Прогулка

На краю бескрайнего Ладожского озера раскинулась уютная шхера, словно природа специально создала этот уголок для умиротворения души. Золотистый песчаный берег мягко обнимал кристально чистую воду, играя солнечными бликами в полдень и отливая медью на закате.

Ряды скромных деревянных домиков, посеревших от времени и прикосновений ветра, жмутся друг к другу у самой кромки воды. Их покатые крыши пережили сотни ветров, а из печных труб то и дело поднимаются тонкие струйки дыма, разнося по округе аромат дровяного очага. Это самая окраина Лахденпохьи.

Длинный причал, сложенный из потемневших от воды досок, протянулся далеко в залив. В прошлом году его отремонтировали – свежее дерево ещё не поменяло оттенок, выдавая места латок. Здесь покачиваются на волнах лодки всех мастей и размеров – от маленьких одноместных «Казанок» до внушительных катеров. Моторы сверкают хромированными деталями: старенькие «Вихри» соседствуют с современными «Меркуриями», каждый со своим характерным звуком и историей.

На краю причала неторопливо покачивался на волнах дебаркадер – плавучий домик с причудливой баней на борту. Это сделано для приезжих: у каждого местного есть баня. Дымок из печной трубы спиралью поднимался в небо, обещая после холодного купания в озере согреть и прогнать любую усталость.

Стройные сосны, словно верные стражи, обрамляют эту картину, наполняя воздух терпким смолистым ароматом. Их ветви шепчут древние истории, наблюдая десятилетиями, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая водную гладь в багряные тона.

В этой гармонии природы и человеческого жилья чувствуется особая магия – та самая, что заставляет забыть о городской суете и раствориться в простых радостях жизни: плеске волн, шелесте листвы и мерном покачивании лодок на воде.

Шурша шинами, с горы к берегу сползла старая «Тойота Хайсе». Из неё лихо выпрыгнул крепкий мужчина в тёплой куртке и шапке. Хотя стоял июль, температура не поднималась выше двенадцати градусов днём.

– Пётр Иванович, снова в поход? – Из будки вышел охранник, держа в руке походный стакан, из которого пахло свежим кофе.

Под ногами его болтался рыжий котяра с настолько наглой мордой, что каждый хотел сразу или угостить его сметаной, или отдать часть улова.

– Барс, не мешай, видишь, занят я. – Мужчина пододвинул кота ногой, чем вызвал недовольное мяуканье. – Помочь вам чем-то?

Пётр Иванович покачал головой, в свои шестьдесят он спокойно мог наколоть половину грузовика с дровами, которые ему привозили для бани.
– Туристов сегодня катаю, как обычно.

Охранник закивал и посмотрел на зеркальную гладь бухты – здесь почти никогда не было ветра, поэтому казалось, что озеро приглашает в гости. Местные знали, что это не так: выйдя из Якимварского залива, можно испытать гнев древнего божества, которым считали Ладогу.

Новенькая серебристая «Черри» практически на брюхе сползла с горы, буксанула пару раз в песке и замерла. Из неё выбрались четверо: два парня и две девушки. Они были одеты в лёгкие футболки и узенькие джинсы, в которых, казалось, невозможно сделать и шага, а передвигаться надо скачками, сильно отталкиваясь ногами от земли.

– Вы Пётр? – спросил один из них, в модной кепке LV и чёрных очках, которые ему абсолютно не подходили.

– Я. Через пять минут можем отправляться, – ответил тот. – Лодка – дальняя справа, «Малыш» называется.

– Дедуля, это не «Казанка» случайно? – захохотал второй парень.

Пётр Иванович поморщился, он не любил такие шутки, повторяющиеся раз за разом. Его бизнес процветал – практически каждый день кто-то заказывал прогулки по озеру через фирму, на которую он и работал.

– Дэн, сфоткай меня на берегу, – одна из девушек нетерпеливо дёрнула спросившего за плечо. – Какая разница, казанка не казанка? Ты что, не катался на лодках? Трясёт и тошнит, ничего нового. Не знаю, зачем согласилась.

– Маша, ты обещала потерпеть лодку, а я обещал терпеть твои бесконечные съёмки – тут, там, уже «ВКонтакте» пухнет от твоих сторис, раз в пять минут пилишь. – Дэн легко прошёл по песку и поднялся на причал. – Пойдём, а то без нас корабль уйдёт.

