Начало раскола...

В момент отделения раскола от церкви взоры противников церковных исправлений были обращены к Москве, потому что там имел быть на соборе суд над их руководителями. Известие сообщило, что некоторые из последних не принесли собору покорения и во главе их: «отец» Аввакум, «отец» Лазарь, «отец» Епифаний и «священный» диакон Феодор. То были Аввакум – протопоп Юрьевца-Повольского, Лазарь – поп Романо-Борисоглебска, Епифаний – инок Соловецкий, Феодор – диакон Благовещенского московского собора. 27 августа 1667 года Лазарь и Епифаний были наказаны резанием языка и чрез три дня, вместе с Аввакумом, были отправлены в ссылку в Пустозерск – при устье реки Печоры на берегу Ледовитого океана. «По времени» той же казни подвергся диакон Феодор и свезен был туда же. Так явилась четверица «начальных отцов» в расколе, за него «страдальцев». Пустозерск после этого становится известным в расколе каждому. Ссыльных велено было держать в земляной тюрьме и следить за ними строго, но на деле строгость была ослаблена до крайности, так что заключенные жили свободно, стража была готова к их услугам, они виделись между собою и с их почитателями, жившими в Пустозерске, их навещали приезжавшие «от всех четырех стран» и сами они беспрепятственно посылали письма куда и кому хотели. В течение Человек несокрушимого здоровья, железной воли, редких дарований, натура самых резких крайностей, – Аввакум выделялся среди всех других расколоучителей, это был, можно сказать, расколоучитель-богатырь. Ступень, на которой хотел стоять как пастырь в расколе, предел власти, которую желал простирать на его последователей, Аввакум сам определял. «Сие писано со Духом Святым». «Тако глаголет Дух Святой мною грешным». «Судихом и повелеваем о Святом Духе». «Не я, но тако глаголет Дух Святый». «Изволися Духу Святому и мне». Такими приписками сопровождал свои послания Аввакум. «Не имать власти таковыя над вами и патриарх, якоже аз о Христе: кровию своею помазую души ваши и слезами помываю». Авторитет пустозерского узника вырастает в его собственных глазах до авторитета вселенских соборов и даже перерастает его: «семью вселенскими соборами и мною грешным да будет проклят».7 И все это в отношении убеждения последователей раскола не было самообольщением со стороны Аввакума. Его знали везде и все; никто из расколоучителей не имел так много учеников и почитателей, как Аввакум; преданность ему была безгранична, верили ему безусловно; его «ум» называли «огненным» и «благодатным», его наставления признавали во всем согласными «писанию». Письменные запросы, так сказать, осаждали землянку «преосвященного» протопопа – и ответные послания экс-протопопа наводнили раскольнический мир. «Мне неколи плакать, всегда играю с человеки... В нощи что пособеру, а в день и рассыплю». В этом образном выражении Аввакума не было преувеличения. Ему приходилось писать слишком много: вопрошавшим ответ, печальным – утешение, обиженным – защиту, раскаявшимся – прощение. Читались и переписывались эти послания с большим увлечением: ученики извещали своего учителя, что они упиваются «сладостью» писаний его.8 Причина этого крылась, между прочим, в складе и форме последних. Это была речь человека глубоко убежденного; это были письма, подражавшие началом или концом писаниям апостолов и евангелистов; это был язык живой, та же устная беседа, выразительная и картинная, всегда меткая и характерная, всегда простая и понятная. Тут не было ни диалектических доказательств, ни обстоятельности в доказательствах от «писания», за то одно слово «по человеку», одно сравнение или пословица говорили читателям больше, чем сказала бы масса доказательств. Таков был Аввакум, как расколоучитель. Вторым из пустозерских узников по значению для раскола следует назвать диакона Феодора. В среде раскола Феодор слыл за человека «паче иных в божественном писании потрудившегося» и для раскола «много полезного». Так говорили о нем в Москве, где эту личность знали, конечно, хорошо, так понимали о нем и его пустозерские соузники. И действительно, имея от природы основательный ум. Феодор приобрел и познания: он не только знал главнейшие пункты вероучения, читал старописьменные книги с целью узнать церковную старину, но с интересом следил и за современными событиями, знал в этом случае многое и был свидетель более беспристрастный, чем кто-либо другой из расколоучителей. Писательская деятельность Феодора в пустозерский период была весьма значительна. Общее число его посланий не велико, но некоторые из них очень обширны. Феодор излагал свои произведения с обстоятельностью в подробностях и с основательностью в доказательствах, толково, в речи последовательной, всегда ясной, в деловитом тоне, языком более книжным, чем разговорным, но безыскусственным и понятным. Первоначально все пустозерские узники жили в союзе и согласии, сообща посылали «гостинцы правоверным» в виде руководственных «книг» и «ответов», которые по поручению «братии» изготовлял Феодор, но затем – и это случилось скоро – возникли споры о вере, Феодор воспротивился Аввакуму, Аввакум проклял Феодора, поклонники Аввакума отвернулись от Феодора и число его почитателей сократилось. В этом споре принимал участие и поп Лазарь, но в других случаях было слышно уже не о нем, а об иноке Епифании, и то лишь по мере упоминания Аввакума. Епифаний всегда был покорен протопопу, протопоп любил за это инока, имел его себе отцом духовным, при случае же ссылкой на него скреплял и послания свои.9 14 апреля 1682 года пустозерские соузники умерли на костре и Пустозерск после этого потерял свое значение.10 В какой мере слепое поклонение и теперь продолжало возвышать Аввакума, в такой же более беспристрастный суд спешил низвести его долу...

