Два шага до счастья

С утра в южнокарельской деревне Кашканы кипела жизнь. Сидевший на цепи во дворе Марфы Николаевны пёс Тузик, которого она иногда ласково называла Кутузик, весь извёлся от лая.

Он потерял глаз в битве с медведем, куда его и ещё пятерых карельских лаек взял ныне покойный муж старушки Пекка Иванович. Шкура медведя до сих пор лежит на диване в доме, а Тузик стал отличным сторожевым псом. Его квадратная фигура, крепкая грудь и рыжая шёрстка наводили ужас на окрестных котов, собак и недругов, пару раз пытавшихся совершить налёт на огород. Разорванные штаны одного из неудавшихся грабителей пёс хранил закопанными рядом с будкой в качестве трофея.

В калитку просочилась невысокого роста девушка и крикнула:

– Баба Марфа, вы же сегодня в город идёте? Отцу лекарства выписали, принесёте? Я сразу деньги отдам.

Из дома вышла старушка в нарядном платье синего цвета с кружевным белым воротником, который она сплела в свободное время. На крыльце грелся кот Конди такого же оттенка, как и Тузик, мужики в деревне шутили, что эти животные – братья. У кота была настолько нахальная морда, что продавщица в сельпо выдавала ему сметану по первому же требованию, а деревенские пацаны жертвовали первую выловленную за день рыбу. Считалось, что в этом случае будет хороший клёв. Конди, что по-карельски означает «медведь», как будто нехотя брал сверкающую плотвичку и деловито шёл с ней к будке с собакой, с которой делился добычей.

– Оленька, так я уже собралась, заказы приняла. Выхожу, через часик вернусь, всё принесу, – сказала Марфа.

– Спасибо, спасёте прямо, – поблагодарила её девушка, отдала список и деньги и ушла.

Каждый в деревне знал, что баба Марфа по вторникам и пятницам ходит в город, откуда приносит колбасу, свежий творог и молоко, лекарства. Может захватить что-то под заказ, но не очень большое.

Деревню от Петрозаводска отделяло около ста километров, однако до шоссе шла десятикилометровая грунтовка, которая была настолько плоха, что дорога превращалась в адскую пытку. Мужики на машине попадали в город за два с половиной часа. Марфа Николаевна управлялась за час: туда, обратно и время на покупки.

– Ишь, ведьма, – ухмылялся глава сельсовета, вынимая изо рта длинную саамскую трубку, которая досталась ему ещё от отца.

– Да как пить дать ведьма, – хмыкал Мика, таща выловленных в речке сигов на шоссе для продажи.

Баба Марфа загадочно улыбалась и уходила в лес, чтобы через час вернуться с продуктами домой.

***

– Мне нужен материал, интересный материал для газеты! – кричал главный редактор на корреспондента. – Я не могу пускать в печать твой бред про найденных собак-оборотней, про поиски лох-несского чудовища в реке Шуя, про новые вулканы в Карелии. Вот как хочешь, к четвергу следующему неси статью, иначе уволю! Думаешь, никто не знает про твои походы в бар? Я не могу держать в штате журналиста, который выходит из запоя только ради того, чтобы попросить денег. Понял, Анатолий? В себя приходи и неси мне сюжет!

Усталый мужчина с чёрными кругами под глазами и красным носом профессионального алкоголика кивнул и вышел из кабинета главреда. Секретарша хмыкнула, глядя на него: он потерял смысл жизни после ухода жены, при которой и начал злоупотреблять, а потом и совсем скатился.

– Интересную новость я ему где возьму? В баре? Или на дне стакана? Я пока больше никуда и не хожу, – посетовал он.

Девушка улыбнулась и пожала плечами.

Выйдя на улицу, Анатолий Сергеевич Стрекотов оглянулся, посмотрел под ноги, не валяется ли случайно на асфальте под ногами какой-то сюжет, который он бы так и назвал – «завалящимся». Не увидел ничего, кроме пары своих вычищенных до блеска ботинок – лучшая привычка, которую журналист приобрёл за время службы в рядах вооружённых сил. Над Петрозаводском светило яркое северное солнце, Анатолий прищурился на него и кивнул, как будто получил ответ на поставленный вопрос. Ноги сами понесли его в бар «Берлога», где он имел открытый кредит, так как за стойкой находился его брат Сергей.

***

В баре ещё было тихо, люди не закончили рабочий день, а те, кто пришёл с утра, уже успели уйти домой спать.

– Налей как обычно, – кивнул Анатолий брату. – Хотя стой, кофе дай пока.

За стойкой сидели двое мужчин и пили чай. Один рассказывал другому какие-то деревенские истории – так задорно, что журналист заслушался.

– Вот и говорит мне один из пряжинских, что я к его жене приставал. А я, как пить дать, не то что не приставал, так даже не знаю, как его баба выглядит. Попросил показать, какая она, красивая или нет. А он нависает надо мной, опёрся, идиот, на стол. Я ел блины и думал: вот бы успеть доесть, вкусные, с мёдом. Закончил с едой и стол перевернул прямо на него.