Пётр Иванович деловито достал из багажника две канистры бензина и понёс в катер. Это был Silver Hawk HT 540 длиной больше пяти метров, алюминиевый, с компасом, эхолотом, закрытым носом и печкой на борту – подарок от его друга детства.

***

Четыре года назад утром в калитку дома Петра Ивановича кто-то постучал. Да не просто, а секретным стуком – один раз, тишина, а затем дважды. Мужчина не поверил своим ушам: в детстве его так вызывал закадычный друг Лёнька. Накинув ветровку, он вышел. На улице стояли две чёрные машины, вокруг толкались суровые люди в чёрных костюмах и белых рубашках. А у забора стоял Лёнька. Вернее, Леонид – называть детским именем человека в дорогом костюме, золотых очках язык не поворачивался.

– Пекка, вылезай! – закричал тот, когда увидел вышедшего из дома.

– Леонид! Ты! Сколько лет!

– Что ты так официально? Вырос и всё? Забыл наши приключения?

– Ну, ты вот каким стал! Леонид, как там тебя? В Москве?

– Это, а-а, – представительный мужчина махнул рукой, – работа такая. Я на пару часов заехал, узнать, как ты. Да к родителям на кладбище.

Друзья проговорили часа три за чаем, пока помощник, стоявший на улице, не принёс ему телефон. Леонид подобрался, взял трубку и вышел. Через две минуты они крепко обнялись, а затем чёрные машины покинули улицу.

А спустя два дня Петру Ивановичу привезли катер. Деловитые люди с московским выражением вечной озабоченности на лице уточнили, куда выгрузить подарок. Жена Петра Юлия Васильевна всхлипнула и забегала – она всегда так делала, когда переживала.

– Какой подарок? – уточнил мужчина.

– Вот документы, письмо, на эвакуаторе подарок стоит. Надо бы его сразу в воду, думаю. – Помощник в чёрном костюме выдал конверт. – Я по карте нашёл причал, но нас туда не пустили. Охранник прямо цербер, встал перед машиной, проехать не дал.

– Ка-а-а-атер, – прошептал Пётр Иванович, открывая письмо.

В нём было написано: «Пекка, катайся за двоих. Привет Ладоге, помнишь мыс? Если бы не ты, ничего бы не было».

Пока катер спускали на воду, Пётр вспоминал конец семидесятых, как они, увлечённые радио, выучили морзянку, собрали приёмник и перекидывались радиограммами. Оттуда и стук пошёл: один раз, тишина, а затем дважды – буква Л, первая буква имени друга. В тот день они собрались смотреть испытания подводных лодок, для чего с вечера из дома было утащено шесть клубней картошки, половина каравая чёрного хлеба, соль и алюминиевый чайник, в котором планировалось заварить чай, бережно спрятанный в носовом платке. Для похода у друзей имелась старая карельская лодка, подаренная Петьке его дедом с условием, что ребята её починят. Целый месяц они смолили, затыкали щели, красили и шлифовали лодку-карелку, пока она не стала самой красивой в посёлке.

Широкая, устойчивая, как деревянная ладья с разваленными бортами, шестиместная лодка стала верной спутницей для друзей. Её нос гордо задирался к небу, а корму украшала скромная площадка, на неё полагалось крепить мотор. Внутри всегда жил черпак – верный спутник каждого плавания. Будь то дождевая вода или случайная течь, он терпеливо ожидал своего часа, чтобы избавить лодку от лишней влаги. Местные знали: даже самая надёжная деревянная лодка рано или поздно попросит вычерпать пару-тройку литров воды.

Отчаливание превращалось в маленький ритуал: один, обутый в резиновые сапоги, отталкивался от берега, остальные, в лёгких кроссовках, рассаживались по местам. Вёсла, погружаясь в воду, создавали единый ритм, а широкие борта уверенно встречали любые волны – будь то прямая атака или коварный боковой удар.

Низко сидящие борта почти касались воды, делая лодку частью озера. Она не просто плавала – она жила в нём, чувствовала каждое движение волн, каждый порыв ветра. И когда ребята возвращались домой, она снова переворачивалась на берегу, отдыхая до следующего дня, следующего приключения среди бескрайних карельских просторов.

