Рейвер VIII

Били в дверь с такой силой, что казалось, она вот-вот слетит с петель. Соня металась по квартире, пряча текст по Идеологии. Платонов был абсолютно спокоен. Он открыл дверь, и ему приказали лечь на пол. Восемь человек из ОМОНа вошли в квартиру, все были в масках и с автоматами. Последним зашёл следователь.
— Платонов Александр Романович, против вас выдвинуто обвинение по статье 282, пункт 1, часть 1 Уголовного кодекса Российской Федерации: «Организация экстремистского сообщества. Также по статье 282, пункт 2, часть 1 — организация деятельности экстремистской…»
— У нас здесь ковры, разуйтесь! — протестовала Соня. — Натоптали мне тут!
Следователь, не слушая, продолжал:
— …часть 3 «Финансирование экстремистской деятельности».
На Платонова надели наручники и повели на выход. На мгновение он остановился и обернулся к Соне.
— Саша, я люблю тебя. Я буду тебя ждать, — сказала Соня.
Платонов промолчал.
В автозаке было тесно. Сквозь решётку окна Александр видел утренний город: люди спешили на работу. В отделении его отправили в камеру, в которой сидело двое пьяниц. Один из них украл треску в магазине. Платонов попытался уснуть, но не смог.
Через пару часов его повели к следователю, который расспрашивал про лекции, финансирование, выборы. Он запугивал, угрожал, предлагал написать явку с повинной. Платонов был неприступен, отвечал уклончиво, а потом вообще перестал разговаривать. От адвоката он отказался, так как сам был юристом по образованию.
Прошли две недели тюремного заключения с ежедневными допросами, в первую очередь касающимися финансирования. На чьи деньги снимался ролик в церкви? Кто платил за аренду во время лечебных сеансов по зарядке чудо-банок? Платонов молчал. Суд должен был быть назначен через три недели.
На очередном допросе, который длился около семи часов, следователь, явно выматывая Александра, вышел на час из кабинета. Каково же было его удивление по возвращении: обычно подсудимые сходят с ума в ожидании наедине с собой или даже выбрасываются в окна. Платонов же, откинувшись на стуле, мирно храпел. Следователь разбудил его и отдал письмо:
«Саша, я очень по тебе соскучилась. Почему ты мне пишешь? Твой избирательный ролик произвёл фурор, а нашу квартиру каждый день атакуют журналисты, но я никому ничего не сказала, как ты и просил. Всё ведь для того, чтобы служить людям. На нашем примере все поймут, насколько нелепо выглядят эти секты и учения.
Я вспоминаю наши вечера вместе: мы как будто уходили вдвоём из той тягучей реальности, и так не хотелось возвращаться обратно. Мне тогда казалось, что нам от этого мира больше ничего не нужно. Я была счастлива с тобой. Я правда очень скучаю.
Твоя Соня.
Москва, Петровка, 38.
Платонову Александру.»
Он не стал ей ничего отвечать: эта излишняя забота Софьи ему наскучила. Платонов вспоминал её альтруистические рассуждения о том, как лучше изменить мир: «После того как ты станешь мэром и наберёшь тысячи прихожан в нашу церковь, ты выйдешь и скажешь, что всё это шутка, вы все свободны. Надо избавиться от всех сект, религий и идеологий.»
Сейчас всё это казалось глупостью. Зачем избавляться от идей, если с их помощью можно менять мир так, как ты хочешь? Находясь в камере, лишённый свободы, Платонов был счастлив: он чувствовал, что именно в эту минуту все его близкие и знакомые думают о нём.
Его перевели в спецблок перед судом. Вместе с сокамерником Платонов обсуждал план побега.
— Легче всего сбежать из Столыпинского вагона: там вертухаи могут попасться «сладкие». А так — куда отправят. В Сибири места очень хорошие, природа, тайга. Очень тихо и спокойно, — сиплым голосом говорил сокамерник.
По ночам Платонов готовил побег.