Я слышу как поют камни

Три месяца назад я перестал быть собой, не сразу – постепенно, как будто кто-то медленно выкручивал громкость мира. Сначала пропали высокие ноты – звон бокалов, трели сверчков, голоса птиц. Потом стало труднее различать обычные слова. А потом… стало всё равно.

Я врезался в автобус на мотоцикле. Головой. Шлем был дешёвый, как будто и не шлем вовсе, а обещание безопасности. После реанимации, после долгих разговоров врачей, после лекарств, которые только усиливали головную боль, мне сказали то, что я уже понимал сам: слух не вернётся. Возможно, частично – да. Но музыка? Та, которую я играл, чувствовал, из которой был сделан… нет.

Май стал для меня чужим. Я его почти не помню, а август пришёл с холодным ветром и пустыми мыслями. Теперь я живу здесь – на берегу Ладоги, на базе отдыха «Ауринко», где летом ещё можно услышать смех туристов, а зимой – только вой метели да скрип льда.

В моей сторожке висит старый плакат. Мы – группа «Анаконда» – смеёмся, держим гитары, а за спинами блестят огни фестиваля. Это фото было сделано до того, как я перестал слышать. Тогда я был музыкантом. Сейчас – просто мужик с аппаратом за ухом, который ходит в лес за грибами, проверяет запоры на сараях и делает вид, что ему не двадцать девять, а семьдесят.

Я ушёл. Просто исчез. Когда стало ясно, что больше не смогу играть, не смогу записывать, даже просто слушать, я сбежал. Бывшие друзья пожали плечами. Кто-то сказал: «Жаль, но жизнь идёт», а другие вообще не сказали ничего. Те, кто любил меня раньше, ушли. Может, потому, что я перестал отвечать на сообщения. Или потому, что стал другим. Недослушанным.

Теперь я каждый день просыпаюсь с одним вопросом: «А что, если бы я надел другой шлем?» Или «А что, если бы я просто поехал другим путём?» Но ответа нет. Только ветер у озера. Только камни, которые, говорят, поют. Хотя, конечно, это же сказки.

Вчера пришло сообщение от шефа. Сухое, как обычно: «Приедут этномузыканты. Встреть. Проводи к Лаулават-киви, на карте посмотри, недалеко это. С финского “Поющие камни”, ха-ха. Не подведи. Оденься прилично. Они из Петербурга. Телевизионщики там, блогеры, не знаю, кто ещё. Деньги платят. Так что терпи».

Я долго смотрел на экран телефона. Экран светился, а внутри меня, как всегда, было тихо. Только этот внутренний шум – словно где-то далеко играет радио, но ты забыл, какой частоты. Этномузыканты, камни. Как будто эти слова принадлежат к разным реальностям. Как будто кто-то решил поиграть в мистику, пока я просто дожидаюсь зимы, когда и вовсе перестанут приезжать туристы, журналисты и прочие искатели «духа места» или, как они говорят, «единения с природой».

Камней здесь больше, чем воды в Ладоге. Или так кажется. Они торчат из земли, будто зубы древнего зверя, который лёг, умер и навсегда остался сторожить эти берега. И про камни эти много говорят. Что они поют, шепчут, что помнят тех, кто слышал их раньше.

Но я-то знаю правду. Камни не поют. Особенно для таких, как я.

И всё же, когда я закрыл глаза и представил, как эти городские ребята будут ходить между валунов с микрофонами в руках, мне стало почти смешно. Это была первая эмоция – настоящий смех, глубокий, изнутри, первый за долгое время. Или… может, я просто слишком долго был один и уже начинаю слышать то, чего нет.

***

Старый «Форд Транзит» медленно выполз на просёлочную дорогу, будто не решался подойти ближе. Пыль клубилась за колёсами. Он остановился у ворот. Замер.

Я мог бы просто не открыть. Выключить слуховой аппарат, притвориться, что меня нет. Это была моя любимая игра последнее время – прятаться от мира, пока он сам не начнёт ломиться внутрь.

Но я знал: если меня уволят, мне действительно будет некуда идти. Ни долги, ни квартира в Петербурге уже не держали – всё это давно стало фоном, шумом, который можно выключить. Но крыша над головой? Та ещё крепость, даже если она скрипит и пахнет сыростью.

Куртка потёртая, кепка до бровей – я вышел.

– Лёха, приветствую! – Из машины выскочил мужчина с рыжей бородой, как будто только что пришёл со съёмок экранизации какой-нибудь эпической саги.