Подобно пустозерским узникам особенное уважение в среде раскола приобрел бывший инок московского Симонова монастыря Трифилий. "Прежде пострижения в царских дворех всеусердный служитель и верный бяше». Как один из самых ревностных последователей раскола и аскет, убеленный сединами, он пользовался славой «учителя» и «подвижника». Первоначально Трифилий действовал на поприще раскола в Москве. Взятый, затем, под стражу, он сослан был в Кирилло-Белозерский монастырь, в заключение, где и прожил несколько лет, навещаемый раскольниками «от всех стран».11

Деятельное сношение, какое имел Пустозерск с Москвой, было причиной особого положения её, как центра раскола. Вместе с тем это был центр изначальный по происхождению и столичный. Раскол впервые поднял тут свое знамя борьбы против церкви, тут он впервые обнаружил и формы своей обособленной жизни. При многоразличии отношений, какие неизбежны были в среде столичного населения, вопросы жизни возникали здесь быстрее, чем где-нибудь в другом месте, и в большем количестве. А получая то или иное разрешение, они служили показателем и для других мест, особенно если раскол возникал там по причине сношений с Москвой.

В первое время видное место в московской общине занимал инок Авраамий. В бельцах он юродствовал, «бродил босиком и в одной рубашке зиму и лето», возбудил тем к себе внимание и приобрел почитателей. «Плакать к тому же был охотник, – и ходит и плачет». Голос Авраамия ценился так высоко, что, получив послание из Пустозерска, его показывали Авраамию, и инок подписывал, так ли «достоит веровать». «Грамоте был горазд» и пером владел. Его писания представляли не малый интерес для читателей, как по важности затрагиваемых в них вопросов, так и по своеобразности их решения, и дали составителю их видное место в ряду других расколоучителей. Авраамий оставался на свободе до 1670 года, в феврале этого года был взят под стражу, а в 1671 году казнен.12

Из других деятелей в Москве можно назвать попа Стефана,13 еще более попа Исидора, а также некоего Бориса.

Жизнь московской общины дает указание и на то, сколь важное в начальной истории раскола значение имел терем, ратовавший, как известно, за «старые книги» в своем роде не слабее мужчины. Кому не было тогда известно в Москве имя боярыни Феодосии Морозовой. Четыре года гремела слава о её хоромах, доставлявших убежище всем поборникам раскола, казна её была открыта на нужды последнего, сама она была душой московского «стада», особенно в женской его половине. Поэтому, нет ничего удивительного в том, что Феодосия, в инокинях Феодора, увековечила свое имя и в истории внутренних вопросов той общины, знамя которой она так крепко держала. «Пятерица» инокинь, изгнанных из монастырей, во главе с старицей Меланьей, любимой ученицей протопопа Аввакума, которую учитель называл не иначе, как «материю», «великою», «начальницею», – составляли тот «собор» домового «монастыря» боярыни, вниманию которого она предлагала важнейшие вопросы веры и жизни, разрешенные в посланиях раскольнических «страдальцев» по её «вопрошению». Правда, в конце 1671 года Морозова была взята под стражу, но инокини нашли где-то новый приют: приют этот стал известен под именем «обители матери Мелании». «Обитель» следила за жизнью раскольнической общины, хотя и не всегда удачно простирала свою руку на её строй.14

