Сновидения в кровати

комедия




персонажи:

СЕМЁН
ЗОЯ
ИВАН
ФЁДОР
ЛИДУШКА
МАРИЯ
РАИСА
АРКАДИЙ







Жилая кровать.

СЕМЁН (выбравшись из-под одеяла). Эй!? Эй-е-ей… Чего пялитесь? Живого человека никогда не видели? Точно не видели. Вот, прям, видно, что впервые. Здрасьте, это я. Точно-точно не видели? Завидую. Лично я меня насмотрелся выше крыши, вот крыша и съехамши. Или откуда вы здесь? Да ещё столько… Я же ведь здесь ведь дома же. Сплю. Или не дома…
ЗОЯ (выбравшись из-под одеяла). Опять разговаривает. Тебя в науку сдать надо, на лабораторные опыты. И ля-ля-ля, и фа-фа-ля, и бур-бут-бур. Никому покоя не даёт, и, главное, мне. Уйду ведь.
СЕМЁН. Иди.
ЗОЯ. Чего?
ЗОЯ. Кого!
СЕМЁН. Того!
ЗОЯ. Гонишь!?
СЕМЁН. Топай-топай.
ЗОЯ. Ни за что.
СЕМЁН. Ясно дело.
ЗОЯ. Чего ясно?
СЕМЁН. Того! Некуда.
ЗОЯ. Есть.
СЕМЁН. Нет.
ЗОЯ. А я говорю, есть.
СЕМЁН. Так и куда же?
ЗОЯ. Так и туда же!
СЕМЁН. Так вперёд.
ЗОЯ. Лень возвращаться.
СЕМЁН. Зачем.
ЗОЯ. Нам нельзя порознь.
СЕМЁН. Так у нас любовь?
ЗОЯ. У нас кровать. И теперь никто из нас уже не скажет, есть ли за ней жизнь.
СЕМЁН. За кем?
ЗОЯ. За кроватью, болван.
СЕМЁН. А по бокам и спереду? Тоже не скажешь или просто нет?
ЗОЯ. Сам-то, как считаешь.
СЕМЁН. У меня с арифметикой заторы, нелады и полный завал.
ЗОЯ. Кто бы знал, как я мечтаю выспаться.
СЕМЁН. И что мешает?
ЗОЯ. Твои разговоры среди сна, храп и крик, как будто в атаку ходишь, а сам в армии даже не служил.
СЕМЁН. Среди сна. Так я сплю или проснулся?
ЗОЯ. Как хочешь, сам выбирай, а я спать.
СЕМЁН. Стой. А это кто?
ЗОЯ. Где?
СЕМЁН. Ну, вон, сидят скопом, рядами, и зырят на нас.
ЗОЯ. Лично я в упор никого не вижу и в дали тоже.
СЕМЁН. А я? Я-то же вижу.
ЗОЯ. Как хочешь, я спать.
СЕМЁН. Но зырят же!
ЗОЯ. Если зырят, значит, зырики.
СЕМЁН. Эй.
ЗОЯ. Я тебе не «эй», я Зоя. Для всех.
СЕМЁН. На всех или для всех?
ЗОЯ. Да хоть как, всё равно, одна. Если бы не ты. Да и то, если вдуматься…
СЕМЁН. Зоя.
ЗОЯ. Ау.
СЕМЁН. А ты кто?
ЗОЯ. Опять двадцать пять!
СЕМЁН. Двадцать пять чего?
ЗОЯ. Да хоть чего. Всего!
СЕМЁН. А всё же?
ЗОЯ. Так-то бы я твоя подруга.
СЕМЁН. А что, если дружба, так обязательно должна быть кровать и мы должны в ней жить?
ЗОЯ. А куда деваться.
СЕМЁН. Некуда.
ЗОЯ. Жалко же, я же у тебя одна.
СЕМЁН. Да ладно!?
ЗОЯ. Стопудово.
СЕМЁН. Жалко.
ЗОЯ. Мы встретились где-то, как-то, когда-то, зачем-то, почему-то, ты как раз пел под гитару «Ты у меня одна», да так проникновенно! И проник ведь! И тут я как прониклась тоже, насквозь, хоть выжимай.
СЕМЁН. Уверена, что песня была моя?
ЗОЯ. Ты же пел.
СЕМЁН. Но не песня не моя.
ЗОЯ. Теперь-то что умничать, поздняк метаться. Дай поспать!
СЕМЁН. А я как же?
ЗОЯ. Покуда ты не спишь, дай мне пожить в тишине и покое, пожалуйста! Бывай! (Прячется под одеяло.)
СЕМЁН. Бывай тут, как хочешь. Всё же, есть ли жизнь за кроватью, если не обращать внимание на зыриков? Проверить. Опробовать. Страшно одному-то, неловко. Зоя… Зойка? Эй, ты где? Никого! Смылась Зойка, наваждение, морок, фокус! Следовательно, здесь, как минимум, не Зойкина кровать, что радует. И, может быть, очень даже, здесь, как максимум, мой дом. Эй, зырики, а вы-то что думаете? Или даже знаете? Или не знаете и не думаете? Завидую. Ну, хорошо, а как полагаете, без кровати жить можно? Так-то бы, вроде, и незачем. А под кроватью? Ну-ка, ну-ка… Пусто… Никого. Тьма. Типа ночь кругом, во всём. А что это за проблески? Эй, что тут блестит? И тут, и тут… Глаза блестят не так. Не так, я вам говорю, не так! А на слух если? Блёстки звучат хоть как-то? Тихо! Пожалуйста, дайте послушать! Вдруг то жизнь! Тихо… Слышите? Пошумливает… Да ведь вода же, водище! Река, что ли? Пороги, излучины… Шумище-то! Нет, не водопад. Тишина, разве что. Бог мой, так вот как шумит тишина… Море? Океан? Может, больше океана нечто, только я такого слова не знаю. Океан и – ладно. Ночной океан. Океан ночи. Да как ни назови. Тьма тьмущая. Ни берега тебе, ни неба, и только сквозь толщу воды чьи-то глаза зырк-зырк, как у вас, зырики, только зыркастее… злее. Точно, наверное, хищники. И пусть я потерпел крушение, я всегда в тельняшке. Типа я моряк или даже адмирал, да хоть боцман, зато в тельняшке! Зато выплыл и наткнулся на плот. Или просто одинокая мачта? Да нет, плот. Реальный плот! И сколотил ведь кто-то, связал же, наладил. Ура, повезло, Бог меня любит, я точно теперь знаю. От знания голова вон, как гудит. Я мозгом о плот стукнулся, когда выныривал. И вот теперь живу посреди океанической действительности, может быть, даже я атлант, если, конечно, океан Атлантический. А если он Тихий, тогда я – тихант. Северный Ледовитый если, значит, я – северант ледантный или ледант северантный. Какой ещё там есть океан? Был, вроде, какой-то… А, Индийский! И, значит, тогда я – индант. Так что, не пугайте мне мою тельняшку, пуганые!
