Диагноз с иронией

  Министерские командировки мужа — это всегда испытание на прочность. В этот раз дипломатические друзья сосватали нам не безликий сетевой отель со шведским столом и дежурными улыбками, а крошечную квартиру-студию в самом сердце Парижа. Никакого люкса, хрусталя и шампанского в ведёрке. Зато с кухонькой и тем самым неуловимым духом города, который создаётся для тех, кто приехал сюда жить, а не просто коллекционировать селфи у Эйфелевой башни.

Впрочем, кухня простаивала. Зачем варить кофе дома, если вокруг столько уютных кафе, где утро можно начинать каждый раз с нового абзаца? Кофе, круассан, ломтик правильного сыра… и, если повезёт, случайная беседа.

Вот за таким завтраком я его и встретила.

Мой уставший супруг остался досматривать сны в номере. Накануне его мозг несколько часов подряд штурмовал навязанный гид, чей речевой мотор гундел без остановки, словно старый холодильник «Полюс». Для меня же утро без кофе после душа — это день, списанный в убыток.

Я быстро заняла свободный столик, заказала эспрессо с выпечкой и привычно уткнулась в экран телефона, листая мировые новости. И вдруг над моим столом выросла фигура. Высокий, элегантный мужчина, неуловимо напоминающий Тома Круза, у которого наконец-то появился безупречный вкус и благородная седина.

Его звали Гога.

Он родился в Италии, в семье грузинских эмигрантов первой, ещё «дипломатической» волны. Полиглот, эрудит с безупречным, хрустально-литературным русским языком. Человек, успевший пожить в Харбине, повидавший мир во всех его контрастах и знающий о жизни то, чего не пишут в учебниках. И при этом — удивительно тёплый, без капли эмигрантского снобизма.

Однажды, заворожённая его породой, я спросила:
— Гога, а что в тебе вообще осталось грузинского?
Он на секунду задумался, глядя на парижские крыши, и серьёзно ответил:
— Любовь к своим корням. И язык.
— Так ты знаешь грузинский?! — изумилась я.
— К сожалению, лишь несколько слов, — Гога обезоруживающе улыбнулся. — Меня ведь вырастила итальянская еврейка. Моя мама.

Я буквально обалдела от этого культурологического пике.
— Подожди… А от мамы-то что осталось?
— От неё — безусловная любовь к артишокам и цукатам. Моя мама была в восьмом поколении из римских евреев.

Пытаясь нащупать хоть какую-то привычную логику в этой географии духа, я по глупости спросила про идиш. Гога искренне, раскатисто рассмеялся:
— Дорогая, мама была больше итальянкой, чем все итальянцы вместе взятые! Идиш — это совсем не про римских евреев.

Его глубокие, энциклопедические знания поражали меня ежеминутно. Он жонглировал эпохами, странами и смыслами так же легко, как официант разносил круассаны. Знаете, я никогда не думала, что можно вот так — на бегу, за чашкой кофе — встретить человека, который за полчаса станет другом на всю оставшуюся жизнь. А скептики пускай и дальше твердят, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает. Ещё как бывает. Особенно когда она замешана на хорошем кофе, артишоках и иронии.

Теперь, когда я звоню ему в Париж и дежурно спрашиваю:
— Гога, как здоровье? Врачи наконец поставили диагноз?
Он мягко смеётся в трубку:
— Давно, дорогая. Восемьдесят шесть лет.

И знаете, что я вам скажу? Не всем дано с таким диагнозом жить. И уж точно единицам удаётся при этом мыслить так ясно, легко и чертовски иронично.

Иногда мне кажется, что моё давление и настроение волнуют Гогу гораздо больше, чем моего собственного мужа. Хотя с мужем мы делим один быт уже тридцать пять лет. Диагноз у них, к слову, почти одинаковый — возраст в паспорте совпадает до цифры. Вот только у Гоги к этому диагнозу прилагается тонкая ирония, а у моего мужа — строгая инструкция по применению с побочными эффектами.

Гога звонит мне чаще, чем собственные дети. А про внуков… пожалуй, тактично промолчу. Я не была образцовой бабушкой из пасторальных картинок, их детство пролетело мимо меня, пока я строила свою жизнь. Но если кто-то из них сегодня звонит или пишет — я просто поднимаю глаза к небу и говорю: «Спасибо». Значит, мои дети воспитали их достойными людьми.

Я давно живу без претензий к миру. Мои дети — взрослые, суверенные государства. У них свои орбиты, свои заботы. Звонят — спасибо. Не звонят — всё равно спасибо. Главное — живы, здоровы и свободны. Для меня это высший маркер родительского успеха.

Поэтому, когда я слышу в кругу знакомых вот это вечное, мученическое причитание:
— Я же ради них всю себя отдала!.. Я ночей не спала!.. Всю молодость на них положила!.. И где теперь их благодарность?!
Я просто не могу это слушать.

Родила? Выросли? Не стали завсегдатаями криминальных хроник? Создали свои семьи и крепко стоят на ногах? Значит, ты всё сделала правильно, миссия выполнена. А сидеть на обочине их жизни и ждать дивидендов с надписью «Спасибо за детство» — это, извините, удел нищих душой. Любовь не выдаётся в кредит под проценты.

Гога на такие родительские драмы обычно щурится по-китайски. Он вообще обожает вспоминать свои харбинские годы.

— Нелико, — говорит он мне, — вы просто не жили среди старых китайцев. Вот у кого нужно учиться дзену. У них ведь как устроена дипломатия? Настоящий китаец всегда думает одно, говорит абсолютно другое, а делает — третье. И при этом пребывает в абсолютной гармонии с собой и космосом. А наши женщины пытаются совместить всё это одновременно, вслух и с надрывом. Зачем?

 Гога считает, что высшая точка дружбы — это когда можно красиво молчать вдвоём. Как истинный мудрец из Харбина с римско-грузинскими корнями. Он, конечно, прав. Хотя, признаться честно, молчать с ним — это непозволительная роскошь. Ведь этот человек умудряется рассказывать даже о парижском дожде так, будто это неопубликованный рассказ Чехова.