По мере того, как закон о расколе становился строже и хранить раскол делалось труднее, значение Москвы, как центра раскола, терялось. Особенно это замечается после 1682 года, когда связь Москвы с Пустозерском порвалась, а усилившееся переселенческое движение из Москвы естественно сопровождалось её запустением. Переселение естественно потянулось туда, где легче можно было скрыться от правительственного надзора и блюсти раскол свободнее, – то на окраины государства, в леса и пустыни, то за пределы отечества. Так постепенно выдвинулись и окрепли следующие центры раскола: Поморье, Новгород – Нарва, Стародубье – Ветка, Дон, Керженец, Сибирь.

История раскола в поморском крае началась соловецким восстанием. Весь уклад жизни поморского населения искони и всегда находился под воздействием Соловецкого монастыря. Отсюда и в делах веры последний имел громадное значение для насельников Поморья. В течение нескольких лет, с 1668 года до 22 января 1676, под знаменем «стояния за старую веру» монастырь отражал осаду, потом предводители восстания были казнены: чрез это получило в глазах темной массы освящение все то, что творилось тогда в стенах монастыря. В течение многих лет бродили по Поморью соловецкие иноки: их проповедь принималась как голос самой Соловецкой обители. Так увековечилась память целой вереницы деятелей раскола. Таковы были: экклисиарх соловецкий Игнатий диакон, соборный старец Геннадий, черный диакон Пимен. Игнатий приобрел в свое время особенную известность. Он вел жизнь бродячую: скрывался в Каргополе в Спасском монастыре, привитал в пределах Повенца, жил в келье на островке Сароозера, кончил самосожжением в Палеостровском монастыре 4 марта 1687 года. Будучи большим любителем книг, Игнатий везде «поучал» беседами «от писания», даже пером владел и тетрадки сочинял, но особенно преклонялись пред его посланничеством. Игнатий рассказывал своим собеседникам, что он оставил Соловки по указанию юродивого Гурия. «Иди отсюда», – многократно говорил Гурий Игнатию, – «хощет бо Бог состроити тобою велию обитель во славу Его». Игнатий воспитал целое поколение деятелей раскола в Поморье.15 Геннадий († 1696) был родом новгородец, из фамилии дворян Качаловых. Двенадцать лет жил на реке Тихвинке, около шести в «пустыне близ моря окиана» при реке Нюхче,16 последние годы жизни провел на реке Выге. В среде поморского раскола Геннадий пользовался большим уважением. Особенно умилялись пред его слезливостью. «От плача и рыдания он приходил в забвение на мног час», и даже ослеп от слез.17 Черный диакон Пимен первоначально, еще во время Соловецкой осады, жил на берегу Белого моря; затем после того как был пойман и отпущен поселился в Карельских пустынях близ Лопских погостов; отсюда с проповедью и для отправления духовных треб он ходил по деревням и селам и успел собрать себе не малое «стадо». Вериги и постничество этого «пастыря» – вот что собирало около него его «паству». «Самоубийственная» смерть Пимена последовала в 1687 году.18 Таковы были странствования более видных выходцев из Соловков.