ИВАН (выбравшись из-под одеяла). Руку, помоги!
СЕМЁН. Вот это ты вынырнул…
ИВАН. Брат!
СЕМЁН. У меня только сёстры.
ИВАН. Друг!
СЕМЁН. Мы не выпивали.
ИВАН. Тону же!
СЕМЁН. Не вижу, не слышу.
ИВАН. Океан не видишь и не слышишь?
СЕМЁН. Ты, разве, тоже в океане?
ИВАН. Чёрт тебя дери!
СЕМЁН. Так бы и сказал. На тебе мою руку, незнакомец, держи. (Отсоединяет руку, подаёт Семёну.)
ИВАН. Эй! Ты отсоединил руку…
СЕМЁН. Ты же просил её.
ИВАН. На что мне твоя рука без тебя?
СЕМЁН. Возможно, на спасение?
ИВАН. Упереться же не во что.
СЕМЁН. А я не отвечаю на вопрос «что», я отвечаю на вопрос «кто».
ИВАН. Ну, надо же было посреди великого океана нарваться на системное образование. Эй, ты, одушевлённый предмет, мозги подключи, ради бога, здесь же акулы, скаты, кубомедузы…
СЕМЁН. Кубомедузы? Это серьёзно.
ИВАН. Подай уже руку! Ту, что ещё при туловище. Протяни и – всё.
СЕМЁН (протягивает руку). Так просто? Пожалуйста. Дольше не протягивается… Длины не достаёт.
ИВАН. Так удлини за счёт первой.
СЕМЁН. Логично. Какой-то ты мыслящий, товарищ, не по ситуации, как будто и не тонешь. Удлиняю. (Берёт руку в руку.) А ты точно тонешь?
ФЁДОР (выбравшись из-под одеяла). Да тонет он, тонет, мне отсюда видно.
СЕМЁН. Ты-то кто?
ФЁДОР. Я тоже погибающий.
ИВАН. Эй, свобода конкуренции здесь не прокатит, я первый вынырнул!
ФЁДОР. А, может, тендер объявим, грамотей?
ИВАН. Он без очереди!
ФЁДОР. Я всегда соблюдаю очередь.
СЕМЁН. И чего тогда встревать?
ФЁДОР. Просто хорош мозги полоскать, ребята, мне тоже хочется уже на сушу, пусть и в очередь.
СЕМЁН. И что?
ФЁДОР. Поторапливайся.
ИВАН. Справедливо.
СЕМЁН. Одни философы вокруг, один я дурак, как бы ничего не понимаю, и вообще не гуманист. Как тебя звать?
ИВАН и ФЁДОР (хором). Кого?
СЕМЁН. Первого.
ИВАН. Иван.
СЕМЁН. Будем знакомы, Семён.
ИВАН. Очень приятно!
ФЁДОР. А я тут замерзай и тони, безымянный.
СЕМЁН. Не встревай, всех влёт не запомню. Эй, который Иван, давай, Ваня, хватайся и выползай уже.
ИВАН (хватается за руку Семёна). Есть, держусь! Ай, ой, меня вниз тянет… ааа!!! (Пропадает под одеялом, с рукой Семёна.)
СЕМЁН. Иван! Иван, гад, ты куда! Руку отдай!
ФЁДОР. Что с ним? Сорвался? Утонул? Рыбы сожрали? Спасите! Помогите! Погибаю!
СЕМЁН. Так и знал, всё подстроено! Он нарочно зубы заговаривал, чтобы руку мою утопить! Что мне теперь делать без руки, что!?
ФЁДОР. Ещё же одна осталась.
СЕМЁН. Даже не мечтай.
ФЁДОР. Меня Фёдор зовут. Федя.
СЕМЁН. Это ничего не меняет.
ФЁДОР. Будь человеком.
СЕМЁН. На всех рук не напасёшься.
ФЁДОР. Мне оставшейся хватит.
СЕМЁН. Чтобы утопить?
ФЁДОР. Чтобы не утопиться. Я же гибну!
СЕМЁН. А я однорукий, как мне теперь рулить, чтобы добраться до суши, к людям?
ФЁДОР. Вот и вытащи меня, я рулить буду, и кормить тебя, и поить, и стирать, только вытащи!
СЕМЁН. Логично. Федя, говоришь?
ФЁДОР. Да.
СЕМЁН. А ты ел медведя?
ФЁДОР. Я вегетарианец. Я даже рыбу не ем, потому что уважаю, а она меня нет, она любит человека так, как человек человека никогда полюбить не сможет, и потому жрёт человечество, не разбирая имён.! Дай руку, товарищ.
СЕМЁН. Ох, где-то это я уже слышал, не припомню, а так знал бы, чем там дело кончилось.
ФЁДОР. Семён, дружище, Сёма, братец ты мой, помоги!
СЕМЁН. А родственников-то в океане, прям, пруд пруди. Ну, ладно, рискну остатками тела, так и быть, помогу. Давай, Федя, хватайся и выползай. Только аккуратнее, рука у меня последняя осталась
ИВАН (хватается за руку Семёна). Есть, держусь! Ай, ой, меня вниз тянет… ааа!!! (Пропадает под одеялом, с рукой Семёна.)
СЕМЁН. Рука! Верни! Отдай! Подлые люди, пооторвали все мои руки! Как же теперь быть… Никак. Ну, кушать можно безруким, если есть что, ну, спать, если не страшно, можно ходить, если есть куда. Но ни рулить, ни ласкать, ни даже морды набить, ни дать, ни взять… Так страшно жить. А как жить… Ааа!!! Всё, без рук, я, как без жизни, и без жизни, как без рук. Эй, зырики, я пропадаю. Можно сказать, пропал. Эх, зырики-зырики, как вам без меня… Да ведь и я к вам попривык. Теперь нам всем мучайся – отвыкай друг от друга. Куда деваться. Всё. Меня нет. Прощайте. И за борт меня бросаю в набежавшую волну. (Забирается под одеяло.)
ЛИДУШКА (выбравшись из-под кровати). Аркадий Аркадьевич же, когда приезжает же, сегодня?
МАРИЯ (выбравшись из-под кровати). Знает ведь и переспрашивает, и переспрашивает…
ЛИДУШКА. Так надо же о чём-то беседовать, доча.
МАРИЯ. И бесит меня, и бесит. И почему она зятя, даже за глаза, называет с отчеством… И называет, и называет, и не лень выговаривать…
ЛИДУШКА. Бывшего же зятя. Нам, бедным людям же, полезно уважать кормильца же даже за его спиной. Такого мужика же профукала. Это же не муж, это же железобетонная крыша же над нашими же непокрытыми головами. Была.
