Синдром мёртвая рука

Ты стоишь в дверях кухни, держа в руке стакан с апельсиновым соком, и вдруг замираешь. Бабушка сидит за столом, как всегда, в своём любимом вязаном кардигане, но её правая рука лежит на скатерти странно – будто её кто-то вытянул и бросил. Пальцы выгнуты, как у птичьих когтей, ладонь поднята вверх, будто она пытается оттолкнуть что-то невидимое. Ты никогда не видел, чтобы рука так лежала, она не дышит, не дёргается, не живёт.

Ты зовёшь:

– Бабушка?

Она медленно, очень медленно, поворачивает голову. Её глаза тёплые, как всегда. Она улыбается, но ты не можешь оторвать взгляд от руки.

– Да, милый?

– Твоя рука, – шепчешь ты. – Она… она не двигается.

Бабушка смотрит на неё, как будто впервые её замечает.

– Ах, это… – вздыхает. – Это старость, внучек. Иногда она просто замирает.

Ты делаешь шаг, потом ещё один, стакан в руке дрожит, сок плещется, но ты боишься поставить его – боишься, что, если отвлечёшься, рука вдруг сама по себе поднимется и схватит тебя.

– Оно не болит?

– Нет, – говорит бабушка. – Не болит, просто… не слушается.

Ты смотришь на пальцы, они такие знакомые – ты помнишь, как они пекли пироги, гладили тебя по голове, поправляли шарф. А теперь они неживые, как у манекена, как у трупа.

В голове всплывает фильм, который ты смотрел тайком – про мертвецов, что шевелятся, не зная, что умерли. Ты сглатываешь, во рту пересохло.

– Можно… я её трону? – шепчёшь ты.

Бабушка кивает.

– Только не дави.

Сердце стучит так, что кажется – оно бьётся в ушах. Ты протягиваешь палец, касаешься тыльной стороны её ладони: кожа тёплая, очень тёплая, живая, но, когда ты слегка нажимаешь, рука не сопротивляется. Она проваливается, как ватная, как тряпичная кукла.

– Бабушка… – голос дрожит. – А если она… никогда больше не задвигается?

– О, она задвигается, – говорит она. – Просто… когда захочет.

Ты смотришь на руку. И вдруг – будто молния – мизинец дёргается,не как живой, резко, неправильно, потом указательный палец дергается вверх, как будто пытается указать на тебя.

Ты отскакиваешь, пятится к двери, стакан выскальзывает из руки, падает на пол, бьётся, апельсиновый сок растекается по плитке.

– Бабушка! – кричишь ты. – Она… она шевелится!

– Всё в порядке, – говорит она спокойно. – Это просто нервы.

Но ты видишь: пальцы медленно, неестественно, сжимаются в кулак, как будто кто-то внутри неё пробует, как это – двигаться. Ты хочешь убежать, но ноги не слушаются.

Потом бабушка поднимает левую руку и кладёт её на парализованную. Гладит её, как будто утешает.

– Ну, ну… – шепчет она. – Не пугай мальчика.

И вдруг – рука расслабляется, пальцы опускаются, кажется, будто она снова стала просто рукой.

– Видишь? – улыбается бабушка. – Всё хорошо.

Ты не двигаешься. В голове крутится: «А что, если в следующий раз она не остановится? Что, если она вдруг схватит меня? Что, если бабушка внутри уже не та, а что-то другое, что живёт в её теле и просто ждёт, когда сможет выйти?»

Ты медленно поворачиваешься и бежишь, бежишь в свою комнату, закрываешь дверь, залезаешь под одеяло, слушаешь, как внизу тикают часы.

Но через минуту слышишь шаги.

– Внучек? – зовёт бабушка. – Я принесла тебе сок.

Ты не отвечаешь, потому что дрожишь. За дверью тишина, потом – тихий стук.

– Я поставила стакан у двери.

Шаги удаляются.

Ты сидишь в темноте, прижав колени к груди, и думаешь: самое страшное – не то, что бабушка болеет. Самое страшное – что ты не знаешь, чья рука сейчас лежит на столе. И когда она снова пошевелится – ты не уверен, что захочешь смотреть.