В согласии с деятельностью соловецких иноков шли другие насадители раскола в Поморье. Во главе их следует назвать известного инока Корнилия, имя которого славилось здесь, можно сказать, от края до края. Уже одно то, что это был «предревний» старец, доживавший первую четверть второго столетия своей жизни, инок с юношества, который живал во многих монастырях и прошел несколько должностей при митрополитах и патриархах, заставляло толпу преклоняться пред ним. К тому же это был человек строгой жизни и прямо аскет. «Книг мало имел», но в книжность его верили и выражались о нем, что он «сам весь книга». Великие столпы раскола изначала были его друзьями и собеседниками. Его величали не иначе как «честнейший отче Корнилие, авво». Во всех важных вопросах обращались к его решению, во всех нуждах прибегали к его помощи и защите. Он бродил по Поморью десятки лет, изведал и селения многолюдные, и чащи лесные, пережил главнейших деятелей раскола в Поморье и к тому времени, как поселился наконец на реке Выге, сделался лицом самым авторитетным. «Живяше же ту жестоким пустынным житием, пахаше пашню, лес сечаше и под гари пряташе, и копорюгою землю ораше. И начаша людие к отцу Корнилию приходити с градов и волостей». Он всех принимал, со всеми беседовал, всем был отцом духовным. «Пустыня прекрасная, столп пресветлый, наказатель сладостный»: так говорили о Корнилии и его «селище». Умер Корнилий в 1695 году, 125 лет от роду.19

Из числа сожителей инока Корнилия следует назвать инока Филиппа, служившего посредником между Поморьем и Пустозерском. В мире он носил имя Феодора и некогда состоял подьяком у патриарха Никона. Он достаточно владел пером и умел заинтересовывать толпу своими толкованиями книг, которой он мог указывать и на то, что за свою проповедь уже был в ссылке не только в Сибири, но и в Пустозерске. Из Москвы он нес вести в Пустозерск, из Пустозерска в Поморье, кончил жизнь в Москве.20

Из числа расколоучителей, воспитанных на беседах с соловецкими иноками или действовавших с ними совместно, следует упомянуть о чернеце Тимофее из пустыни Рогозерской,21 и дьячке Данииле Викулине из погоста Шунгского.

Предводительствуемый названными иноками и бельцами, поморский раскол с успехом формировался в своей внутренней жизни. Из городов, сел и деревень он проторгался сквозь леса, тундры, и болота. Осенью 1694 года,22 среди суровых повенецких лесов, приблизительно на половине пути между Онежским озером и Белым морем, близ озера Выг и реки Выг, при впадении в неё речки Сосновки, в центре той обширнейшей местности, где дотоле раскол ютился одиночными кельями, было положено начало раскольническому общежитию, которое получило название Выговского. То было строение, воздвигнутое, как на фундаменте, на памяти о соловецких проповедниках раскола их учениками: тут эта память окрепла и получила будущность.23

Было время, когда и в Поморье имел место порядок, во многом не похожий на тот, какой утвердился потом на Выге, было здесь и лицо, которое могло бы до известной степени ослабить влияние соловецких выходцев, но пребывание этого лица в Поморье сопровождалось перерывами, так что факт не имел другого характера, кроме эпизодического. Разумеем иеромонаха Досифея, некогда игумена Беседного Никольского монастыря близ Тихвина. «Старостью и добродетелями украшенный», одушевленный преданностью расколу, которому служил около четверти века и ради которого не раз прошел путь странствия от Белого моря до Черного, он пользовался в мире раскола таким уважением, примеров которому было немного. «У отца Досифея благословения прошу, и старец Епифаний также, по премногу челом бьем: отец святый, моли Бога о нас»: так писал в конце послания тот, который в начале именовал себя «посланником Исус Христовым» – протопоп Аввакум. Очевидно, в посланиях в Пустозерск «святость» Досифея описывалась в ярких красках. А ближайшие ученики Досифея благоговели пред ним и совсем без меры. Они называли его не только «великим аввою», но и «равноангельным отцом» и «апостольским мужем».24 И нужно сказать, что Досифей, как расколоучитель, действительно имел такие качества, которые могли приобрести ему уважение; в своих действиях он сколько был последователен, столько же умел соблюсти степень меры. Странствия его на пользу раскола начались на севере. «Благочестия ради крыяся», он оставил Беседный монастырь и нашел приют в Курженской пустыни близ Повенца. Последователи раскола, руководители и руководимые, стекались сюда массами. «Отсюду», – по выражению раскольнического историка, – «тогда в зиму лютого гонения на благочестие весна сияше пресветлая». Досифей стоял во главе.25