Он протянул руку широким жестом, будто хотел не пожать, а обнять весь мир сразу.

Я пожал, крепко, но без особого энтузиазма.

– Андрей Петрович сказал, что ты тут главный. А меня зови Гектором. Как с Трои. Только живой. Отец историк, вот так назвал. Отчество знаешь какое? Иннокентьевич! Да-да! Прикинь? Дед тоже был человек с юмором. Мы этномузыканты. Собираем звуки Карелии. Вот мы и приехали.

Пока он говорил, машина разгрузилась сама собой – этим занимались молодые ребята, все с этим особым, почти священным беспорядком в движениях. Они двигались как те, кто ещё верит в чудо. В музыку, в возможность услышать то, что другие не замечают. Гектор же не давал мне даже вздохнуть.

– Нам к вечеру надо попасть на Лаулават-киви. У нас дизель, но вещей много. Тачку или тележку дашь? Поможешь?

Он говорил быстро, громко, с энергией, которая резала мою тишину. Я чуть было не пожалел, что вообще включил аппарат.

– С десяти начнём записывать, – добавил он, рассмеявшись. – Ветер, камни… комаров в конце концов!

Смешок, как щелчок по стеклу. И в этом смешке – что-то трепетное, что-то живое.

Я посмотрел на них, на этих людей, которые приехали сюда за чем-то большим, чем просто звук. За голосами, которых больше нет или которые ещё не научились замолкать.

***

К вечеру мы добрались до камней. Обычные валуны, каких тут полно, – глыбы серого гранита, будто вывалившиеся из земли после какой-то древней битвы. Некоторые торчали, как обломки забытых памятников, другие лежали, прижавшись друг к другу, точно прятались от холода.

Гектор ходил вокруг них, раскинув руки, как будто он руководил обороной Трои.

Я даже сказал ему об этом:

– Ты сейчас как Гектор у стен Илиона. Только вместо Менелая – микрофоны, а вместо Елены – камни.

Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу:

– Ну ты же останешься? Послушаешь с нами?

Я не нашёл причин уйти. Вечер был пустым. Белые ночи кончались, уже начинали спускаться настоящие сумерки, те самые, что заставляют человека чувствовать себя одиноким впервые за день. А ещё комары. Они жужжали так, что я, не выдержав, выключил слуховой аппарат. Голова сразу перестала болеть. Стало легче. Словно сбросил тяжёлый камень, который носил год. Этих насекомых я бы вообще рад был больше никогда не услышать.

Команда тем временем работала. Расставили микрофоны на треногах, проверили уровни записи, подключили ноутбуки. Делали всё аккуратно, почти благоговейно. Как будто собирались записать не просто звуки, а дыхание самого места.

Я наблюдал за Гектором. Он что-то показывал руками, открывал рот, словно объяснял что-то важное, и вид у него был такой, будто он вот-вот начнёт петь сам. И вообще был похож на краснопёрого окуня, которого вытащили на берег. Я еле сдержал смешок. И тут… Что-то случилось.

Сначала это было как ощущение – вдоль позвоночника пробежала холодная волна, поползли мурашки. Потом – второй раз. Лёгкий, едва уловимый звук. Не через аппарат. Прямиком внутрь, куда-то глубоко.

Я машинально потянул аппарат из уха. Он и так был выключен, но я всё равно услышал. Нет, не услышал – почувствовал. Тонкий, высокий, чуть дрожащий звук. Как будто кто-то провёл ногтем по струне. Что-то древнее, знакомое и невозможное одновременно. Камни… пели.

А команда сидела себе дальше, травила анекдоты, смеялась. Ни у кого ничего. Только я стоял, замерев, с выключенным аппаратом в руке и слушал то, чего не мог слышать.

Музыку, которая пришла сквозь камни, сквозь тишину, сквозь меня самого. Я не знал, что сказать. Стоял и молчал, будто боялся спугнуть этот звук – или сам себя.

Потом обернулся к ребятам. Они всё ещё смеялись, кто-то закурил, Гектор рассказывал анекдот про священника и шамана. Я подошёл ближе, выключенный аппарат лежал у меня на ладони, как маленькая умершая птица.

– Я что-то слышу, – сказал я тихо.

Они замолчали. Недоверчиво посмотрели на меня.

– Что именно? – спросил звукооператор по имени Максим, парень с проколотыми ушами и таким же количеством проводов на себе, сколько было у всей аппаратуры.

– Не знаю. Похоже на… музыку. Но не нашу, не человечью. Это внутри. Как будто… камни дышат.