Потрясающая устойчивость и скорость – вот основные характеристики карельской лодки, которая называлась куйтовкой, сямозеркой, в зависимости от географического положения. На таких лодках карелы ходили по Свири до Петербурга, загрузив их дарами севера: икрой, сигами, шкурами и диким мёдом. Сейчас уже не осталось лодочных мастеров, поэтому стараются беречь и ухаживать за лодками-карелками.

В поход вышли утром, выгребая по тихой воде залива. Лёнька, указав на мыс, предложил залечь там, посмотреть испытания, а затем пообедать и половить рыбу. Пётр же, окинув огромную скалу взглядом, замотал головой и предложил небольшой островок напротив. На том и порешили. Привязав лодку, чтобы её не унесло волнами, ребята залегли на тёплый от солнца гранит и принялись ждать. Вдалеке послышался клёкот дизеля: небольшая лодка 615-й серии шла, выставив хищную рубку над водой.

– Красивая, – протянул Лёнька.

Петя следил за ней, она сбросила скорость, развернулась, и он увидел две белых полосы, которые направились от неё к мысу, где они планировали сидеть.

– Торпеды! – крикнул он.

Огромный гранитный берег с боровшимися за жизнь на его впадинах соснами внезапно сложился и ушёл под воду, оставив рану, которая так и не заросла за следующие годы.

– Быстро в лодку, волна, – только и успел крикнуть он, как огромный язык воды направился в их сторону.

Лодка закачалась, а Петька понял, что их накроет, так как они привязаны к дереву. Быстро достав из кармана ножик, он начал пилить верёвку, Лёнька уселся на вёсла, готовясь отгребать. Волна накрыла их с головой, заставив задохнуться, однако верёвка сдалась, а лодка дерзко вынырнула из плена вод и закачалась на поверхности.

Петька схватил черпак и начал выгребать налившуюся воду, а Лёнька старался поставить носом к волне, чтобы их не перевернуло.

– Семь, восемь, девять, – шептал он, как матрос на корабле в бурю. – Всё вроде, прошло.

Подводная лодка, развернувшись, ушла, а ребята сидели и смотрели на остатки скалы.

– А если бы мы там сидели? – протянул Лёнька.

Всё это Пётр Иванович вспомнил, пока проверял уровень бензина, устанавливал принесённые канистры и выдавал пассажирам спасательные жилеты, в которых они стали похожи на апельсиновые чупа-чупсы, которые так любил его внук Пётр Леонидович. Сына своего он называл в честь друга, Леонидом, а внука называли в честь его. Иногда он приезжал к деду – в чёрной форме Кронштадтского кадетского корпуса, осматривал катер, просил пустить его за руль, а потом заверял деда, что вернётся, когда вырастет. Бабушка в этот момент пускала слезу, а он сам только крякал.

***

– Дедуля, а что вы так улыбаетесь? – вопрос того, кого называли Дэн, застал его врасплох.

– Вспомнил детство, – ответил Пётр Иванович. – Готовы? Мне нужен доброволец – катер нужно оттолкнуть.

– Вам надо, вы и толкайте. Да, Платон? – снова резкий голос Дэна, похожий на вскрик чайки, которая упустила рыбу.

– Я могу, только что делать надо? – сказал второй парень.

– Платон, ты толкай, а я снимать буду, – проворковала его подруга Алиса, одетая в белоснежную лёгкую курточку.

Ни один из компании не подумал, что на озере всегда холодно.

Катер мягко, почти неслышно отвалил от причала, покачиваясь на мелкой ряби. Платон, запыхавшись и задев борт коленом, спрыгнул внутрь, едва не сбив Машу с ног. Та пискнула, ухватившись за поручень, а Дэн уже достал телефон – снимать начало приключения. Пётр Иванович, не обращая внимания на суматоху, уверенно взял штурвал и вывел катер в пролив между первыми островами.

Вода здесь была тихой, как масло, но уже чувствовалась её глубинная игра – Ладога никогда не замирала полностью. Один из пассажиров, тот самый парень, что спросил про «Казанку», внезапно обернулся:

– Дедуля, поднажмите! За нами погоня!