Временное, без решающих последствий для внутренней жизни раскола, значение имела и другая пустынь – Сунареикая, находившаяся в тех же олонецких пределах. Ею правил тогда сам основатель пустыни – инок Кирилл, умевший сохранить этот приют раскола вплоть до 1682 года, если не долее. Когда в олонецких пределах начались розыски о раскольниках, тогда «елицы хотящие хранити древнеотеческое благочестие, яко окрестных сел жителие, тако и страннии, иже о обители Кирилла слышаху, могущие вси прихождаху к нему, присно наслаждающеся древлецерковных песней». Тем, однако же, и кончилось значение пустыни: бежав на Выг, Кирилл уже не мог перенести туда те порядки, какие были заведены у него на Суне.26

В то время, как распространялся раскол в крае поморском, – распространялся он и в пределах новгородско-псковских. Хотя поморские деятели и сюда заходили со своею пропагандою, тем не менее это был особый центр, для которого существенное значение имели свои «отцы» и «учители», местные. Таков был священноинок Варлаам. «Прежде бяше протопоп славного града Пскова, соборного храма святой Троицы»; пострижение принял в Печерском монастыре своей епархии. «От монастыря изшед» ради «новшеств» церковных, поселился в новгородских пределах в пустыни Крестецкой. Там «приходившим свободно о благочестии древлецерковном возвещаше» и за это был отвезен в Москву. Бежав оттуда, он чрез несколько лет опять был схвачен и доставлен в Москву, тут был отпущен, снова пойман и наконец казнен. «Муж жития честного и добродетельного», – по хвалебному отзыву раскольнического мартирология, –"и ведения святых писания изрядного», к тому же и авторитет имевший священноиноческий, Варлаам действовал с успехом: привлекал народ к себе в пустыню, обходил села и деревни, бывал не раз и в Новгороде, воспитал ревностных деятелей раскола, так что по смерти был признан первым и главным устроителем внутренней жизни раскольнической новгородской общины. Таков, затем, был Илия, поп из Крестецкого-Яма, от церкви святителя Никиты. «Сей священник Илия, – гласит раскольническое сказание, – ревнуя поревновав за древнее благочестие, не приемля Никонова предания догматов, остави церковь свою, крыяся в пустынях». Ученики Варлаама и Илии были уже «простецы». Из них имел известность Иоанн Дементиев, ученик Варлаама, «града сый Великолуцка, чина купеческа». «Во градех, и в селах, и в весех, и во всех пределах новгородских» Иоанн ревностно вел пропаганду и имел много учеников и почитателей, не только между «простыми людьми, но и честными и благородными персонами».27

Не без успеха шла деятельность и других расколоучителей. В 80-х годах в новгородских окрестностях ходил некий белец Тимофей. В лесах близь реки Волхова десятки лет прожил «мужик» Тихон Федоров. В Пскове и его окрестностях бродили посадский человек Иван Меркурьев и дьячок Герасим Павлов из Белозерского уезда. «Великий словесник и книг читатель» – Герасим «расколу научился» сначала у Ивана Дементьева в Новгороде, потом у Ивана Меркурьева.28

Постепенно формируясь, внутренняя жизнь раскола новгородско-псковской области к началу 90-х годов дошла до той меры, когда потребовалось уже закрепление в её формах. Всякое уклонение от этих её форм являлось нарушением основных начал жизни и ставило коренные вопросы об устройстве её. В это время выдвинулся здесь новый деятель в лице Феодосия Васильева, дьячка из Крестецкого-Яма. «Бяше муж остроты чудныя, ума скоропостижнаго, смысла многоплоднаго, памяти крепкой. Таковое возымел учения усердное рачительство, яко зело мало даде сна своима очима и векома дремания. Желательнее ему бяше пищи и пития божественных словес прочитание. Сладостен бяше во утешении, разумнословесен в поучении, зело благоприятен в увещании». Так восхваляет Феодосия составитель жития его, и нельзя сказать, чтобы в этих отзывах было слишком много преувеличения. То был расколоучитель исполненный ревности и великий книжник, не лишен был умственных дарований, владел устным словом и словом на бумаге. Ему-то и принадлежал почин создания правил для устройства внутренней жизни новгородской общины.29