– И чё? – спросил второй.

– Очухался, когда меня мой дружбан по плечу хлопает и говорит: отпусти его, отпусти. А я, оказывается, руку этого мужика прижал к столбу и ломаю. Так что, можно сказать, морок на меня оборотнический нашёл.

– Хорошая история, а мне вот говорили про ведьму. В Кашканах живёт. В Петрозаводск пешком ходит – за час туда и обратно.

– Иди ты! – сказал первый, допивая чай.

– Да как пить дать, сам видел. Ушла бабка в лес, через час вернулась с продуктами.

Тут Анатолий встрепенулся и влез в разговор:

– Вы ведьму лично видели? Или это из серии рассказов о рыбалке? Я наслушался таких уже. Один заливал, что щуку он поймал с дом. Потом из черепа курятник сделал.

– Слышь, мужик, не веришь, не лезь, – заявил один из мужчин. – Я лично знаю, в Кашканах мой брательник живёт, Санька. Передаёт иногда баба Марфа от него письма.

– Кашканы, значит? Отлично-отлично, – зашептал журналист, допивая кофе.

***

На входе в гаражный кооператив сидел чёрный кот. Когда журналист поравнялся ним, он начал умываться, а затем просто ухмыльнулся и помахал ему лапкой. Мужчина закрыл глаза, а когда открыл, на месте кота был обыкновенный камень.

– Чего только не привидится, точно надо пить бросать, – прошептал журналист.

Старая «Нива» Анатолия пылилась в гараже, за руль он давно не садился. Похвалив себя за то, что не выпил сегодня ни капли, решил сразу ехать в деревню.

Машина поворчала и не завелась. Он посмотрел на датчик топлива – стрелка грустно лежала на нуле.

– Бензин, нужен бензин! Командировочные! Пойду выпрошу у главреда, точно даст.

В редакции уже было пустынно, когда Анатолий вбежал в кабинет начальника и с ходу крикнул:

– Сюжет будет, командировочные выпишите! Бензин! Поеду в деревню.

– Куда ты поедешь? – Главный редактор снял очки, пожевал дужку и уставился на журналиста. – В деревню, в глушь, в Саратов к тётке? Трезвиться тебе надо. Срочно! Хочешь, дам номер нарколога? Хорошего. На дом выезжает.

– Выпишите командировочные, не пожалеете, сюжет – бомба-ракета-петарда! Пожалуйста.

– Ладно, учти, последний раз. Не будет сюжета – ты здесь больше не работаешь! – смилостивился главред, выдавая ему командировочное удостоверение и деньги.

***

Дома Анатолий посмотрел на себя в зеркало и понял, что ехать в ночь он не хочет. В сорок лет становится важным качество сна, любимая подушка звала и манила. Кинув в сумку костюм «Горка», который ему подарил друг-военный, пару резиновых сапог, перцовый баллончик от собак и медведей, он поставил телефон на зарядку и лёг спать.

Снились ему болота. Он шёл по ним, собирая морошку, которой было так много, что у него разбегались глаза. Рядом шла его бывшая жена Таня, такая, какой он запомнил её в их первую встречу: светлые волосы растрепались, с синим платьем играл ветер. Она что-то рассказывала и брала его за руку.

– Два шага до счастья, – услышал Анатолий её голос. – А ты всё потерял.

Проснулся он резко оттого, что его кто-то толкнул. Домашних животных у него не было, землетрясений в Петрозаводске не случалось. Часы показывали пять утра, рассвет уже вовсю разгонял новый день и отправлял белые ночи гулять до вечерней зари.

– Поесть надо, – сказал Анатолий себе, бредя в ванную.

После гигиенических процедур он почувствовал себя лучше, однако где-то внутри сидел гад, предлагающий сходить сегодня в бар, а уже завтра, в воскресенье, ехать с утра.

– Едем сейчас! – Анатолий решительно стукнул по столу рукой, оделся, взял сумку и вышел.

***

В гараже была канистра, её он и заполнил на заправке и притащил на себе.

– Стареешь ты, Толя! Надо в форму возвращаться! Вот сейчас статью напишу и в зал пойду, на фитнес. Может, даже в бассейн. И пить завяжу, точно завяжу.

– Толяныч, ты ли это? – услышал он голос соседа по гаражу. – Куда в субботу-то? И на машине? Я тебя давно таким сосредоточенным не видел, пить бросил? А у меня есть. Будешь?

– Дела у меня, Сеня, никакой выпивки, поеду я в деревню.

– Деревня – это завсегда верно, свежий воздух, молоко, самогон чистый, как небесная слеза. На рыбалку сходи с местными, они тебе ушицу по-карельски сварят. Я бы сам поехал, бросил всё и поехал. Два шага до счастья, грибы-ягоды.

