Фото на память

ФОТО НА ПАМЯТЬ
Идочке исполнилось восемь месяцев. Я только-только начинала возвращаться в сознание после адских родов, где нас с ней, слава Богу, буквально собрали по частям и вернули с того света. Первые две недели моя новорожденная дочь напоминала героиню из очень мрачного анекдота: синюшная, как баклажан, забытый на тбилисском рынке в декабре. Но материнское молоко — великая сила. Я поила её, умывала ей личико — всё строго по инструкции мудрой пожилой нянечки из пятого тбилисского роддома. Хуже, как говорится, уже точно не будет.

Из родильного дома меня встречал вовсе не новоиспечённый отец — мой «студент» в этот судьбоносный момент сдавал какой-то архиважный, решающий экзамен перед защитой диссертации. Так что на пороге роддома меня обнимали мои родители. В руках у них был огромный, благоухающий букет цветов и роскошные, так просто в магазине не сыщешь, коробки с шоколадным дефицитом. Это была гордость маминой фабрики «Мзиури» — элитная продукция, которая обычно шла «для отправки за границу».

Весь этот мамин фабричный триумф был тут же, на пороге, щедро роздан медперсоналу роддома — и это при том, что за «покупку» нашего собственного ребёнка врачам и акушеркам и так уже было заплачено по самому высшему разряду, включая всевозможные и невозможные тарифы. Но традиции тбилисского гостеприимства требовали сладких жертв.

С огромным букетом и с полным сердцем мы покатили  к Варшавским на Веру. Каково же было моё изумление, когда на улице Белинского нас встречала в полном составе вся почтенная семейка, включая и моего «студента», который каким-то чудом успел примчаться прямо с экзамена.

Мой дражайший мужинёк первым делом наклонился над свёртком, долго и озадаченно разглядывал дочку, после чего выдал в глубоком недоумении:
— На кого она похожа? Что-то я никак не пойму... Но точно не на меня!

И тут же на авансцену величаво вышла моя черновицкая свекровь (пусть ей там, на небесах, будет тихо, спокойно и абсолютно без зеркал). Она одарила меня долгим взглядом с головы до ног, в котором смешались глубокое подозрение, искренний ужас и холодный научный интерес. После чего, будто бы между прочим, но с точностью хорошо заточенной гильотины, спросила:
— Нэлли, скажи мне... а негры в вашем роду были?

Я так и застыла с мокрой пелёнкой в руках. Горло перехватило, хотелось крикнуть: «Да окстись ты, мамань!» При этом у самой свекрови внешность была — чистый мультфильм про африканский космос: губы сочные, как спелое манго, нос — будто специально созданный для профессионального бокса, и буйное, совершенно неуправляемое облако антрацитовых кудрей. Единственное, что хоть как-то связывало её с европейской цивилизацией — это цвет кожи с характерным благородным оттенком жирного украинского борща.

Это заявление моей свекрухи стало последней каплей для принимающей стороны. Мой отец — человек широкой души и по совместительству генеральный заместитель нашего легендарного соседа дяди Васи по всесоюзной энциклопедии мата — тут же, не отходя от порога, в красках, лицах и трёхэтажных оборотах выдал всё, что он думает об этой благородной семейке вообще и о новоиспечённом отце в частности. В финале своей пламенной и очень громкой тирады папа в сердцах добавил, что надо было везти Нельку с ребёнком прямо к нам — на Октябрьскую в Нахаловку! И сокрушённо закончил:
— Жалко, что мы уговорили её выйти замуж за это чмо!

Недели через две Идочка, вопреки свекровиным прогнозам, расцвела. Щёчки порозовели, глазки открылись — огромные, серо-голубые, точно сошедшие со страниц дореволюционного семейного альбома. Но история, собственно, совсем о другом.