Область новгородская граничила со Швецией. И сюда был занесен раскол. Трудно определить, когда и кто первым из раскольников бежал за шведскую границу, но видно, что переселения начались довольно рано. К концу 80-х годов во главе зарубежной общины стоял видный новгородский расколоучитель Иван Коломенский. Он жил близь Нарвы на Черной мызе. Около 1691 года мы видим здесь разделение среди раскольников: община Коломенского идет в разрез с учением новгородцев, зарубежным представителем которых явился тогда некий Илья Яковлев, соловецкий выходец.30

Третий центр раскола зародился в пределах черниговских, в так называемом Стародубье. Первоначальное течение сюда было преимущественно из Москвы и чрез Москву. Идя этою дорогою, раскол останавливался еще на половине пути и далее – за Калугой южнее Угры, у верховьев Жиздры и Оки. Памятники отмечают леса брянские и карачевские. В карачевских лесах находилась пустынь Милеева, которою несколько лет (около 1676–82) правил «строитель» иеромонах Досифей. В 90-х годах в тех же пределах «ходил» старец Евфросин, любимый ученик игумена Досифея, умный, книжный, владевший оригинальным пером и в высшей степени деятельный. Он неусыпно следил за жизнью раскола, предпринимал в этих целях далекие путешествия, писал обширнейшие трактаты. Приобретя первоначальную известность под покровительством Досифея, как наперсник и ближайший исполнитель его велений, инок Евфросин и по смерти знаменитого игумена умел поддержать её своими выдающимися трудами, когда он и тут и там поднимал на ноги десятки деятелей и сотни ими руководимых.31

Отсюда, из-за Угорских скитов, лежали два пути, какими раскол мог двигаться далее: один в Стародубье и далее на Ветку – за границу в пределы Польши, другой – к низовьям Дона и Донца.

В Стародубье раскол проник очень рано. С одной стороны характер этой местности, покрытой тогда обширными лесами, с другой самое положение её рядом с польской границей, естественно манили сюда таких насельников, которым было выгодно быть подальше от взоров властей и в случае нужды или скрыться в лесах, или же перебежать границу. В конце шестидесятых годов XVII века раскол сюда уже был занесен. Слободы Демьянки и Понуровка были ранними раскольническими поселениями. В конце семидесятых годов сюда эмигрировала колония московских раскольников, в двадцать человек, из прихожан церкви Всех Святых, что на Кулишках, за Варварскими воротами в Белом городе, во главе с попом своим Козмой, который поселился в Понуровке. В Замишеве жил тогда другой поп Стефан Иванов, выходец из Белева. Около 1682–5 гг., когда о стародубских раскольниках последовали из Москвы стеснительные для них указы, Козма и Стефан удалились за польскую границу, к острову Ветке, образуемому рукавом реки Сожа. К 1689 году здесь образовалось уже несколько селений. Во владениях пана Халецкого в деревне Романове жил тогда поп Козма, имея приход дворов сорок в Романове и около тридцати в Леонтьеве; на реке Соже, в тех же владениях, на Ветке жил поп Стефан, в приходе которого состояла и деревня Косецкая: в Косецкой было около сорока дворов, на Ветке больше ста: во владениях пана Красицкого, в местечке Вылеве, при реке Ипути, 20 верст южнее Ветки, было уже больше тридцати дворов; близ Вылева, в семи верстах, жил черный поп Иоасаф. По смерти Стефана и Козны он перешел на Ветку и жил здесь пять лет. Эти три попа и были первыми устроителями духовной жизни общин в Стародубье – Ветке. «Козма иерей, по отзыву знавших его, бяше сын некоего утешения и человек бяше свободныя мысли: изволи на позывание народное к службе приобрести колокола и устави звон. Стефан же поп бяше прикрут и тверд верою: скрывая себе, любя под неким спудом жити и в неведомстве. Тем и зело сваряшеся во оном звоне на Козму попа, глаголя: мы не славитися семо забегохом, но от новин и гонений укрытися». Третий поп Иоасаф «бяше тих, благоуветен, разсуждения изряднаго, возраста мернаго, благолепною сединою украшен, всех от образа могий благочинию научити, ревнитель сый и подражатель во всем первым отцам умершим».32 Преемником Иоасафа был черный поп Феодосий, древний старец, за преданность расколу пользовавшийся большим уважением со стороны своей паствы и имевший поэтому громадное значение в последнем слове о складе её жизни.33