– Как ты сказал? Два шага? – переспросил Анатолий.

– Точно. Может, на ход ноги хотя бы? – жалобно сказал сосед.

– Нет, у меня до увольнения один шаг остался. Надо ехать.

Перелив бензин из канистры в бак, журналист завёл машину и направился к выезду из города. По радио играло что-то модное про океан и танцы, он прибавил звук и открыл боковые окошки, чтобы было не так жарко. «Нива» стремительно бежала по шоссе, в неё врывались запахи летнего луга, сена, свежего асфальта и немного – счастья.

Завернув на заправку, Анатолий залил полный бак и решил выпить кофе.

Увидев разложенную на прилавке свежую выпечку, он не стал отказывать себе в удовольствии – купил сразу три кленовых пекана. Кофе показался очень крепким, поэтому журналист запил его апельсиновым соком, который был слишком сладким.

Эти перекосы в организме ему надоели, так что он просто сел в машину и сказал:

– Алиса, деревня Кашканы, маршрут.

– Маршрут построен, – заявил искусственный интеллект.

Вдоль дороги возвышались люпины, кое-где кидал пух иван-чай, а огромный борщевик грозил с высоты своего роста. Пару раз журналисту казалось, что на дороге кто-то голосовал, однако при ближайшем рассмотрении никого не было.

– Поверните налево, – скомандовала Алиса.

После поворота началась плохая дорога. Так он доехал до первой на маршруте деревни.

– Надо ноги размять, – заявил Анатолий, припарковался у магазина и зашёл внутрь.

Страдающая от жары и скуки продавщица вскинула на него взгляд. Увидев, что зашёл мужчина, она расправила плечи и положила на прилавок свою грудь пятого размера.

– Чего брать будете? Всё свежее и в холодильнике, – подмигнула она ему.

Журналист слегка растерялся: он не был готов к таким агрессивным ухаживаниям. А она продолжила:

– Надолго к нам? Я до семи работаю. Если жильё надо, у меня поживёшь, я покушать-постирать могу, всё что хочешь.

Тут она захохотала так, что все её тело заколыхалось, при этом грудь и сделанные по-модному губы колыхались отдельно, в своём ритме.

– Мороженое мне и шоколадку, – пискнул Анатолий, пытаясь сделаться как можно меньше.

– К бабе приехал? – Взгляд продавщицы перешёл в разряд «скоро гроза» и не сулил больше никаких радостей.

– Нет, в командировку. Статью пишу, – ответил журналист.

– Слушай, я тебе могу такого рассказать, на книгу хватит. Люська к трактористу бегала-бегала, а родила от фельдшера. Загадка? А вот и нет. У тракториста ещё Машка была. Люська узнала, промеж рогов ему закатала и ушла к доктору на психологический приём. А потом родила. Видишь, какая наука – психология. Фрейд это всё и Юнг. Я тоже ходила к доктору на эту самую психологию, но не родила, потому что Люська его охраняет и подглядывает во время приёма, чтобы он ни-ни. Он рад бы, да вил боится. Она ему так и сказала, что вилами в бок ткнёт. И ведь ткнёт, потому что у тракториста сотрясение мозга было, фельдшер лечит. Рука у этой бабы тяжёлая, она у нас завскладом работает. Слушай, а ты точно ко мне не хочешь? Посидим, поешь, а то вон худой какой, не кормит тебя твоя-то?

– Нет у меня никого, – брякнул Анатолий.

– Вот я и вижу, что нет. Брошенный мужик – он как пёс, некормленый, непоеный, без ласки пропадает. А я тут, в магазине, пропадаю.

Она захлюпала носом и вытерла лицо салфеткой, которую достала из кассового ящика.

– С тебя триста рублей, держи, лучшая шоколадка и мороженое, больше всё равно особо ничего нет.

Она выложила на стол товары.

– Платить как будешь? Наличными или картой?

– Картой, – ответил Анатолий.

– Не угадал ты, наличными. У меня терминал уже два месяца не работает, не едет ремонтник, представляешь? Один раз приехал, я его приголубила – всё, как отрезало.

Журналист кинул на прилавок деньги, схватил покупки и вышел на улицу, опасаясь, что с ним поступят точно так же.

Мороженое он съел сам, а шоколадку кинул в бардачок. Маршрут лежал через деревню по грунтовке.

Вдоль дороги бежала небольшая речка, вокруг стояли сосны. Лес был настолько прозрачный, что из окна машины Анатолий увидел подосиновик метров за пятьдесят. Показалось даже, что гриб помахал ему рукой.

– Грибы пособираю, проветрюсь, а то после крепкого кофе чего только не увидишь, – решил он, останавливаясь.

Надев резиновые сапоги, Анатолий направился за добычей. За час журналист собрал полный пакет белых и подосиновиков, подберёзовики и моховики он просто игнорировал.