МАРИЯ. Как будто не она его шпыняла при совместной жизни, мол, непутёвый, зарабатывать не умеешь… то ли дело моя доча с высшим образованием… Нас развела. Неучёный зять, обезьяна обезьяной, поднялся, вскарабкался. А где дипломированная доча, где? Сказать-высказаться?
ЛИДУШКА. Сама ботанику же выбрала, а надо же было химию долбить, вот же теперь хлеб…
МАРИЯ. Разве уборкой чужих квартир должна заниматься настоящая учительница? Разве не с детских душ должно мне стирать пыль? Разве не юные мозги драить? Разве не новые сердца подметать? Не квартиру прибирать бы мне, планету… а, Лидушка? На носу очередной век…
ЛИДУШКА. А у меня на носу очередные очки. И не на надо же меня порочить! Никакая же тёща не разведёт собственную же дочь, если у неё в семье командует не законный брак, а настоящая же любовь.
МАРИЯ. Эх, Лидушка ты Лидушка, откуда тебе было знать, брак у нас с Аркадием или любовь?
ЛИДУШКА. Или я же сама же не любила же…
МАРИЯ. Тогда, где мой отец?
ЛИДУШКА. Где-нибудь же есть же.
СЕМЁН (выбравшись из-под одеяла). Здравствуйте.
ЛИДУШКА. Я же тебе не про самца и самку долдоню же, я же рассуждаю же про любовь между полами. А любовь-то же моя-то, тут она, в сердце.
СЕМЁН. Ау…
МАРИЯ. В дверь звонят… И звонят, и звонят…
СЕМЁН. Ох, голова болит как. Ау, я сказал!
ЛИДУШКА. Для меня же всегда же сердечное чувство важнее же конкретного человека же.
РАИСА (выбравшись из-под кровати). Привет.
СЕМЁН. Ещё одна! Расплодились бабы…
МАРИЯ. Райка!? Прощай, утро – здравствуй, жизнь.
ЛИДУШКА. Как же ты-то же здесь-то?
РАИСА. Не спрашивайте, сама скажу. Что за дом стал, а. Как я съехала, так всю художественную галерею котиков задевали, в чулан, небось. Где кошачий царь в красном углу?
ЛИДУШКА. А где красный угол?
РАИСА. В вашем возрасте, Лидушка, все углы в лицо знать надо.
МАРИЯ. И лицом, и лицом…
СЕМЁН. Не докричаться, и рук нет, чтоб достучаться.
ЛИДУШКА. Рая, пришла же с новостью, говори же уже же.
РАИСА. Не знаю, как язык-то повернуть. Ну, я приступаю. Семёна нашего, бабоньки, родные вы мои, первенца нашего не стало.
ЛИДУШКА. Нет же! Не верю. Нет!
МАРИЯ. Да… вот и всё.
ЛИДУШКА. Не верю, повтори.
РАИСА. Семёна нет. Нигде и никогда.
СЕМЁН. Эй, если про меня, то я – Семён, здесь.
МАРИЯ. Везде проверили?
РАИСА, Конкретно и непосредственно. Собственными глазами видела: нет его, нет. Отвечаю.
МАРИЯ. Ну, что ж, одни говорят, жизнь – это иллюзия, а другие, иллюзия – это смерть. И то, и то – мы. Мы есть иллюзии иллюзии.
РАИСА. Что застыли? Не знаете, как на Руси провожают ушедших иллюзионистов? Ну-кось, резко пали на мою грудь, небось, повместительнее некоторых, и станем голосить.
МАРИЯ (примеряется). Так надо, да?
ЛИДУШКА (примерившись). По другому-то же как?
РАИСА. Иди сюда, Маруся, сама прижму. И вы, Лидушка, давайте. (Прижимает головы обеих к груди.) Ну, как вы там?
ЛИДУШКА. Теперь понимаю же, почему Семён от нас с тобой остался.
МАРИЯ. Да? Разве у женщин цимус только в груди?
РАИСА. Не только, Маруся, не только. У русской женщины вообще, весь цимус в натуре. Только как же разглядеть её, светлую натуру нашу, когда в каждом мужичьем глазу отражаются исключительно сиськи. Неизбывная у них тоска по детству, всё мамку им подавай.
ЛИДУШКА. Это верно же, мне ли же не знать.
МАРИЯ. Долго ещё, так и заснуть можно, дальше что?
ЛИДУШКА. Командуй, Райка же, текст продумала?
РАИСА. А то. Командую: три - четыре. (Голосит, женщины подхватывают.) Улетел от нас наш ясный сокол… хоть и пьянь был беспробудная, так ведь не всю же жизнь… был же и наш мужчина когда-то человеком… иначе, не выскочили бы мы за него замуж, обе дуры набитые… умер наш Сенечка, дорогой наш Семён Аркадьевич… Всё.
ЛИДУШКА. И всё же я должна же удостовериться же сама.
РАИСА. Легко. За мной! (Уходит.)
ЛИДУШКА. Пошли. (Уходит.)
МАРИЯ. Я тоже. (Уходит.)
СЕМЁН. А я!? Я-то, что же? Ноль внимания, как будто и нет. Нет? Неужели точно нет. Это меня-то! Меня нет! Да такого быть не может. Особенно, когда я вот он, есть я, здесь. Это вас нет, никого нет! Правда, зырики? Зырики, зырики… Нету! Ааа, а яяя…
ЗОЯ (выбравшись из-под одеяла). Хватит орать, хватит, хватит.
СЕМЁН. Зоинька, у меня руки оторвали…
ЗОЯ. Проснусь, пришью.
АРКАДИЙ (выбравшись из-под одеяла). Лучше степлером, чего пальцы колоть.
ЗОЯ. Аркадий, и ты отстань. После, всё после. Спать. (Забирается под одеяло.)
СЕМЁН. Аркаш, тебе от меня не холодно?
АРКАДИЙ. Мне от тебя муторно. Куда наши грымзы делись?
СЕМЁН. Не понял. Ты про женщин? Тут были две уборщицы и ещё одна попозже.
АРКАДИЙ. Я с дороги, устал, не придуряйся.
СЕМЁН. А почему «наши»?
АРКАДИЙ. Всё же хорошо, что у меня врождённое чувство юмора. Ну, давай, поюморим, брателло. Ты не узнал двух наших общих бывших жён, не считая одной на всех заветной тёщи?
СЕМЁН. Да ну! Ну, не одновременно же?
АРКАДИЙ. Нет, попеременно.
СЕМЁН. Так-так-так. Ну, ты-то же ведь точно мой родной брат?
АРКАДИЙ. Есть сомнения? Я был бы счастлив не знать тебя никогда.