В ряду деятелей на Дону первое место принадлежит священноиноку Иову. Он был родом литвин, рукоположение получил от патриарха Филарета. Примкнув к расколу, Иов останавливается между Рыльском и Курском и строит здесь Льгов монастырь, потом, около 1672 года, уходит на Дон,34 взяв с собою 130-ть человек чернецов и бельцов. Там на берегу реки Чира, в 50 верстах от впадения её в Дон, Иов основал мужскую пустынь, затем женскую и построил церковь. Около 1680 года, более ста лет от роду, Иов умер. «Велик бе и славен» в расколе. После него осталось шестьдесят его «учеников» – иноков, верных заветам своего учителя. Чир процветал. Ему и Москва могла позавидовать. «Чудо воистину велие! Как так, светлая Россия потемнела, а мрачный Дон воссиял и преподобными отцами наполнился, – яко шестокрыльнии налетеша. Блаженны вы, молодцы Дона Ивановича: таковых имеете у себя преподобных отец, херувимам подобящихся». Так восклицали москвичи и пламенно неслись мыслью к берегам Чира. После 1682 года Дон особенно «умножился» выходцами из Москвы и из других мест. Около 1685 г. в пустынь Иова переселился и известный игумен Досифей.35 Ранее этого на Дон пришли черные попы Пафнутий и Феодосий, первый – около 1678 года и завел пустынь на реке Цымле,36 второй – около 1683 года и имел часовню при устье Дона недалеко от Каргал. Оба были друзья Досифея и соработники одних убеждений.37

В 1688 году, когда начались правительственные розыски о донских раскольниках, последние потянулись на Куму. В первых отрядах ушли Пафнутий и Феодосий: эти поселились близь Большой Кабарды, между Кумой и Домызлой, в урочище Можары, у князя Месеуста. За ними последовал и Досифей – в том отряде, который поселился на реке Аграхани, во владениях князя Шевкала Тарковского. Феодосий, Досифей и Пафнутий там умерли. «О, колик плач и рыдание последующих себе остави Досифей, – паче неже Иовлева плача! В толиком оземствовании, в толиком удаленном странствии, сирых, бедных и непризорных толикий отец... на таковой пустыни их остави, еликаго уже надеятися не можаху. Плакаху над ним мужи, рыдаху жены и юноши слезяху, от очию слезные источники извождаху».38

Во время процветания Чира жили раскольники и по другую, левую, сторону Дона, на реке Медведице. Двадцать лет – до 1687 года – здесь проживал некий Козма Ларионов, по прозванию Косой, родом с Ельца, посадский человек. Пред разорением этого «гнезда» раскола (1688 года) в нем проживало до 2000 раскольников.39