Гектор хмыкнул:

– Ну ты даёшь, Лёха. Ты ж слышишь через аппарат? Помехи, может?

– Он выключен.

Максим покачал головой:

– Бывает, когда устаёшь, начинаешь слышать всякие… шумы.

– Это не шум, – сказал я. – Это… музыка.

Все переглянулись. Кто-то неловко усмехнулся. Я понял: они не верят, потому что их мир был полон записей, уровней громкости, частот. А мой – только что стал больше.

Тогда я взял один из микрофонов, у него были длинные ручки, он был чувствителен к направлению звука – так мне объясняли раньше, когда мы работали над студийными треками.

Но сейчас я не думал о технике. Я просто почувствовал: надо повернуть его вот так, под этим углом. Примерно на северо-восток, чуть выше уровня глаз. Туда, где ветер казался не просто потоком воздуха, а чем-то живым.

Максим следил за экраном ноутбука. Внезапно его лицо изменилось, глаза округлились. Он прижал наушники к уху, снова посмотрел на график волн.

– Офигеть… – пробормотал он. – Частотный диапазон… такого быть не может. Это не фон. Это…

Он поднял руку – большой палец вверх. Запись началась.

Я держал микрофон, пока мог. Руки затекли, но я не отводил его. Хотел, чтобы они услышали то же, что и я. То, что я уже почти забыл. То, что считал потерянным навсегда. Но стоило мне отпустить рукоятку, как звук исчез. Как будто кто-то выключил невидимый свет.

На экране – пустая лента. Только ветер. И тишина.

– Что случилось? – спросил Гектор.

– Не знаю, – ответил Максим. – Но это было. Это реально было.

Я посмотрел на камни. Они молчали. Но я знал: они пели для меня. Только для меня.

***

Мы записали несколько мелодий или не мелодий, а скорее отголосков. Эхо чего-то, что не поддавалось логике и технике, звуки, которые рождались только тогда, когда я двигал микрофон. Не Максим. Не Гектор. Только я.

Сначала это казалось совпадением. Потом стало походить на закономерность. Я чувствовал: чуть выше, чуть левее, вот так… и звук приходил. Тонкий, дрожащий, как голос сквозь время. Камни пели, но не для всех. Только для тех, кто научился слышать их иначе.

Гектор был счастлив. Он ходил кругами, потирая руки, глаза горели, будто он действительно вернулся из Трои победителем, с трофеями в виде невиданных звуков. «Это будет бомба! – говорил он. – Ты понимаешь, Лёха? Это же настоящая находка! Мы же не просто собрали звуки Карелии – мы услышали то, чего никто раньше не слышал!»

Я кивал, улыбался, притворялся, что всё в порядке. Но как только мы вернулись на базу, я бросил всё и ушёл. Не попрощавшись, не ответив на оклик. Просто исчез в темноте, будто мне снова нужно было спрятаться. Как будто слишком много света ослепило меня.

В сторожке я повалился на кровать. Она скрипнула, как всегда. За окном шумел ветер, доносился далёкий лай лисы или собаки с соседней поляны. Обычная ночь, обычный мир. Но внутри меня разрывалась тишина.

Я плакал, не громко, без всхлипов. Просто слёзы текли сами, одна за другой, как будто моя плотина наконец дала трещину. Я знал, что больше не услышу этого. Никогда. Ни завтра, ни через год. То, что камни дали мне один раз, они забрали обратно. Как подарок, который нельзя держать долго. Как вдох, после которого следует долгое выдыхание.

***

Я заснул как убитый, будто меня выключили, и сон пришёл сразу – тяжёлый, без сновидений. Но потом… снилась сцена: большая, даже огромная. Зал гудел, как океан перед штормом. Сотни глаз смотрели на меня. Я чувствовал дыхание людей, их ожидание. Поднял гитару. Пальцы сами легли на гриф. И в этот момент… тишина. Полная, глухая. Как будто весь мир выключился. Ни рёва публики, ни щелчка медиатора по струне. Только внутренний шум, который я давно научился принимать как часть себя.

И тогда я проснулся от скрипа двери, от холода, от внезапного понимания, что кто-то должен войти. Я резко сел, сердце колотилось так, будто ещё не решил – бежать или сражаться.

Но это был просто ветер. Он напористо влетел в комнату через неплотно закрытое окно, тряхнул занавеской, прошёлся по коже. Всего лишь ветер, а я почему-то был уверен, что за мной пришёл Гектор, что он будет уговаривать меня уехать с ними, что они всё это время ждали только моего «да», чтобы начать великую экспедицию – записывать голоса камней, лесов, рек: то, что больше не принадлежит человеку, то, что он может только услышать и передать.