СЕМЁН. Ты имеешь ввиду, что те чертовки, которые здесь суетились, и есть ничто иное, кроме, как мои жёны… с нашей тёщиной мамой? А я смотрю, лица у тёток вроде  знакомые…
АРКАДИЙ. Вот ведь какой мутный человек! Ты – омут, Сёма, омут. Да, я был женат на твоих бывших жёнах, с их мамой.
СЕМЁН. Да ладно! А ты – сом, что в омуте всё моё хрум-хрям-хрясь и сожрал. А почему был?
АРКАДИЙ. Мы избавились от формалистики. И друг от друга. Не совсем, потому что я их, таки, подкармливаю, пусть кушают, всем надо. Смысл? Смысл в гуманизме.
СЕМЁН. Переведи.
АРКАДИЙ. Гуманизм – это любовь к людям. Сострадание. Жалость. Мне было неудобно перед теми, кого кинул мой брат.
СЕМЁН. И дети у меня есть?
АРКАДИЙ. Ну, ты… клоун.   
СЕМЁН. На себя посмотри! Не сбивай с логики, я соображаю, на каком свете нахожусь, а он с грубостями тут! Сам ты клоун. Отвечай на вопросы, и всё. Ладно?
АРКАДИЙ. Нет у тебя детей.
СЕМЁН. Ага, значит, и совесть моя чиста. В том смысле, что сирот не плодил. Вывод: мужчина, да ещё и совестливый… вот, я какой.
ЗОЯ (выбравшись из-под одеяла). Ты как твой брат во сне разговариваешь, вот семейка. Ох, Аркаша, как подумаю, покуда мы там с тобой любились, он здесь без нас… без меня.
СЕМЁН. Любились!?
АРКАДИЙ. Вы тут сами разбирайтесь, я кушать хочу. (Забирается под одеяло.)
ЗОЯ. Ты куда пошёл? Аркадий, вернись тут же, ау.
СЕМЁН. Любились они! Ну, ты, Зоюшка, фря!
ЗОЯ. Я за тобой бегать не буду, а ну, вернись!
СЕМЁН. Мне сказала, что едешь в Торжок, к маме, а сама с братом!
ЗОЯ. Аркадий, я жду.
СЕМЁН. Я с тобой разговариваю, прекрати отвлекаться на посторонних.
АРКАДИЙ (выбравшись из-под одеяла). Кто посторонний, я? Ну, да, я - на этой стороне, она - на той, ты, меж нами, нейтральная полоса с цветами.
ЗОЯ. Аркадий, ко мне!
АРКАДИЙ. Что такое? Меня женщина командует?
ЗОЯ. Милый, прости, сорвалось. Я в таком шоке, всё-таки, Семён был наш единственный брат.
СЕМЁН. Блин, она тоже про похороны…
АРКАДИЙ. Да подожди ты, Сёма, тут не в тебе дело. Я уже всё понял, наши тётки договорились свести меня с ума, чтоб упрятать в психушку, а мои деньги поделить.
ЗОЯ. Аркаша, ты держись. Говори мне сегодня, что хочешь, всё стерплю. Понимаю тебя, как никто. Я сегодня с ним тоже, как с живым, разговариваю. Ау…
АРКАДИЙ. Ты про что?
СЕМЁН. Она хочет сказать, что меня нет. Она не хочет даже, она уже сказала. Хватит! Зоя, глядя мне в мои живые, блестящие от бывшей любви и нынешнего гнева глаза, ты продолжаешь утверждать, что меня здесь нет?
ЗОЯ. Аркадий…
АРКАДИЙ. Сёма, отодвинься, я Зойку не вижу.
СЕМЁН. Со мной говори, не с ним, со мной!
ЗОЯ. Аркаша, ты сегодня так красив.
СЕМЁН. Ага, обезьяны всего мира отдыхают!
ЗОЯ. Милый, долго я ещё буду буровить тебя взглядом?
АРКАДИЙ. Ты меня видишь сквозь него!?
ЗОЯ. Сквозь кого?
АРКАДИЙ. Это кто?
ЗОЯ. Ты.
СЕМЁН. Я!
ЗОЯ. Аркашенька, не сходи с ума на самом деле…
СЕМЁН. Я её сейчас прибью…
АРКАДИЙ. Ты всех своих бывших перебил, и что?
СЕМЁН. Правда? Так ведь живы же.
ЗОЯ. Времени нет, надо успеть везде…
АРКАДИЙ. Зоя, вон он.
ЗОЯ. Кто?
АРКАДИЙ. Семён. Вот.
ЗОЯ. Где?
АРКАДИЙ. Вот он, вот он, вот он!
ЗОЯ. Там -  пустота.
СЕМЁН. Я – пустота!?
АРКАДИЙ. Хочешь, потрогай. Трогай, говорю, просто протяни руку влево от себя, не стесняйся. Могу отвернуться.
ЗОЯ. Ну, ты, Аркадий, совсем ау! Давай так, я сейчас уйду, займусь ритуальными делами, а ты пока успокойся. Да, смерть Семёна – это небесная кара нам, обоим, и мне в частности. Я ведь его любила. И мне здесь и сейчас так плохо. Даже где-то стыдно.
СЕМЁН. И где же?
АРКАДИЙ. Нет, так просто не уйдёшь… ты его потрогаешь! За какую часть туловища предпочитаешь? Дай руку! (Хватает руку Зои, отрывает.) Чёрт, оторвалась.
ЗОЯ. Ай.
АРКАДИЙ. Давай, другую. (Хватает другую руку Зои, отрывает.) Чёрт-те что! И эта! Зоя! Сёма! Вы же видели, оба, я не нарочно!
ЗОЯ. Как ты мог! Ты сделал мне так обидно, так некрасиво, так неинтеллигентно. Теперь мне никогда нем выйти замуж, кольцо надеть не на что. Эх, Аркаша-Аркаша…  Мне же даже сейчас больно очень, и душой, и туловищем. И ведь ни за что! Прощай. (Забирается под одеяло.)
АРКАДИЙ. Мамочки, батеньки мои!.. Семён, ты же тоже без рук… Вы оба одинаковые, вы похожи, вы отражение друг друга, вы – одно и то же! Мне страшно. Я пойду, пойду вон. А руки возьму на память, можно? Только никому не говори, брат, что они у меня, пожалуйста, не сдавай родную кровь. А твои где? Может, я тоже взял бы на сохранение, вдруг срастётся… Ты меня любишь, как я тебя, просто мы всю жизнь рядом, устали, я знаю, Ты есть, брат мой, есть, меня нет, и никогда не было здесь! (Забирается под одеяло.)