Обширен и в глазах раскольников дивен возделывателями был край поморский, спокойное место убежища представляла Ветка, привлекательным казался и Дон темный Иванович, но никуда в такой силе и массе не стекался раскол, как в область нижегородскую – на ту сторону матушки Волги широкой, в дремучие леса чернораменские, тянувшиеся на целые сотни верст. По Керженцу, впадающему в Волгу с левой её стороны, и по речке Бельбаш, впадающей в Керженец, раскольники ютились тысячами. Топи непроходимые и снега глубокие мешали тревожить здесь спокойствие насельника, но знакомой ноге последнего они не мешали гулять круглый год. Летом тянулись обозы на Макарьевскую ярмарку и возвращались оттуда и с книгами старопечатными и с попами «древлеблагочестивыми». Молва о заволжских «пустынниках» неслась широкой волной. «Несть во всей вселенней такия веры лучшия якоже тамо, и несть нигде добродетельных человек, яко тамо, и несть спасения душевнаго инаго хотящим спастися, яко же тамо. Та бо пустынная места пространныя, и многие отцы от многих лет в тех пустынях неисходно пребывают». Так проповедовали выходцы с Керженца. Толпы вновь собирались и шли туда. Внутренняя жизнь представляла здесь полное разложение. Пьянство, разврат и всякое «беззаконное житие», затем соперничества из-за преобладания, вызывавшие вражду и разделения, далее споры о вере, кончавшиеся не только избиением, но и «клятвооблаганием», – все это имело здесь место в столь широких размерах, что сами раскольники иногда спешили спастись отсюда бегством. Тем не менее это не препятствовало тому, чтобы Керженец приобрел первенствующее в расколе значение. В конце восьмидесятых годов он уже славился как «место правления» для раскола. Слово отсюда считалось важным и за ним действительно обращались. Внешнее строение Керженца отвечало внутренней его разладице. Раскол был разбросан отдельными скитами и починками. Скитами селились чернечествующие, починками мирские: много было скитов, починков еще более. Большею частью они назывались именами своих основателей или же видных начальников. Постепенно выдвигаясь и приобретая вес и значение, скит обыкновенно становился во главе более мелких скитов и починков и простирал свою руку на склад их духовной жизни.40 Так прежде других выдвинулся скит Смольяны, в котором правил древний священноинок Дионисий шуйский. Потом получили значение скиты Онуфриев и Софонтиев. Онуфриев скит возник не позже 1678 года. Во главе его стоял некий Онуфрий, упорный старец, случайно приобретший великую силу и власть. По заведенному обычаю милостыня на скиты, какая обычно присылалась на Керженец из тех или других мест, была направляема прежде всего к Онуфрию и уже от него зависело, кому и сколько выделить из неё. По этой причине Онуфрий, как выражается об этом современник, для всех был «страшен».41 В ските Онуфрия жил инок Сергий, один из любимых учеников Аввакума, деятель во «славу» протопопа и по смерти его.42 Скит Софонтиев получил свое название от имени соловецкого постриженика Софония священноинока. Он пришел на Керженец еще при Дионисии шуйском, жил здесь долго и пользовался уважением у своих скитян. Из числа других попов, служивших на Керженце, увековечил свою память космодемьянский поп Исидор.43

В 80-х годах на реке Керженце поставил скит монах Аврамий.44

Простирая влияние на соседние местности, каковы: костромская, ростовская, владимирская, казанская, – Керженец и сам не был закрыт от появлявшихся здесь веяний. В этом случае особенно следует указать на учеников старца Капитона.45 Главное их скопище находилось в Вязниках – ныне город Вязники – и в лесах за Клязьмой против этой слободы. Особенную в свое время известность стяжал один из последователей учения Капитона – некий Василий Волосатый. Он родился в местечке Сокольском Юрьевского уезда. Это был просто «мужик-неук». Он не стриг волос на голове и не чесал их, отчего и получил кличку «Волосатый». Главным местом его деятельности были леса вязниковские и муромские.46 В уезде Романовском расколу дали приют знаменитое Пошехонье – тогда обширная лесистая волость – и сам Романов. Поликарп Петров, родом из Романова, человек состарившийся в служении расколу и ради его «вся красная презре и бездомок бысть», затем – пошехонский поп Семен, отчаянный расколоучитель, наконец – подьячий из Романова Иван Григорьев, возвышавшийся над толпою своим подьяческим пером: вот главнейшие участники пошехонского «сонма».47

Обширным поприщем для распространения раскола служила еще Сибирь. Отдаленность страны от Москвы и удобство скрываться от надзора привлекали сюда много переселенцев. Главным средоточием раскола была тобольская область и первые важнейшие события из внутренней жизни сибирского раскола имели место именно здесь.48 Прежде всего следует указать на «пустынь» в Тобольском уезде на речке Березовке, которую «завел» черный поп Даниил. В мире он носил имя Дометиана и служил попом при Знаменской церкви в Тюмени. Привлеченный за непринятие новоисправленных книг к суду, он еще в 1666 году был послан в Пустозерский острог вместе с известным попом Лазарем, но чрез несколько лет, неизвестно каким путем, снова объявился в Сибири. «Прост был человек», – по отзыву о нем протопопа Аввакума, которому Даниил также был знаком, – но расколу горячо был предан. Пустынь его кончила существование в ночь на 6 января 1679 года.49 По примеру Даниила заводили сборища другие расколоучители.50 Особенную известность приобрел ученик Даниила Яков Лепихин, бывший атаман в Верхотурье.51