Пётр Иванович даже не дёрнулся. В зеркало он видел: широким веером по водной глади скользили несколько белых катеров с характерными полосами ГИМСа. Они двигались чётко, будто по расписанию. Старик усмехнулся уголком рта, потянул ручку газа назад и дал слабый поворот вправо.

– Это не погоня, это служба, – сказал он, пропуская инспекционные суда. – Раньше всех встали, как обычно.

Катера проскользнули мимо, чуть покачиваясь на волне, и вскоре исчезли в дымке утреннего света. Пётр Иванович снова набрал ход, и «Малыш» уверенно вошёл в шхеры.

Теперь берега стали совсем другими. Не деревянные домики и песчаные косы, а каменные стены времени, словно высеченные самой историей, острова вырастали прямо из воды, их контуры были суровыми и величественными, будто древние сторожевые башни, охраняющие покой Ладоги.

Гранитные скалы, покрытые лишайником и тёмными полосами высохшей воды, возвышались над поверхностью озера. Некоторые из них казались разрушенными за;мками, другие напоминали исполинские плиты, торчащие вертикально из толщи воды. Трещины в камне были глубокими и мрачными, как будто внутри этих островов жили свои тайны – те, которые не рассказать никому.

На этих самых трещинах, где даже ящерица могла бы потерять равновесие, цеплялись сосны. Не просто росли – боролись за жизнь. Кривые, перекошенные ветром, с корнями, впившимися в щели, точно пальцы старого рыбака в канат, они стояли, как часовые, не знающие покоя. Хвоя у них была плотной, почти сизой, а ветви – скрученными годами одиночества и непрекращающихся бурь. Порой одна такая сосна стояла на самом краю скалы, словно ждала кого-то. Иногда целые рощицы цеплялись за плоские участки гранита, будто случайно занесённые сюда ветром, который потом решил оставить их здесь навсегда.

Воздух стал другим – холоднее, чище. Он пах водой, камнем и смолой. Изредка доносилось эхо от собственного голоса. Где-то внизу, под килем, шуршала волна, тёршаяся о лодку.

– Как будто мы в другом мире… – прошептала девушка в белой курточке, прижимая руки к груди.

Действительно, Ладога менялась. Здесь, среди шхер, она открывала себя не сразу – только тем, кто готов был слушать, наблюдать и понимать, что красота не всегда мягкая. Иногда она острая, как край скалы, и непреклонная, как сосна, растущая на граните.

Катер мягко скользил по воде, оставляя за собой белую полосу. Сначала туристы не замечали ничего вокруг – каждый ушёл в свой экран: кто снимал видео для сторис, кто проверял почту, кто просто пролистывал ленту, прищурившись от бликов на воде.

Пётр Иванович молча держал курс, время от времени корректируя движение штурвала или поглядывая на эхолот. Он знал Ладогу как свои пять пальцев – каждую шхеру, каждый подводный камень, каждый поворот ветра. Здесь нельзя было расслабиться. Озеро не прощало невнимательности.

Сначала они плыли вдоль берега, где острова были ещё привычными – с местами кострами, догорающими после ночного отдыха. Но чем дальше углублялись в шхеры, тем больше исчезали всякие следы цивилизации. Остались только скалы, сосны и тишина, разрываемая лишь плеском воды да хриплым криком чаек.

Маша первой опустила телефон.

– Дэн… – начала она, но не договорила. Вместо этого просто посмотрела на него.

Тот в свою очередь перестал тыкать в экран своего смартфона и тоже оторвал взгляд от него. Где-то далеко, за поворотом, показалась узкая полоска воды между двумя гранитными стенами, напоминающая вход в потайную долину.

– Что это? – спросила девушка в белой куртке, указывая на скалу, обвитую корнями старой сосны. Той самой, что выглядела так, будто веками ждала кого-то.

– Это камень «Жди меня», – ответил Пётр Иванович. Так его назвали ещё в старые времена. Не в девяностых, как некоторые думают, а гораздо раньше. Говорят, здесь жила пара – молодые, влюблённые до беспамятства. Он был рыбаком, она – дочкой лесника. Всё у них было: тишина, вода, сосны вокруг и вечера у костра. Но однажды началась война. Парня забрали на фронт, а перед этим он обещал вернуться. Перед самым отъездом они пришли сюда, на этот самый мыс, и он пообещал ей:

– Стоит мне вернуться, я сразу приду сюда. Буду ждать тебя. А если ты придёшь первой – жди меня. Где бы мы ни были, пусть этот камень станет нашим знаком.