Но когда я вышел из сторожки, домик музыкантов молчал. Не доносилось ни смеха, ни голосов. Может, они спали. А может… просто не хотели выходить. Не знали, что сказать.

Было восемь часов утра. Воздух холодил. Ладога блестела под первыми лучами солнца, будто покрытая рыбьей чешуёй. Я умылся, заварил чай, хотя даже вкус стал другим – более тусклым, как и всё остальное. Потом пошёл к тем камням, где вчера слышал то, чего больше никогда не услышу.

Там меня нашёл Гектор.

– Лёха, – начал он, тяжело дыша от быстрого шага, – мы с ребятами вчера всё проверили. И погуглили. И посмотрели. Знаем, кто ты. Мы понимаем, что можешь отказаться. Ты великий гитарист. А мы тут… этномузыка, ветер, камни. Мелочь по сравнению с тем, чем ты был.

Он замолчал, переводя дыхание. Я не обернулся.

– Но мы предлагаем тебе поехать с нами. Покатаемся по Карелии. Будем записывать. Концерты не обещаем. Гонорары у нас мизерные. Но я готов доплачивать из своего кармана. Хоть каждый месяц.

Он говорил быстро, но я слышал каждое слово.

– Ты не понимаешь, что мы вчера записали. Это… это нечто. Мы уже продали проект. Половина твоя. Группа в социальной сети пухнет, число подписчиков растёт. Скачивания… перекрыли твоих «Анаконд». Ты снова в эфире, Лёха.

Я молчал, смотрел на камни, на тот самый валун, у которого впервые за лето услышал музыку. Или почувствовал её, или она выбрала меня. Неважно.

– Подумай, – добавил он тихо. – Просто подумай.

А я уже знал ответ. Просто ещё не был готов произнести его вслух.

***

Он сказал «да». Просто, без пафоса. Без обещаний вернуться к большой сцене или восстановить карьеру. Просто – да.

Потому что знал: музыка не исчезла, она просто изменилась. Как и он сам.

Сначала они ездили по Карелии – туда, где природа говорила на своём языке. Лес шептал сквозь листву, озёра отвечали эхом, камни пели, когда их никто не ждал. Лёха учился слышать заново – не ушами, а всем телом. Он чувствовал, куда направить микрофон, как натянуть провод между деревьями, чтобы получить звук, который рождался сам собой.

Он начал делать инструменты. Необычные. Те, что реагировали на ветер, на воду, на движение камней. Собранные из дерева, железа, старых магнитофонных катушек. Иногда работали, иногда нет. Но каждый раз они пытались передать то, что он услышал однажды на берегу Ладоги.

Его музыка стала другой. Не человеческой или, может быть, слишком человеческой. Потому что она рождалась не внутри него, а вокруг: в природе, в ветре, в голосах ушедших, которые всё ещё жили в камнях.

Потом их позвали на большой фестиваль в столицу. Он выступал на одной сцене с теми, кого он раньше считал недосягаемыми, даже играя в «Анакондах».

На сцене не было гитар, барабанов, вокала, только датчики, микрофоны и ветер, запущенный в систему через запись. Зал молчал первые минуты. Потом кто-то всхлипнул, кто-то закрыл глаза. А потом – аплодировали долго, будто благодарили за что-то большее, чем музыка.

Но Лёха знал: это лишь эхо. Тень того, что он слышал на берегу Ладоги.

Поэтому после фестиваля он вернулся. Туда, где его ждала сторожка, холодный чай в кружке и тишина, полная звуков. Остался сторожем. Никто не понимал почему. Даже Гектор спрашивал:

– Зачем? У тебя всё впереди!

Лёха только улыбался:

– Я уже там был. И я остаюсь здесь. Потому что это моё настоящее.

Он продолжал записывать. Каждый день. Создавал проекты, которые могли бы помочь другим – тем, кто тоже начинал терять связь со звуком мира. Часть средств от своих записей он отправлял на поддержку слабослышащих детей, не потому, что хотел быть героем, а просто потому, что знал: музыка не должна зависеть от того, что ты слышишь ушами. Она должна рождаться в тебе.

Иногда ночью, когда ветер играл правильно, Лёха снова слышал камни, или ему казалось, что слышал. Возможно, это была иллюзия, возможно – правда. Но разве это важно?

Когда мир лишает тебя чего-то важного, он даёт шанс найти новое. То, что не отберут. То, что нельзя потерять.