Наконец Алиса отрапортовала, что они прибыли. Доехав до сельсовета, Анатолий вышел и направился к главе.

– Я из газеты, – заявил журналист, показывая удостоверение. – Заказ у меня на статью про ваш населённый пункт. Планирую пожить пару-тройку дней, где можно остановиться?

– Пожить хочешь? Так у кого хошь, все примут, – махнул рукой глава, очищая вяленого окуня, который пах так вкусно, что Анатолию сразу захотелось пива.

Он, отбросив эти мысли, ответил:

– Говорят, у вас тут бабушка есть, что в Петрозаводск ходит через лес. Мне бы с ней поговорить да сходить тоже. Возьмёт она меня?

– С бабой Марфой и говори, чего ко мне припёрся? – важно заявил глава, вытаскивая из рыбы икру. – Дом с зелёным забором, найдёшь.

Анатолий вышел на улицу и увидел в сторонке нужный дом. Подойдя к калитке, он услышал лай собаки.

– Тихо, Кутузик, опять кого-то принесла нелёгкая. Заходи, что смотришь, я ж не музей.

– Здравствуйте, баба Марфа. Я из Петрозаводска, журналист, мне бы пожить у вас несколько дней. – Анатолий решил сразу не раскрывать все карты.

– Пожить можно, отчего же не пожить. Денег не возьму, а по хозяйству помочь надо: картошку окучить, забор починить, сорняки выполоть да шланг посмотреть, что-то напор он никак не даёт, хоть тресни.

– Мне подходит, – согласился журналист.

***

Комната оказалась чистой и светлой, гора подушек, выстроенная пирамидкой, была накрыла кружевной салфеткой. На столе стоял портрет мужчины в пиджаке и с галстуком.

– Муж мой покойный, – сказала баба Марфа, кивая на фотографию. – Живи, сколько хочешь, ужин в семь вечера, завтрак в шесть утра. Потом в огород пойдём.

– У меня же грибы есть, – вспомнил Анатолий. – Пожарите на ужин?

– Отчего же не пожарить, коли грибы хорошие? – Добрая улыбка женщины, казалось, осветила комнату.

Получив пакет с грибами, баба Марфа споро начала их чистить.

– Набрал червивых и радуется, – вдруг сказала она. – Кто же так их собирает? Грибы слушать надо, идти туда, где хорошие растут.

– Как так – слушать? – заинтересовался журналист.

– А вот так, идёшь по лесу и слушаешь. Позовёт тебя твой гриб.

– Может, научите меня по лесу ходить? – вдруг спросил он. – Говорят, что вы тайные тропы знаете в лесу, напрямик ходите.

– Говорят, что кур доят, – заявила бабушка и замолчала.

После ужина, когда Анатолий, съев три тарелки картошки с грибами, еле двигался, Марфа Николаевна с хитрым прищуром сказала:

– Завтра в лес пойдём, в пять утра, пока никого нет. Посмотрим, как грибы тебя любят. А теперь спать иди, вон глаза уже сонные, как у кота после сметаны.

Мужчина вытянулся на кровати и не заметил, как уснул. Под утро на улице кто-то протяжно орал, и эти жуткие крики повторялись снова и снова. На часах было три утра, однако уже светало. В доме кто-то не спал: журналист слышал шорохи.

Босиком, в футболке и спортивных штанах он дошёл до кухни. Баба Марфа, как ему показалось, колдовала.

– Не спишь? Это Конди орёт, бесов кот. Уже вся деревня в его котятах, так нет, всё никак не успокоится. Обещала ему, что медведю отдам, но Туз заступается за него, собака. Сговор у них. Поэтому и терплю. Раз встал, умывайся иди, калитки буду печь. Ты в городе таких и не ел небось.

Анатолий вылил себе на голову ведро холодной воды из колодца, тут же почистил зубы. Над деревней стлался туман, из-за чего казалось, что она восстаёт из леса по воле колдуна. Где-то проорал петух, пёс в будке сладко зевал, явно считая человека сумасшедшим, ведь тот так рано вышел на улицу.

Из дома потянуло выпечкой. Журналист вернулся на кухню и получил в руки пустое ведро – надо было принести воды. Натаскав порядка двадцати вёдер в чаны, он сел за стол, где исходили паром ржаные калитки с пюре и грибами.

– Кушай, да в лес пойдём, а то все твои грибы соберут, – сказала бабушка.

– Если они мои, то кто их соберёт? – уточнил Анатолий.

– Леший соберёт и не отдаст, себе насушит.

***

В лесу мужчине стало нехорошо. Организм устал за два дня от здорового образа жизни и требовал срочно вернуть всё обратно. Он застонал, оторвал от сосны хвоинку и начал её жевать. Баба Марфа шустро собирала грибы практически из-под ног Анатолия, который их даже не видел.

