Голубь

В номере под скосом крыши было одно окно – в самое небо, маленькое, квадратное, обращённое к небесам, и Максу казалось, что это не окно, а глаз, смотрящий с неба, глаз, который видит всё, что происходит внизу, в тесной клетке их отпуска, глаз, который не моргает и не отводит взгляда.

По вечерам, когда солнце уже уползало за горизонт, как уставший путник, к окну прилетали голуби, они садились на карниз, прижимались грудью к стеклу, и их шеи, переливающиеся бензиновыми бликами, извивались, будто змеи, заворожённые чужой жизнью, и тогда начиналось неприятное курлыканье, низкое, словно кто-то давится в темноте, звук, шёл не из горла, а изнутри, из глубины груди, из пустоты между рёбрами, и Макс замирал, чувствуя, как по коже ползёт холод, как будто каждый звук впивается в него, как коготь.

Он чувствовал их взгляды – не глазами, а всем телом, всей плотью, как если бы кожа стала чувствительной к присутствию, и знал: они смотрят не просто так, они считают его дыхание, запоминают ритм сердца, сравнивают его с собой, он был чужой, но уже не совсем, как будто он уже в процессе превращения, и от этого ужаса становилось трудно дышать, как будто воздух в комнате сгущался, превращаясь в пыль.

Он закрывал ставню – тяжёлую, деревянную, как крышку гроба, и воздух тут же становился душным, как в бане. Жена спала, положив руку на его грудь, но он не мог, он лежал, слушал, как пульсирует кровь в висках, и ждал, а потом провалился в тяжелый сон, в котором он уже не Макс, а птица, не человек, а существо с костями, полыми, как трубки, с перьями вместо волос, с клювом вместо губ.

Он летел над городом, над крышами, над узкими улочками, где люди казались муравьями, а их голоса – шелестом бумаги, он искал хлебные крошки у фонтана, кидался на них, как одержимый, и чувствовал, как клюв щёлкает по камню, он видел её – серебристую, с переливами на шее, как у радуги, – и влюблялся, влюблялся по-голубиному: трепетно, ритуально, с распушёнными перьями и танцем на месте, и в этот миг он был счастлив, как никогда в жизни.

Но в самый пик – когда клюв касался клюва, когда мир сужался до одного взгляда, до одного сердцебиения, – он просыпался, сердце билось, как будто хотело вырваться, по спине тек ледяной пот, в комнате стояла тишина, но он знал: они там, ждут, знают, что он почти стал одним из них, что он уже не может вернуться.

Обратно он летел в самолёте, прижавшись лбом к иллюминатору, за стеклом — бесконечность, облака, как замёрзшие волны, и вдруг — мелькнула тень, крыло, нет, голова, клюв, глаз, чёрный, блестящий, как пуговица на манжете: голубь, летит рядом с самолётом, на высоте десяти тысяч метров, смотрит прямо на него. Макс сжал подлокотники, а жена засмеялась: «Голуби не летают так высоко, глупый», но он видел, он знал, это был он – тот, что смотрел в окно, тот, кто ждал, кто знал, что Макс не сбежит.

Теперь он в клинике без окон, с белыми стенами и ровным светом, с железной дверью, которая защищает его от мира. Макс сидит на койке, спиной к стене, не отводит взгляда от окошка, и знает: за ним – не человек, там глаз, огромный, неподвижный, блестящий, глаз голубя, он смотрит, считает, ждёт, когда Макс сломается, когда сдастся, когда примет своё тело – пернатое, лёгкое, свободное.

Но Макс больше не боится, теперь он хочет, чтобы это случилось, чтобы кости стали полыми, чтобы кожа превратилась в перья, чтобы сердце забилось в два раза быстрее, он хочет выйти из тела, как из старой одежды, и взлететь, не от страха, не от бегства, а чтобы наконец увидеть город с той стороны, чтобы понять, что значит быть тем, кого он так боялся, чтобы влюбиться – по-настоящему – в серебристую голубку у фонтана, чтобы стать частью неба, чтобы перестать быть тем, на кого презрительно смотрят, и наконец стать тем, кто смотрит сверху вниз.

Он закрывает глаза, и уже чувствует, как под кожей шевелятся крылья, как лопаются мышцы, как ломаются плечи, как воздух в лёгких становится легче, чище, как будто он уже не дышит, а парит, и в этом парении – единственная правда, единственная свобода, единственная возможность быть собой, кем бы он ни стал.