Вся моя беременность была одним сплошным, затяжным кошмаром. Токсикоз терзал круглосуточно, без перерывов на обед, ужин и сон. Добрые родственники хором пели над ухом: «Ты должна есть! Ты убьёшь ребёнка голодом!» И я ела. Я грузила в себя еду, как уголь в топку товарного вагона. Итог этой гастрономической вакханалии — лишние двадцать пять килограммов, намертво уснувший метаболизм и тоскливое созерцание в зеркале изрядно раскормленной версии самой себя.

И тут, как назло, заграничная родня, исправно снабжавшая нас дефицитными ползунками и импортными присыпками, деликатно, но настойчиво попросила прислать семейный портрет. Ну как отказать благодетелям?

А я фотографироваться не любила с самого детства. На любом снимке я видела себя неизменным гибридом болотной лягушки и покосившегося телеграфного столба. Наша соседка Зойка, дама с богатым прошлым из категории «всё включено», которая умудрилась выйти замуж за дядю Шалву — актёра театра Грибоедова ростом «метр с кепкой в прыжке», авторитетно заявила:
— Нэла, детка, без паники. Я дам тебе контакт своего парикмахера с Плехановской. Только ради бога, молчи и не спорь с ним. Он жутко обидчивый, но он — истинный дизайнер волос. Он сам всё видит.

Я, как послушная овечка, пошла сдаваться «дизайнеру». Маэстро долго и молча обходил меня по кругу, глядя на мою шевелюру с глубокой шекспировской трагедией в глазах. Наконец он вынес вердикт:
— У вас незаурядное лицо. Но вот беда… этот невнятный светлый цвет напрочь глушит драгоценную зелень ваших глаз.

Пока я пыталась сообразить, в какую сторону спасаться, на мою голову уже густо легла глухая воронья краска цвета мокрого асфальта. Я судорожно повторяла про себя Зойкину мантру: «Молчи, он профессионал, ему виднее...» Но когда краску смыли и в зеркале отразилась зловещая чёрная птица с измученным лицом бледной поганки, я не выдержала и заплакала навзрыд. Дизайнер ничуть не смутился. Похлопав меня по плечу, он великодушно пообещал:
— Ничего-ничего, через три-четыре месяца мы всё исправим.

«Три-четыре месяца»! За это время можно было построить новую жизнь, но никак не ходить с этой траурной рамкой вокруг лица.

Дома разыгрался настоящий фарс. Муж, едва взглянув на меня, сполз по стене и зашёлся в рыданиях от хохота. Свекровь картинно ахнула и схватилась за сердце, а маленький Ромка от греха подальше забаррикадировался в ванной.

Благородная Зойка, чувствуя свою вину за испорченный фасад, притащила из своих старых запасов эпохи «Эскорт-сити» роскошный парик. Я надела это чудо постижёрного искусства и носила его дома как шапку-невидимку, стараясь передвигаться по квартире короткими перебежками, минуя зеркала.

И вот настал тот самый день «Х». В квартиру чинно вошёл приглашённый фотограф.

Картина маслом: посреди комнаты стою я в парике, чувствуя себя средневековым грешником в позорном колпаке. Рядом — ангелоподобный сынишка, дочка — словно сошедшая с обложки немецкого журнала для молодых мам, и муж — статный, холёный, натуральный герой голливудского кино. И посреди всей этой семейной идиллии высится моя монументальная фигура с великой скорбью на отёкшем лице, увенчанным париком цвета «полная безысходность».

Много лет я прятала этот снимок на самом дне шкафа, как особо опасный компромат. Но от судьбы, как известно, не уйдёшь. Спустя годы мой взрослый сын, ведомый лучшими чувствами и сыновней гордостью, нашёл эту реликвию и радостно выложил её в сеть с подписью: «Это моя любимая семья!»

Мать моя женщина... На меня из экрана телефона посмотрело само олицетворение послеродовой депрессии, укутанное в парик лёгкого поведения.

Это была история одной очень весёлой фотографии. Или, если говорить предельно честно, хроника моего самого сокрушительного поражения в битве за ускользающую красоту.