– Не наступай, в лес пришёл, душой смотри, глаза тебе даны, чтобы за корягу не зацепиться и в болото не упасть. А грибы сердцем собирают, – наставляла его бабушка. – Опять белый пропустил, невнимательный какой. Так ты и жену упустил, потому что глазами смотрел, не душой.

– С чего вы решили?

– Вижу.

Набрав полное ведро, Марфа Николаевна споро припустила домой.

До вечера Анатолий успел выполоть все грядки, поправить стенку сарая, починить доску на крыльце. Обедом он был накормлен, а ужин осилить не смог.

– Иди погуляй, растрясись, – сказала ему бабушка, наливая себе третью чашку чая и отламывая от подаренной шоколадки кусочек.

***

На улице Анатолий сразу же был сбит велосипедистом, увешанным удочками.

– Куда прёшь? – заорал рыболов.

– Сам смотри, куда едешь! – огрызнулся журналист.

– Меня Микой зовут.

– Анатолий, журналист. Пишу статью про вашу деревню.

– Слушай, это ты по адресу. Пойдём на рыбалку? Посидим тихо на берегу, комаров покормим? – сказал вдруг велосипедист.

– А пойдём, – согласился Анатолий.

На берегу реки слышался комариный звон, в камышах плескалась щука в погоне за быстрым окушком. Солнце даже и не думало садиться, пытаясь немного греть.

Мужчина поставил донки , Анатолию был выдан спиннинг с наказом беречь его и оборонять от всех, кто на него покусится.

У Мики клевало всё время, у журналиста пару раз что-то стукнуло по леске, после чего даже не было поклёвок.

– А мы с бабой Марфой в лес за грибами ходили, – прошептал Анатолий.

– Это она может, ходит за тридцать километров в чащу, много всегда приносит, – согласился Мика.

– Как за тридцать? Мы час ходили, не больше.

– Она тропы знает, одна такая у нас.

– Может, меня научит? – вдруг сказал журналист.

– Тебя – нет. Даже нам не говорит.

***

Вернулся Анатолий в дом в пять утра. Мика звал его вечером посидеть с мужиками и поговорить, обещая выдать историй столько, что сточится карандаш.

Баба Марфа целиком и полностью поддержала идею идти спать.

– Позавтракаешь, как проснёшься, рыбачок, – сказала она.

Сон у журналиста был чуткий, он слышал, как всё время кто-то приходил, передавал списки и деньги. Поняв, что женщина собирается в Петрозаводск, Анатолий решил за ней проследить.

Вечером с мужиками он выпил. Показалось, не так много, как обычно, но утром ему было не по себе.

Баба Марфа оделась в красивое синее платье, взяла огромную сумку и вышла из дома. Он, быстро накинув костюм «Горка» и резиновые сапоги, направился за ней.

Она прошла по дороге и углубилась в лес. Мужчина шёл следом, стараясь не скрипнуть ни одним сучком, однако она его услышала и сказала:

– Настырный, значит. Раз такое дело, сумку поможешь донести.

***

– Ой, где был я вчера – не найду, хоть убейся, только помню, что стены с обоями, – надрывался приёмник голосом Высоцкого.

Анатолий открыл глаза – он лежал на кровати, на него укоризненно щурился с портрета покойный муж бабы Марфы. Голова болела так, что казалось, в ней кувалдами ремонтируют железнодорожный состав.

На кухне женщина пила чай.

– Что вчера случилось? – спросил он.

– Да кто же его знает, пришёл выпивши, лёг спать, – последовал ответ. – Чай пей, всё на столе, я к доктору схожу, спину тянет, – добавила она.

Анатолий сел на стул и взял в руку пакет с молоком. Машинально посмотрев на дату изготовления, он вздрогнул: та была вчерашней. Журналист нашёл свой костюм, валявшийся в углу, и сапоги, полностью вымазанные в болотной глине.

– Было или не было? Что случилось? – забормотал он. – Но молоко откуда? Как? Я весь в грязи, а она в платье красивом ходит. Невозможно. Я же не пил, точно не пил. И белой горячки у меня нет. Странные дела твои, Бог. Почему именно я? Кто я теперь? Избранный, как в матрице? Или я вышел из неё уже? Два шага, два шага всего до счастья, а я не знаю, как их сделать. Что такое первый шаг, а что – второй?

Он налил в стакан молоко и выпил. Холодная жидкость прокатилась по пищеводу и легла тяжёлым комом в желудок.

– Дорога, путь. Если я пойду вперёд, то где-то выйду.

Он быстро оделся, схватил рюкзак и направился в лес по дороге. Через полчаса он решительно свернул на тоненькую тропочку, показавшуюся ему надёжной. Так он и шёл, пока не понял, что сильно устал. Тогда мужчина остановился, тяжело дыша, и огляделся. Вокруг стояли сосны – высокие, стройные, с ровными стволами, покрытыми золотистой корой. Они были одинаковые. Он мог поклясться, что уже видел ту, у которой на ветке висела старая тряпка, похожая на лохматого духа леса. Или это ему снова мерещится?

