязан посмотреть. Епархия строга: не можем пускать неизвестно кого. Даже если Бог сам привёл.

Он говорил спокойно, но взгляд его не отпускал собеседника. Чувствовалось – внутри этого человека тлеет боль, глубоко спрятанная, как уголь под пеплом.

***
Михаил ежедневно ходил по храму, как по дому – осторожно, с любовью. Утром он подметал полы, убирая влажную грязь, что просачивалась сквозь прорехи в крыше после ночных дождей. Подправлял клумбы у самого входа, высаживал то, что находил в придорожных кустах: дикую фиалку, анютины глазки, даже дикий люпин – будто пытался вернуть красоту той земле, которую давно забыли.

Алтарь он починил первым делом. Никто не видел, как он это сделал, но однажды утром деревянная конструкция уже стояла на месте, покрытая свежей белой краской. Вечерами Михаил становился перед ним на колени и шептал что-то своё, неслышное для других. Иногда его голос гулко разносился под сводами храма, благодаря безупречной акустике, будто само здание слушало каждое слово:

–Пусть будет здорова и счастлива… Прощения бы у нее попросить… да не могу. Не найти её теперь. Где ты, где ты…

Отец Всеволод слышал эти слова. Он никогда не показывался, когда Михаил молился, только тихо, стараясь не потревожить тишину, выходил из храма. На улице его ждала старенькая «десятка», с которой он не расставался с тех пор, как переехал сюда из Полесья.

Однажды, заведя двигатель, он достал из бардачка телефон – потёртый, с треснутым экраном, но рабочий. Пальцы его замялись над экраном, прежде чем набрать знакомый номер.

Знал он – за этим «где ты» стоит не просто молитва, а боль в сердце.

***
Два месяца уже жил Михаил при храме, как будто врос в его стены. Зима подкрадывалась осторожно – утрами земля покрывалась инеем, сосны тянулись к небу всё выше, будто прося тепла. Он поставил окна в самые большие проёмы, а на остальные прибил фанеру – временное решение, оно не пускало ветер. Всё чаще ловил себя на мысли, что здесь ему спокойно. Не счастливо – ещё не счастливо, но хотя бы тихо.

В один из серых и мокрых осенний день он ходил по храму с рулеткой в руках, делал замеры. Планировал весной заняться полами — давно хотелось, чтобы в доме Божьем было сухо и тепло. Но не успел он дойти до алтаря, как зычный голос отца Всеволода разнёсся над поляной:

– Михаил! Выходи!

Он вытер руки о тряпку, поправил куртку и направился к выходу. И только распахнул дверь – сердце его остановилось.

Из красного «Ниссана», блестящего под дождём, как ягода, вышла женщина. Хрупкая, высокая, с аккуратной прической, будто сошедшая с обложки журнала. Она стояла и смотрела на храм, но взгляд её внезапно метнулся к двери. Увидела его – и замерла. Рука дрогнула, поднялась к лицу.

– Папа… – произнесла она так тихо, что казалось, это ветер шепнул сквозь деревья.

Михаил вздрогнул. На секунду он попытался шагнуть назад, скрыться за дверью, словно вернувшееся прошлое могло исчезнуть, если он закроет глаза. Но не смог. Она его видела. И он бросился к ней прямо в грязь, под колеса.

Он упал на колени.

– Прости меня, прости… – горло сдавило, слова ломались, вырывались с хрипом. – Сердце не на месте… Как я мог тебя выгнать? Как? Ты же моя дочь…

Она потянула его за руки, помогла встать. Обняла. Крепко. Словно не было этих лет, этих обид, этих ненаписанных писем.

Из машины выглянула рыжая голова с веснушчатым лицом — маленький мальчик, с любопытством глядевший на происходящее.

– Мама, тут красиво.

Михаил, всё ещё растрясённый, обернулся.


– Дина… кто это?
– Внук твой, Миша, – улыбнулась она, и в этой улыбке было больше прощения, чем в тысячах слов.

А чуть поодаль, опираясь на капот своей старенькой «десятки», стоял отец Всеволод и ухмылялся в густую бороду. Он-то знал, как всё началось. Как месяц назад, воспользовавшись старыми связями из времён службы в правоохранительных органах, нашёл эту женщину в Москве. Как уговаривал её приехать, объясняя, что отец её уже не тот, кого она помнит. Как каждый раз получал одно и то же: «Вы не знаете, каким он был. Он меня выгнал. Он не любит меня».

Только после одного видео, того самого, где Михаил шептал перед алтарём: «Пусть будет здорова и счастлива… Прощения бы у нее попросить… да не могу», она смягчилась. Приехала. Именно сегодня – в день рождения своего отца.