Она обещала ждать. Каждый день ходила сюда, садилась на край скалы и смотрела на воду, словно могла разглядеть среди волн его силуэт. Год прошёл. Потом второй. Третий. Она не выходила замуж, не забывала, не позволяла себе даже мечтать о другом. Только сидела и ждала.

А он… он писал письма. Одни и те же строки почти каждый месяц: «Я жив. Я помню. Я вернусь. Жди меня». Но письма шли долго, а потом вовсе перестали. Она всё равно приходила. Даже когда вокруг уже не было войны, когда деревня снова запела песнями, а другие женщины начали смеяться и гулять под луной – она всё сидела и ждала.

Люди говорили, что она сошла с ума. Но кто-то видел, как она шепчет что-то камню, будто просит его стоять за двоих, пока её любимый в пути. И вот спустя много лет – никто уже не считал годы – к берегу пристал катер. Из него вышел старик. Усталый, седой, но с глазами, полными боли и надежды. Он медленно поднялся на скалу… и увидел её. Она сидела там, как всегда. Почти совсем седая, согнувшаяся, но всё та же.

– Я пришёл, – сказал он.

– Я знала, – ответила она. – Я ждала.

Тогда люди и назвали этот камень «Жди меня». Ради любви, которая не исчезает даже тогда, когда время забирает всё. Те, кто проплывают мимо, невольно останавливаются, потому что чувствуют: здесь, на этом камне, когда-то ждала любовь. И может быть, до сих пор ждёт.

Тишина легла между ними, плотная и тёплая. Больше никто не доставал телефоны. Прошло почти два часа. Катер проплыл через узкий пролив, где вода казалась зеленоватой, почти стеклянной. Потом миновал группу островов, где у каждого был свой характер: один порос елями, другой был полностью покрыт лишайником, третий имел вид перевёрнутой лодки, словно застывшей в момент опрокидывания.

В какой-то момент Дэн спросил:

– А можно приткнуться где-нибудь и просто… постоять?

Пётр Иванович удивлённо взглянул на него, но кивнул и направил катер к одному из маленьких островков, где среди камней росло несколько сосен и была ровная площадка, покрытая мхом. Они причалили, вышли на берег. Никто не говорил. Слышно было только шаги по камням да шорох иголок, которые шевелил ветер.

Маша присела, провела рукой по мху.

– Я раньше думала, что красота – это то, что можно сфоткать, – тихо произнесла она. – А теперь понимаю, что есть вещи, которые просто нужно почувствовать.

Дэн кивнул, смотря вдаль.

– Я забыл, как это – быть тут и сейчас. Без уведомлений, без комментариев, без лайков. Просто быть.

Белокурая Алиса, которая всё время снимала, положила телефон в карман.

– Я записала всего пару клипов. Хотела больше, а потом поняла: если я всё время буду снимать, я не проживу этот момент. Я просто его потеряю.

Пётр Иванович сидел на камне. Он не торопил их, так как знал: такие минуты важнее любого маршрута.

Когда они вернулись на катер, никто не спрашивал, когда обратно. Наоборот – казалось, все хотели бы остаться здесь подольше.

Обратный путь был другим. Более тихим, более осознанным. Солнце уже поднялось выше, окрашивая воду в ярко-золотые оттенки. Небо стало глубже. Воздух – плотнее. А когда причал наконец появился перед ними, с потемневшими досками и запахом воды, никто не спешил уходить. Все задержались на борту, как будто не хотели возвращаться в тот мир, где всё быстро, шумно и поверхностно.

– Спасибо, – сказал Дэн.

Это прозвучало просто, но искренне.

– Вы молодцы, – улыбнулся Пётр Иванович. – Многие приезжают сюда и остаются такими же, как были. А вы… вы услышали Ладогу.

Они сошли с катера, но уже другими людьми, не такими, как прибыли: спокойнее, чувствительнее, как будто озеро оставило в них частицу себя – ту, что не увидишь на фото, не запишешь на видео, но можешь сохранить внутри навсегда.