СЕМЁН. Здесь сыро, зябко и гнилостно, что ли. Здесь, где я на самом деле. Но где же, где…
ФЁДОР (выбравшись из-под одеяла). Готова рыбка, прожарилась, держи! Ох, дьявол, забылся, прости, Сэм, давай, покормлю.
СЕМЁН. Федя, ты чего? Нашёл Сэма…
ФЁДОР. Какой я тебе Федя, я – Теодор. Что у тебя с памятью? Мы же на необитаемом острове. Я – немец, Ванька, он же Жан, – француз, ты – американец.
СЕМЁН. Нет-нет, только не американец.
ФЁДОР. Перестань, проголосовали же.
СЕМЁН. Что-то не припомню.
ФЁДОР. Ты отдыхал, сладко так спал, будить было страшно жалко. Мы, с Жаном, как положено в демократическом обществе, тайным голосованием избрали всех нас троих обитателей на соответствующие национальности.
СЕМЁН. Без меня!
ФЁДОР. Зачем ты нужен, если нас, по любасу, большинство.
СЕМЁН. Давай, я буду хотя бы англичанин, а? Ну, не климатит мне быть в американцах, их же не любят ни в одной стране мира, а в некоторых даже на государственном уровне, что я, рыжий, что ли.
ФЁДОР. Зато их все уважают.
СЕМЁН. Со страху.
ФЁДОР. Ну, и что, зато уважают. И обхаживают, как мы тебя, безрукого. Вот, пожалуйста, мистер Сэм, кушайте с моих рук.
СЕМЁН. Без рук! Ну, и какой же я американец? Всем известно, у американцев руки длинные.
ФЁДОР. Ничего подобного, руки застолбила за собой Россия. Есть выражение «рука Москвы».
СЕМЁН. Да, но рука – не руки.
ФЁДОР. Руки-руки, просто одна видимая, а другая нет, другая, она исключительно чувствительная.
СЕМЁН. Давай, без политики, не надо рассуждать за Родину, тем более осмысливать, она есть и с этим уже никто ничего поделать не может. Для рассуждений, тем более для осмыслений, есть остальной мир, хоть урассуждайся. О, в этом деле нам и целого мира мало…
ФЁДОР. Ну, что ты, Родина - вне рассуждений! Мы обсуждали и пришли к выводу, что у американцев рук нет, у них щупальца.
СЕМЁН. Я вам что, спрут?
ФЁДОР. Спрут – это в Италию. Помнишь, сериал? Америка – это кальмар.
СЕМЁН. О, кальмары я люблю, особенно под майонезом.
ФЁДОР. Вот, мы же твои друзья, мы тебя знаем. А щупальца отрастут, щупальца – дело наживное, природа позаботиться.
ИВАН (выбравшись из-под одеяла). Ребята, я клад нашёл!
ФЁДОР. Да брось, Жан, не фантазируй.
ИВАН. Реальный сундучок, человеческого изготовления.
СЕМЁН. Жан – это канадец?
ИВАН. Француз, прошу прощения, француз!
СЕМЁН. Дьявол, и этот европеец, а меня запульнули куда-то за океан. Не хочу быть американцем!
ФЁДОР. Может, фиг с ним, пусть будет англичанином?
ИВАН. Ну, не знаю. Нет-нет. Кого нам тогда бояться? Со скуки же передохнем. В конце концов, ребята, какая разница, как обзываться, мы-то же знаем, что мы русские.
СЕМЁН. Ну, уж не так всё просто, как корабль назовёшь, так он и поплывёт.
ИВАН. А ты, Сэм, если плыть собрался, так плыви.
СЕМЁН. Это не смешно! Грешно смеяться над убогим! Если мы русские, давайте, так и станем жить, чтоб все зырики на свете видели, кто мы такие и что мы есть.
ФЁДОР. Ага, тут же какие-нибудь зыриковские санкции последуют.
СЕМЁН. Например, перестанут зырить? Так это только на здоровье. Станут глядеть, а-то и видеть. Присмотрятся, а ничего нет. Ничего. Отличная штука санкции, стимулируют зрение…
ИВАН. Сэм!
ФЁДОР. Аккуратнее, он не Сэм, а Саймон. И к тому же псих.
ИВАН. О, кей. Жаль, был бы символом - дядей Сэмом, а так… Ну, как скажете, пацаны, что в лоб, что по лбу – болячка-то одна. Саймон, слушай сюда. Чтобы выжить на необитаемом острове посреди мирового океана, нужно чётко неукоснительно соблюдать законы. Вспомни на минуту, что ты не Сэм, то есть не Саймон, а Сеня, и соотнеси этот факт с соблюдением закона. Соотнёс?
ФЁДОР. Завис. А ведь это всего лишь вопрос. К тому же, если мы тут что-то накосячим, втроём, или насвинячим, спрос с американца, француза и немца, а русские не при делах.
СЕМЁН. Ну, предположим, вы правы. Но как насчёт законов-то? Уж что-что, а Конституция США самая правильная установка в мире, так что, законы нашего обитания устанавливать буду я. И сразу ремарка, я не Самуил, чтоб быть Сэмом, я – Саймон, грамотеи.
ФЁДОР. Хорошо, Саймон, но покуда ты спал, мы установили и законы.
СЕМЁН. Оборзели, европейцы! К порядку!
ФЁДОР. Ты не сможешь найти возражений против Десяти Заповедей. Вспомни их. Вспомнил? Хотя бы пару-тройку…
ИВАН. Завис. Значит, вспомнил.
ФЁДОР. Вывод?
ИВАН. Эй, Саймон, ау.
СЕМЁН. Как страшно жить.
ФЁДОР. Да, жить без Заповедей просто ужас.
СЕМЁН. Я, Теодор, как раз, наоборот подумал.
ИВАН. А что тут думать, хочешь выжить, надо жить.
ФЁДОР. Жан, покажи уже клад, хотя что нам делать здесь даже с драгоценностями, ума не приложу.
СЕМЁН. Я приложу, не переживай, у меня есть. Открывай сундук, Жаня.
ИВАН. Прежде, чем открою, напомню тебе, Теодор, и оповещу тебя, Саймон, об одиннадцатой заповеди, которая гласит: «Всё, что ни делается, всё - по чесноку».
ФЁДОР. Да-да, чеснок любую дрянь отгонит и всякую заразу излечит.
СЕМЁН. Короче, склифосовский, клад!
ИВАН (открыв сундук). Вуаля! О-ля-ля… Три предмета: нож армейский, топор обыкновенный и, блин-банан, раскладной настенный календарь на, жутко сказать, одна тысяча девятьсот девяносто первый год.
СЕМЁН. Конец СССР.
ФЁДОР. Мне армейский нож, нам, германцам, всё военное к лицу и впору.
ИВАН. Мы, французы…
СЕМЁН. Первое слово дороже второго.
ИВАН. Тысяча чертей! Этот американский дядя уже застолбил кресло арбитра!