Кутузик тем временем носился кругами, время от времени притормаживая, чтобы обнюхать какой-то особенно интересный пень или куст, а потом радостно лаял, будто находил там что-то важное. Пёс не выглядел потерянным – скорее, наоборот, он чувствовал себя как дома, словно весь этот хаос деревьев был для него понятной книгой.

– Ты же местный, – прошептал Анатолий, глядя на собаку. – Веди домой.

Но пёс лишь весело завилял хвостом и помчался дальше, исчезая в зарослях папоротника. Журналист, бормоча себе под нос проклятия, потопал за ним. Вскоре тропинка сузилась до ниточки. То и дело приходилось перелезать через поваленные деревья, обходить болотца, из которых торчали мохнатые кочки, как будто кто-то спрятал головы в страхе перед человеком. Анатолий шёл весь день.

Солнце скрылось за вершинами сосен, хотя и не собиралось садиться – вечера здесь были долгими, и свет казался бесконечным. Но именно эта бесконечность начала давить на психику журналиста. Всё вокруг стало расплываться: деревья начали слегка двигаться, будто танцевали под невидимую музыку, небо закрутилось медленным водоворотом, а голоса в лесу зашептали на языках, которых он не знал.

– Ну вот, – пробормотал он, – белочка пришла. Или это просто лесная магия?

Он прислонился к дереву, которое показалось ему чуть более надёжным, чем остальные, и попытался собраться с мыслями. Где он? Куда шёл? Почему решил, что сможет разобраться в лесу, где даже компас начинает крутиться во все стороны? Он достал телефон – без сигнала, конечно. GPS молчал.

– Отлично. Теперь я герой какой-то странной сказки. «Журналист заблудился в Карелии. Искал ведьму – нашёл болото». Мама будет гордиться.

В этот момент Кутузик внезапно остановился, поднял морду кверху и завыл. Не жалобно, как обычно делают собаки, а протяжно и уверенно, будто объявлял что-то важное всему лесу. Затем он подбежал к Анатолию, лёг у его ног и посмотрел в глаза.

– Что? – спросил журналист. – Это ты мне намекаешь, что надо сидеть и ждать помощи?

Пёс вильнул хвостом и положил голову на лапы.

– Ладно, – вздохнул Анатолий. – Раз уж я теперь часть этой истории, то, может, она сама меня куда-нибудь выведет. Только бы не к лешему на чай.

Он присел на мох, спиной к дереву, и закрыл глаза. Холодная роса уже начинала оседать на листве, воздух стал немного свежее. Где-то далеко прокричала птица, которую он не смог определить. Возможно, это была сова, а возможно – просто лес подражал ночи.

Тогда он услышал шаги. Тихие, аккуратные, будто кто-то шёл босиком по траве. Шорох листьев, хруст веточки – и голос:

– Пойдём, дяденька, я тебя выведу. Только не бойся.

Анатолий открыл глаза. Перед ним стояла девочка лет двенадцати в платье, сшитом, кажется, из берёзовой коры и полевых цветов. Волосы у неё были такие светлые, что казались почти белыми, а глаза – зелёные, как молодой мох после дождя.

– Ты… кто? – выдавил он.

– Я из тех, кто знает, как не заблудиться. Пошли, тебе ещё надо успеть домой до зари. Меня зовут Миеликки – дух леса. Ты угадал, тебя Хийси на чай ждёт.

И она протянула ему руку.

Анатолий встал, принял протянутую руку и пошёл за девочкой, ощущая, как лес вокруг него становится чуть добрее, чуть понятнее. Пока они шли, он начал вспоминать карельские легенды. «Хийси – дух леса, Миеликки – лесная дева, так мы и до водяного дойдём, как так его звали… забыл…» – размышлял он.

Лес вокруг затих. Даже ветер, что до этого шуршал листвой и перекатывал сухие шишки по земле, замер, будто прислушиваясь к разговору.

Девочка вела Анатолия неспешно, легко ступая босыми ногами по мху. Кутузик бежал впереди, словно он всё это время знал дорогу, просто ждал, когда его позовут. Время растянулось, как лента, и журналист даже не заметил, что они вышли на поляну, где среди могучих сосен горел небольшой костёр, тихо потрескивая.

У огня на корточках сидел старик. Он был одет в рубаху из грубого полотна и штаны, заляпанные землёй и ягодным соком. Лицо у него было сморщенное, как сушёный гриб, но глаза – живые, хитрые, как у лисы. Рядом на земле стояли большие деревянные миски, наполненные черникой. Старик держал в руках ещё сырую ягоду и аккуратно чистил её от плодоножек, выбрасывая лишнее в траву.

– Ну вот и гость, – сказал он без удивления, как будто ждал их давно. – Присаживайся, Толя. Поешь да поработай малость.

Анатолий опустился на пенёк, не зная, что сказать. Он чувствовал себя так, будто попал в старую сказку, которую рассказывала перед сном мать, только теперь она оказалась реальной.

– Ягоды нужно прокатать, – продолжил старик.

– Это Хийси, – указала девочка на лешего. – Лесной хозяин.

– Так, значит, ты Хийси? – спросил журналист, глядя на десятки литров черники.

– Ага. Лесу и мне скажи спасибо, что приют дал. А то заблудился, как будто в первый раз в Карелии, поблагодари Миеликки, что нашла.

– Да, я тут, э-э-э-э, немного запутался, спасибо! – пробормотал Анатолий.

– Не-а, – покачал головой Хийси. – Заблудиться может тот, кто знает, куда идёт. А ты ведь сам не знаешь, где себя потерял. Вот и получается – не заблудился ты. Просто очутился там, где должен был оказаться. Вовремя.

Журналист хотел возразить, но понял: старик прав. Он действительно не знал, куда идёт. Он просто шёл.

– Давай, прокатай ягоду. Это поможет тебе подумать, – протянул ему деревянную доску Хийси.

Анатолий взял её и начал осторожно катать ягоду, как в детстве. Работа была странной, но успокаивающей.

Когда он закончил, старик кивнул:

– Теперь говори. Чего хочешь?

– Найти свою дорогу, – ответил Анатолий после паузы.

– Слыхал я эту песню. Все хотят найти дорогу. Но мало кто готов заплатить цену.

– Какую цену?

– Что ты готов отдать, чтобы пойти своим путём? – спросил Хийси, вставая и подходя к костру. – Готов ли ты потерять то, что держит тебя здесь? То, что цепляет, как корни моховой трясиной?

Анатолий задумался. Перед глазами промелькнули образы: бар «Берлога», лицо брата Сергея, фотография бывшей жены Тани, стол с командировочными, холодильник с пивом, статьи, которые никто не читает…

– Я не знаю, что я готов отдать, – честно признался он. – Но я больше не хочу терять себя.

Хийси усмехнулся:

– Тогда начнёшь завтра: пойдёшь с Миеликки к источнику, где звучит голос воды. Там узнаешь, что для тебя важно. А потом решим, что ты можешь отпустить.

Миеликки кивнула:

– Только обещай, что, если найдёшь дорогу, ты расскажешь об этом людям. Не как про оборотней или вулканы, а как есть. Про лес, про нас, про то, как человек может потеряться, чтобы найти себя.

– Обещаю, – сказал Анатолий, и впервые за долгое время его голос зазвучал уверенно.

Костёр потрескивал, ночь набирала силу, а журналист впервые за много лет почувствовал, что стоит не просто в лесу, а на самом краю чего-то большего.

***

Анатолий проснулся, как будто его кто-то тихо потряс за плечо. Он лежал на мягкой постели из свежих хвойных веток, покрытых слоем мха, который пах так, словно лес сам заботился о нём. Где-то рядом капала вода: ночью шёл дождь, но ни одна капля не коснулась журналиста. Казалось, деревья над ним сомкнули кроны плотнее, прикрывая от ненастья.

Кутузик уже был на ногах. Сидел рядом, вытянув морду к утреннему свету, и ждал. Хийси исчез, видимо, вернулся к своему костру или ещё куда глубже в чащу. Миеликки стояла чуть поодаль, её белое платье мерцало, как утренний туман. Волосы её развевались без ветра, а глаза светились спокойной зеленью болотного мха.

– Пора, – сказала она просто. – Тебе нужно услышать голос воды.

Он встал, ощущая себя немного другим, будто ночь в лесу сменила ему кожу. Не то чтобы он стал чище, но внутри стало яснее. Они двинулись сквозь заросли, где каждое дерево казалось живым, каждая травинка – внимательной. Лес больше не играл с ним в прятки, он показывал дорогу.

Через полчаса пути они вышли к источнику, который бил из-под камня, обросшего мхом. Вода текла тонкой струйкой, но громко – необычайно громко для такого маленького родника. Она говорила. Не словами, конечно, но Анатолий понимал. В каждом бульканье, в каждом всплеске было послание.

Сначала он услышал голос Тани – своей бывшей жены. Не настоящий, а тот, какой звучал в его воспоминаниях. «Ты всё время уходил. Уходил в себя, в бар, в работу, которая тебя не любила. Почему ты никогда не оставался со мной?»

Потом голос главного редактора: «Ты же можешь, Стрекотов! Но только если не напьёшься до чёртиков. Когда ты взрослый мужик, а не когда потеряшка».

Голос матери: «Мне бы только дожить, сынок, чтобы ты снова начал жить, а не существовать».

И наконец – свой собственный голос, юный, почти детский: «Я стану журналистом. Я расскажу истории, которые изменят мир».

Вода замолчала. Только капли падали в чашу из камня, будто отсчитывали что-то важное.

– Что ты услышал? – спросила Миеликки.