ФЁДОР. Но Саймон справедлив, согласись.
ИВАН. Вся сила рук перешла в голову? Ладно, топор в умелых руках покруче и понужнее.
ФЁДОР. Бери, Саймон, календарь…
СЕМЁН. Как я возьму, чем!?
ИВАН. Так ты же умный, придумай. А мне некогда, надо обустраивать мою Францию.
СЕМЁН. Чего?
ИВАН. Ты не поставил его в известность?
ФЁДОР. Всего не упомнишь. Мы вчера, покуда ты спал, поделили остров на две части: справа – Германия, слева – Франция.
ИВАН. Протестую. Франция – справа, а Германия – слева. Если встать лицом на север.
ФЁДОР. Всё-таки, придётся установить границы, чтоб и зримо, и наощупь.
СЕМЁН. А-то получится наотмашь. А где же моя Америка?
ИВАН и ФЁДОР (хором). Так ведь, за океаном.
ФЁДОР. Тебе выделим нейтральную полоску, всё равно нам тебя кормить, работать-то тебе нечем. Живи – не хочу, в собственное удовольствие.
ИВАН. Гля, мужики, а календарь-то с обнажёнкой! Мать моя женщина, нет! Не стану смотреть и тебе, немец, не дам, всё по чесноку. Сёма, забирай эти весёлые картинки с глаз наших долой. Я пошёл. (Уходит.)
СЕМЁН. Как я возьму, чем!?
ФЁДОР. Так ты же умный, придумай. И мне некогда, надо обустраивать мою Германию. (Уходит.)
СЕМЁН. Уберите картинки! Засуньте календарь обратно! Верните меня домой. Домой хочу, домой! Где дом? Как вернуться? Можно, можно, я чувствую, я могу всё, всё, всё. Надо только понять, где я. Где? Где я!?
Из-под кровати выбираются уборщицы Лидушка и Мария.
МАРИЯ. Как мы, Лидушка, не боимся находиться здесь, после вчерашнего? Вдруг Аркадий Аркадьевич, с горя, конкретно увидел привидение Семёна?
ЛИДУШКА. Чего же нам делать со страху теперь, не работать же, что ли? А на что тогда же кушать же. Меня когда же так мандражирует, голод же одолевает же жуткий.
МАРИЯ. А бутылка водки открытая кому стоит? Зачем Аркашка её оставил, если покойницкая стопка налита?
ЛИДУШКА. Может же для нас стоит, родственницы же, чтоб помянули же?
СЕМЁН (выбравшись из-под одеяла). О, кого я слышу сквозь ресницы.
МАРИЯ. Не стыдно?
ЛИДУШКА. Она же большая же, доча, никто не заметит…
СЕМЁН. Поднимите мне веки… Сам-сам. О, покойницкая! То есть, моя. Последняя и – всё, ухожу в отказ. Эх, руки мои, когда нужны, никогда вас нету. Употребим бесконтактным путём. Ну, за то, что меня тут нет. Мысль моя, выпей её! (Выпивает.) Вот. Хорошо.
РАИСА (выбравшись из-под одеяла). Не ждали? А дождались.
МАРИЯ. Куда деваться.
РАИСА. Лидушка, Маруська, одевайтесь, идём за венком. И не шутите, у меня дел по горло.
МАРИЯ. Неужели нельзя без нас венок заказать?
РАИСА. Нет уж, если венок от нас всех троих, так все трое и пойдём заказывать. Ты - педагог, надпись процитируешь на траурную ленту. А без Лидушки ты разве бываешь где? Всё продумано. А почему поминальная стопка пустая?
МАРИЯ. Пустая, ага… пустая!
ЛИДУШКА. Только же был, аж с горочкой же… не я же, не я!
РАИСА. Я налью. Нельзя же, чтоб стопаш покойного пустой был, обидится, такого может натворит в наших невесёлых жизнях, о-го-го.
ЛИДУШКА. Как же!? Как же…
МАРИЯ. Обхохочешься с вами, суеверные невежды.
ЛИДУШКА. Сеня  неплохой же был человек.
СЕМЁН. Кто бы спорил.
ЛИДУШКА. Кому же тяжесть поднесёт, походя, кому же окно без спроса  вставит же. Это же он тянул родителей же на своём же горбу.
РАИСА. А потом явился, откуда ни возьмись, Аркашка, на делёж наследства и обездолил нашего Сеню.
МАРИЯ. Разве? Или они оба получили не равные доли? Только, как каждый из них распорядился?
СЕМЁН. Ещё налили? Отлично. Нет, та была последняя.
МАРИЯ. Если один на родительские гроши сколотил состояние, а другой, что ни роздал, то пропил, кто виноват?
ЛИДУШКА. Покойник никогда же не противился злу, особенно если выпьет. Не хотел же, а прощал же угрюмо.
РАИСА. Силком себя заставлял быть настоящим человеком.
МАРИЯ. Так, а где опять водка!? Стопка снова пустая или мне мерещится? Рядом из нас никого, вроде, не стояло?
РАИСА. Господи, помилуй, лично наливала!
ЛИДУШКА. Уже же две же порции же пропало безвозвратно, лучше выпила бы…
МАРИЯ. Может быть, стакан протекает? Сухо…
РАИСА. Привидение?
ЛИДУШКА. Да иди ты же! Пугаешь…
РАИСА. А что, запросто, что привидение. Неотмщённые души бродят по родным и близким. Души людей, говорят, которые до смерти вели неправедный образ жизни и не отбывшие до конца свой жизненный срок, остаются на земле привидениями.
МАРИЯ. Теперь я налью, уж мне-то доверять можно.
РАИСА. Тем самым, они и живым не дают покоя, и сами маются, и засоряют атмосферу.
ЗОЯ (выбравшись из-под одеяла). Ау!
ЛИДУШКА, МАРИЯ и РАИСА (хором). Зойка! Напугала…
ЗОЯ. Вот, что я вам хочу сообщить, старушки-поскакушки. Аркаша, ваш кормилец, сразу после сороковин женится на мне. Так вот, видеть всех вас здесь я впредь не желаю. С настоящего, причём, момента. Вон. Ключи от квартиры – на стол.
СЕМЁН (выглядывает из-под одеяла). Что здесь? О, женщины мои воркуют, милые… С меня хватит. Пойду-ка я вон. (Исчезает под одеялом.)
ЛИДУШКА. Без куска же хлеба пожилых же людей оставляешь!?
МАРИЯ. Не надо, мама, ругаться.
РАИСА. Правильно, надо отбиваться.
МАРИЯ. Постойте все и помолчите! Что тебя так бесит, девушка? Я и мом мама не просим с Аркадия Аркадьевича милостыни, мы честно зарабатываем свой хлеб уборкой квартиры, помимо основных заработков. Раиса, так и вообще по полному женскому праву получает с него алименты за сорванные плоды любви.
РАИСА. Сказать нам всем, троим «вон» - полное бесстыдство.
ЛИДУШКА. Это же и наш дом тоже!
ЗОЯ. Симпозиум, на тему «Аркадий и его прошлое», окончен. Теперь я здесь поселилась и желаю жить единственной хозяйкой. Ни одна из вас не имеет права находиться здесь без регистрации. Вы кого предпочитаете: милицию или братков?. Очистить помещение, живо. Ау? Я сказала: вон.
ЛИДУШКА. Человек же не понимает, что сила-то же не в желаниях, а в коллективных действиях же.
МАРИЯ. Согласна.
РАИСА. Тёмную ей? По-стариковски.
МАРИЯ. По-нашенски, от всей души, по-женски.
ЛИДУШКА. Ходит же тут с ногами выше колен, как голая!
ЗОЯ. Нет же, нет, что вы надумали!?
РАИСА. Поотрывать ей еённые красивые ноги и что от крали останется?
МАРИЯ. Ничего.
ЛИДУШКА. Ату же её, дочери мои, ату!
Куча-мала из женщин скрывается под кроватью, оставив две ноги Зои.
АРКАДИЙ (выбравшись из-под одеяла). Что случилось, ни одной нашей женщины не могу разыскать, куда все подевались… Сёма. Сёма, а ты где?
СЕМЁН (выбравшись из-под одеяла). Здесь.
АРКАДИЙ. Зою не видел?
СЕМЁН. Здесь? Здесь, где я на самом деле?
АРКАДИЙ. Ноги, что ли? Точно! Узнаёшь, Зойкины ножки. Сколько мужского народа они впечатлили насмерть, с ума сойти. Ты меня понял? Понял-понял, Зойка – она о-го-го. Порассказали. И пропала неспроста, точно зависла с кем-то. Так что, не один ты остался с рогами. Возьму и ноги, пусть лежат вместе с её руками. Мало ли, вернётся, будет искать, а я ей: опаньки, и ручки, и ножки, и рожки. Прощай, брат. Сегодня твой последний день на земле, дальше только подземелье. Ухожу и я отсюда, надоело мне здесь, с тобой. Зря мы с тобой братьями оказались, будь не так, всё сложилась бы этак, по-другому. Быть может, веселее, озорнее, быть может, скучнее, тоскливее, но главное без тебя. Если бы ты знал, как мы надоели друг другу, и нет у меня к обоим ничего, даже сострадания. Эй, ты где?
СЕМЁН. Здесь.
АРКАДИЙ. Где?
СЕМЁН. Здесь, где я на самом деле.
АРКАДИЙ. А, ну, бывай. (Забирается под кровать.)
СЕМЁН. Здесь сыро, зябко и гнилостно, что ли. Здесь, где я на самом деле. Являешься сюда, и в тебя вбираются, гнусавят, зудят, расцарапывают ощущения дурного и, обыкновенно, трагического. Голова тяжела, невыносима, и хочется, в мусорной вазе, на углу, найти пистолет, чтоб стреляться с собою. Непременно, в висок. Тогда выстрел вынесет мозг, и в черепной коробчонке станет свежо и чисто. Разве, что темно. Уж Бог с ним, со светом. Здесь сумеречно, горестно и душно. Снимаешь, лоскут за лоскутом, одежды. Сцарапываешь, маску за маской, пахнущий серой и дымом, свой карнавал. Стягиваешь, шкуру за шкурой, прожжённую и пропоротую оболочку. И застываешь. В единственном и последнем вечном мгновении. На пороге проёма неизбежного конечного пристанища, густо-синего в бордовых сполохах. Потом. Наполненный стужею и высотою, желаешь ступить. Непременно ступить! Выходит же просто шаг. Только шаг. Всего лишь шаг. Суетливый, мелкий. Не свершается поступь, комкается, рвётся на шажочки: точка-тире… точка-тире… правая нога то подворачивается, то вытягивается, и не выходит ровно, уверенно, достойно; не выходит. И не выходит.
ИВАН (выбравшись из-под одеяла). Саймон, слышь, я тебе гостинцы принёс.
СЕМЁН. Опять.
ИВАН. Не опять, а снова. Каждый раз, как рождаюсь. Да ладно, чувак, ты же мужик. Дашь?
СЕМЁН. Значит, так, переходим на деловые рельсы. Согласен?
ИВАН. Главное, не ехай на красный семафор, локомотив ты мой, и не переедь обоих.
СЕМЁН. Я буду давать без вопросов и возражений, в точно оговорённое время, а ты мне за это отдаёшь в личную собственность топор.
ИВАН. Топор-то тебе к чему!
СЕМЁН. К тому, что я тебе сдам его в аренду.
ИВАН. Мне же – моё же? Ловкач, трюкач.
СЕМЁН. Итак?
ИВАН. Да я у тебя и так всё возьму, что захочу.
СЕМЁН. Ты, помнится, пытался. Мало я тебя тогда отпинал?
ИВАН. Да уж, ноги ты наладил изрядно. Но я уже готов к такому противостоянию.
СЕМЁН. Тогда мы были один на один, а сейчас на моей стороне будет ещё и Теодор.
ИВАН. Ты ему тоже даёшь, что ли!?
СЕМЁН. Он такой же мужик, как и ты.
ИВАН. Так-то бы так, просто я думал, что в этом плане немцы толстокожее французов. Не ожидал, думал он кремень, а он тоже из кожи и меха, мужчина.
СЕМЁН. Итак?
ИВАН. Согласен. Давай.
СЕМЁН. Нет, сначала принеси топор.
ИВАН. Не доверяешь…
СЕМЁН. Доверяю. Но с ножом в ногах получается доверчивее.
ИВАН. Идёт.
СЕМЁН. Не идёт, Жан, а бежит. Короче, одна нога здесь, другая там.
ИВАН. А ты покажь, как это, весельчак.
СЕМЁН. Что?
ИВАН. Как это – одна нога здесь, другая там?
СЕМЁН. В философию вдарился? А ты много не думай, береги ум, для практической пользы пригодится, и вообще не размышляй. Ну, всё, я сказал – ты сделал.
ИВАН. Тиран. Повтори, ради смеха, как ты сказал? Чтоб веселее идти.
СЕМЁН. Одна нога здесь, другая там! (Пинает воздух, нога отрывается и улетает.) Нога! Моя нога! Жан, принеси, верни!
ИВАН. Ну, ты даёшь… У тебя что, все члены организма так непрочно растут или столько дури нажил?
СЕМЁН. Ваня, дорогой ты мой товарищ, пожалуйста!