– Всё, – ответил Анатолий. – Всё, что я потерял. И всё, что ещё могу найти.

– Тогда ответь Хийси. Что ты готов отдать, чтобы найти свою дорогу?

Журналист закрыл глаза. Долгие годы он думал, что хочет всего понемногу: денег, славы, любви, стабильности. Но теперь понимал: это лишь следствие. А причина была проще.

– Я готов отдать страх потерять. Я готов отпустить уверенность в том, что знаю, как всё должно быть. Я отдам своё прошлое – не как груз, а как путы. Отдам привычку прятаться за бутылкой, за работой, за словами, которых никто не читает. Я отдам ту часть себя, которая боится начать заново.

Миеликки кивнула. Вода в источнике забурлила с новой силой. Над ним поднялось облачко пара, и в этом паре мелькнуло лицо – старое, с кривыми зубами, с глазами, полными знания.

– Хорошо, – раздался голос Хийси, хотя самого лешего не было видно. – Тогда пусть твоя дорога начнётся здесь. Но помни: дорога – это не место, это движение. И если остановишься – снова заблудишься.

Миеликки протянула ему горсть ягод.

– Съешь. Это ягоды памяти. Чтобы ты не забыл, что услышал.

Анатолий положил их в рот. Они были горькие и сладкие одновременно. Как правда, как жизнь.

– Теперь иди, – сказала дух леса. – Твоя первая тропа та, по которой ты пришёл. Только теперь ты знаешь: ты не заблудился. Ты пришёл сюда, чтобы найти себя.

И она исчезла, как утренний туман под лучами солнца.

Кутузик радостно залаял и побежал вперёд, как будто всегда знал, куда им идти. Анатолий последовал за ним, чувствуя, как в груди начинает биться нечто новое. Что-то, чего он давно не ощущал, – надежда.

***

Анатолий Стрекотов стоял в цветочном магазине, как будто снова заблудился – на этот раз среди орхидей, хризантем и роз всех оттенков. Он смотрел на букеты, которые выбирали другие покупатели, ловил обрывки разговоров: «Он не знал, что я аллергик», «Прости меня, детка», «Я люблю тебя, только тебя». Каждое слово цепляло за душу.

Сердце билось быстрее, чем обычно. Вечером его ждала Таня. Их первая встреча после развода. После боли. После долгих месяцев, когда он учился слышать голос воды, видеть путь в хаосе и понимать, что потеря – это не конец, а начало чего-то большего.

– Вам помочь? – спросила девушка-флорист, улыбаясь так, будто знала, какой выбор ему предстоит.

– Да… наверное. Мне нужно что-то… настоящее. Не слишком пафосное, но чтобы сердце тронуло. Чтобы она поняла: я не просто пришёл, а вернулся.

Флорист кивнула, задумчиво посмотрела на него и вышла в подсобку. Через минуту она вернулась с букетом из полевых цветов, перевязанным старой верёвкой, ничего особенного – ромашки, васильки, несколько веточек мяты, свежих и живых, как первый день лета.

– Это для тех, кто хочет не купить любовь, а хочет её найти, – сказала она.

Анатолий долго смотрел на букет. Потом кивнул:

– Возьму его.

***

Выйдя из магазина, он направился к машине, вспоминая, как три месяца назад, сидя на хвойной подстилке в карельском лесу, услышал, что дорога – это не место, а движение. И если остановишься – снова заблудишься.

С тех пор он двигался. Буквально и метафорически.

Статьи про Карелию начали выходить в газете одна за другой. Но они были необычными: не про оборотней или тайны пропавших деревень, а про людей, их истории, про лес, который помнил каждого. Про духа Миеликки, про Хийси, которого Анатолий теперь называл не лешим, а просто – старым другом. Читатели писали, что эти тексты пахнут мхом, сосной и правдой, они трогали до глубины души.

Каждую неделю он ездил к бабе Марфе. Просто поговорить. Выполоть грядки, поправить крыльцо, покормить Конди и посмотреть на Кутузика, который уже не лаял на него, а встречал как родного.

– Ну что, нашёл свой путь? – спрашивала она, помешивая чай ложкой.

– Думаю, да. Только теперь мне надо научиться им идти каждый день.

– Это самое трудное, – кивала бабушка. – Но ты молодец, Толя. Ты не упал. Поднялся и пошёл.

– А вы? Что вы отдали за свой?

Марфа Николаевна улыбалась загадочно:

– Я отдала кое-что ненужное, а взамен получила всё. Даже то, чего не просила.

***

Теперь же он шёл к Тане с букетом простых цветов. С историей, которую хотел рассказать. С новой жизнью, которая только начиналась.

Он знал, что может не получиться, что она может не простить, что их дети, возможно, никогда не родятся. Но он также знал, что, если не сделает этого шага, останется стоять на месте, а значит, снова потеряет себя.

Два шага до счастья. Один он уже сделал. И второй готов был сделать прямо сейчас.