ИВАН. Как же приятно слышать: Ваня… Перед внутренним взором встают берёзки, ивы над ручьём и целлюлозно-бумажный комбинат на Байкале. Я ж бумажник, инженер-наладчик. Эх, Родина. Ностальгия, блин, ностальгия! Спасибо, Сеня. Найду и принесу. Только в условиях сделки сделаем поправку на возврат ноги. Идёт?
СЕМЁН. Аминь.
ИВАН. Дай хотя бы глянуть на посошок, а? Изнемогаю! Я имею право!
СЕМЁН. Нет, Жан, ты знаешь, конституция конституцией, но законы, установленные мной на моей территории, она не отменяет. Иди уже, иди!
ИВАН. Да, Саймон, ты прав. Жди. (Уходит.)
СЕМЁН. Вот только не хватало мне ещё без ног зависнуть на необитаемом острове, караул!
ФЁДОР (выбравшись из-под одеяла). Саймон, слышь, я тебе гостинцы принёс.
СЕМЁН. Опять.
ФЁДОР. Не опять, а снова. Каждый раз, как рождаюсь. Да ладно, чувак, ты же мужик. Дашь?
СЕМЁН. Значит, так, переходим на деловые рельсы. Согласен?
ФЁДОР. Главное, не ехай на красный семафор, локомотив ты мой, и не переедь обоих.
СЕМЁН. Я буду давать без вопросов и возражений, в точно оговорённое время, а ты мне за это отдаёшь в личную собственность нож.
ФЁДОР. Нож-то тебе к чему!
СЕМЁН. К тому, что я тебе сдам его в аренду.
ФЁДОР. Мне же – моё же? Ловкач, трюкач.
СЕМЁН. Итак?
ФЁДОР. Да я у тебя и так всё возьму, что захочу.
СЕМЁН. Ты, помнится, пытался. Мало я тебя тогда отпинал?
ФЁДОР. Да уж, ноги ты наладил изрядно. Но я уже готов к такому противостоянию. Э, да у тебя одна нога!?
СЕМЁН. Зато на моей стороне Жан!
ФЁДОР. Да ладно, я пошутил, мы, немцы, народ правильный, уважаем не только конституцию, но и законы, и всякие-разные подзаконные акты, согласен. Но как ты умудрился ногу потерячть!?
СЕМЁН. Непонятно. Я сказал Жану примитивную шутку, правда, типа, грозно, пнул воздух, нога оторвалась и улетела, дура какая-то.
ФЁДОР. Да ладно! А что за шутка?
СЕМЁН. Одна нога здесь, другая там! (Пинает воздух, нога отрывается и улетает.) Нога! Моя нога! Теодор! Принеси, верни!
ФЁДОР. Очуметь…
СЕМЁН. Федя, ради бога!
ФЁДОР. Как же приятно слышать: Федя… Перед внутренним взором встают берёзки, ивы над ручьём и все атомные электростанции Сибири. Я ж электрик по специальности. Эх, Родина. Ностальгия, блин, ностальгия! Спасибо, Сеня. Найду и принесу. Только в условиях сделки сделаем поправку на возврат ноги. Идёт?
ИВАН (возвращается с обеими ногами Семёна). Эй, чья нога?
СЕМЁН. Моя!
ИВАН. Ещё одну решил отбросить? Думаешь, ящерица, новые отрастишь?
СЕМЁН. Думаю, старые обратно вставить.
ИВАН. Ну, что, сосед, вставим ему? Или нет, давай, сначала полюбуемся. Так достало умолять этого сквалыгу.
ФЁДОР. Ну, не знаю, как-то не очень…
СЕМЁН. Ванька, так не по чесноку, так по беспределу! Федюня, не поддавайся, на провокацию!
ФЁДОР. А ты дашь до монтажа ног?
СЕМЁН. Не дам, сначала договор…
ИВАН. Чё, Федя, будем уговаривать или силой возьмём?
СЕМЁН. Да нет же, нет…
ФЁДОР. Да, Сенюшка, да. Я первый!
ИВАН. Давай, хором?
ФЁДОР. Давай.
ИВАН и ФЁДОР (хором). Ключ. Ключ!
СЕМЁН. Ой, да у меня для всех всегда всё нараспашку, пользуйтесь.
ИВАН и ФЁДОР (хором). Ура! Наша взяла! (Достают из сундука календарь, смотрят.) А! Кайф… Январь – чёрт с ним, хочется марта, а? Точно. Ооо… Восторг! Сентябрь? Точно-точно, сентябрь – то, что надо…
СЕМЁН. Ребята, вы же хотели только глянуть, потом уже подробности. Пожалуйста, вставим мне ноги, а?
ИВАН и ФЁДОР (хором). А? (Друг другу.) Ты хирург? И я не хирург. Не получится? Никак. И не надо. Скормим рыбам и – вся любовь?
СЕМЁН. Ребята, одумайтесь!
ИВАН и ФЁДОР (хором). Поздно. Потом досмотрим. Омочим Сеньку в океане!
СЕМЁН. Нет!
ИВАН и ФЁДОР (хором). Да, да, да. Эх, за руки бы да за ноги, да что осталось, то и есть. И раз, и два, и… три! (Выбрасывают Семёна с кровати.) И марш отсюда, марш, марш… (Скрываются под кроватью.)
СЕМЁН. Есть! Есть жизнь за кроватью, есть! Не надо меня есть! Больно же, больно! Хищники вы, стервятники… кусают, рвут… Нет, нет. Щекотно. Ласково как-то. Ха, это же волны. Ой, зырики! Да нет же, не зырики, звёзды в океане, звёздочки, звездинки! Созвездие зырика. Здрасьте!
ЗОЯ (выбравшись из-под кровати). Эй, плыви на восток, к новому пирсу, десяток кабельтовых, не больше.
СЕМЁН. Зоя?
ЗОЯ. Семён!
СЕМЁН. Родная, милая моя, что с тобой?
ЗОЯ. То же, что и с тобой.
СЕМЁН. Со мной? О, боже! Не может быть… И это всё?
ЗОЯ. О, это немало. Голова и позвоночник, что ещё надо человеку после ухода, согласись, так удобнее передвигаться в воде.
СЕМЁН. Соглашусь. Мы - позвоночные головастики! Или головастые позвоночники. Что за светящиеся точки на тебе, как фонарики?
ЗОЯ. Маячки. И у тебя тоже.
СЕМЁН. Кто мы?
ЗОЯ. Скоро кончится моя вахта, и поплывём к ответам вместе, не возражаешь?
СЕМЁН. Я не то, что возражаю, я тебя обожаю!
ЗОЯ. Надо подкрепиться, ни рук, ни ног не требуется, там, за пирсом, молочная заводь с кисельными берегами. Ну, здравствуй.
СЕМЁН. Здравствуй, Зоя моя, здравствуй.