Глава одиннадцатая. Пепел Бастиона и Шепот Корней

Боль. Она была не отдельным ощущением, а новой реальностью Настасьи Завальской. Всепроникающая, пульсирующая, с разными гранями. Острая, рвущая – в разбитой ладони, где осколки оберега, бывшего Ключа, впились глубоко в плоть, смешавшись с костями и связками. Тупое, давящее – в груди, где каждое дыхание давалось хрипом и отдавалось кинжальным уколом под ребра. Глубокое, ноющее – во всем теле, избитом, истерзанном столкновением с Бездной. И холодное. Особое холодное. Глубоко внутри, под грудиной, где поселилось зерно Тьмы. Оно не болело. Оно тянуло. Как магнит к полюсу, к той ране в реальности, куда отступил Чернобог. Оно напоминало: часть ее принадлежит ему теперь. Навсегда.

Настасья лежала на спине, в липкой, холодной смеси своей крови, черной маслянистой скверны и золотой пыли, оставшейся от Ключа. Глаза застилала пелена – то ли от боли, то ли от потери крови, то ли от токсичного тумана, вновь сгущавшегося над оскверненным Урочищем. Серое небо давило, низкое и безжалостное. Воздух пах смертью – горелой плотью Волхва, распавшейся сущностью Марии, разбитым камнем и... полынью. Слабой, но упорной.

Рядом хрипела Матрена. Настасья повернула голову, преодолевая волну тошноты. Старая Ведунья была жива. Чудом. Она лежала на боку, лицом к Настасье. Одна щека была рассечена, залита запекшейся кровью, смешанной с грязью. Грубая одежда порвана, под ней угадывались страшные синяки, а может, и переломы. Но янтарные глаза, хоть и тусклые, были открыты и сознательны. Они смотрели на Настасью без жалости. С оценкой. С признанием цены, заплаченной.

"Дыши... глубже..." – прохрипела Матрена. Каждое слово давалось ей усилием. "Не... дай... холоду... внутри... взять верх... Держись... за боль... Она... твоя... теперь..."

Настасья попыталась вдохнуть полной грудью. Спазм пронзил ребра, вырвав стон. Боль была огнем. Но огнем жизни. Она ухватилась за нее, как утопающий за соломинку. Противовесу внутреннему холоду. "Рука..." – прошептала она, голосом, похожим на скрип ржавых петель. "Ключ... осколки..."

Матрена медленно, с нечеловеческим усилием, кивнула. "Вижу... Не... трогай... пока. Запечатано... кровью... и светом... Вытащишь... умрешь... от потери... силы... или... щель... откроется..." Она сглотнула, пытаясь смочить пересохшие губы. "Сейчас... важнее... встать... Уйти... отсюда... Пока... *оно*... не вернулось... за... долгом."

Долгом. Слово повисло в тягучем воздухе. Долг Настасьи перед Матреной? Перед погибшей Марией? Перед миром, который она лишь отсрочила? Или Чернобог считал, что она должна ему что-то? Зерно Тьмы внутри отозвалось слабым, ледяным толчком.

Подчиняясь воле Матрены больше, чем собственным силам, Настасья начала двигаться. Каждое действие было пыткой. Перевернуться на бок. Опираясь на локоть неразбитой руки. Подтянуть ноги. Сесть. Мир поплыл перед глазами, окрасившись в черные и кровавые пятна. Она зажмурилась, стиснув зубы, чувствуя, как липкая смесь на одежде прилипает к коже. Рука... Рука была кошмаром. Кисть неестественно вывернута, распухшая, багрово-синяя. Сквозь разорванную кожу и сгустки крови зияли осколки темного металла, странно чистые, без следов крови вокруг – будто раскаленные. Боль была всепоглощающей, пульсирующей в такт сердцебиения.

"Встань... Помоги... мне..." – голос Матрены был слабее.

Настасья посмотрела на нее. Старуха пыталась подняться, но ее тело не слушалось. Перебитая рука (та самая, что была ранена на Гнилом Мосту) безжизненно болталась. Настасья уперлась ногами в скользкую землю, встала, покачиваясь, как пьяная. Боль в груди и руке вырвала черный туман из глаз. Она шагнула к Матрене, протянула относительно целую левую руку. "Держись..."

Подъем Матрены был долгим и мучительным. Каждое движение вызывало у нее сдавленный стон. Она оперлась на Настасью, и та почувствовала всю хрупкость и тяжесть избитого тела Ведуньи. Они стояли, две израненные, едва живые фигуры, среди руин капища. Говорящий Камень возвышался над ними, израненный, покрытый черными струйками затягивающейся, но все еще зияющей раны Щели. На его поверхности, где был вогнан оберег, осталось лишь темное, оплавленное пятно и несколько торчащих, как черные зубы, осколков. Кровь Настасьи, смешанная с силой Ключа, запеклась вокруг, образуя причудливые, жутковатые узоры.

"Куда?" – выдохнула Настасья. Лес вокруг Урочища казался стеной черных, враждебных копий. Туман затягивал тропу назад, к болоту. Идти по ней в таком состоянии... самоубийство.

"Не... к болоту..." – прошептала Матрена, словно читая ее мысли. Ее голова упала на плечо Настасьи. "К... Лесу... К... корням... Он... видел... Поможет... или... прикончит... быстро..." В ее словах не было страха. Только усталая прагматика.

Они двинулись. Медленно. Шаг за шагом. Каждый – победа над болью и отчаянием. Настасья несла на себе большую часть веса Матрены, чувствуя, как дрожат ее собственные ноги. Разбитая правая рука висела плетью, каждый толчок от шага отдавался в ней дикой агонией. Внутренний холод полз по жилам, напоминая о своей присутствии. Они шли не по тропе – тропы не было. Просто от развалин капища в сторону менее пострадавших деревьев. Туман, как грязная вата, забивался в рот и нос. В ушах звенело от напряжения и тишины. Мертвой тишины. Ни птиц, ни зверей. Только их хриплое дыхание и чавканье грязи под ногами.

Прошли, наверное, сто шагов. Показалось, что тысяча. Настасья чувствовала, как силы покидают ее. Кровь сочилась из разбитой руки, пропитывая рукав. Холод внутри сковывал движения. Матрена почти обмякла, ее ноги волочились по земле.

"Дальше... не смогу..." – выдохнула Настасья, останавливаясь, опираясь лбом о шершавый ствол молодой ели. Мир плыл.

И тут воздух «сдвинулся». Не ветром. Присутствием. Тяжелым, древесным, древним. Знакомым. Из тумана, прямо перед ними, выплыла фигура. Высокая, костистая, в плаще из переплетенных корней и мха. Широкополая шляпа из древесных прутьев скрывала лицо в тени. В руках – посох, но не целый. Навершие, резной набалдашник, был отколот. Филина не было.

Леший. Страж Порога. Он стоял неподвижно, как истукан. Его незримый взгляд скользил по израненным, еле живым женщинам. Остановился на разбитой руке Настасьи, на оплавленном следе на ее груди, где был оберег. Потом – на изможденном лице Матрены.

«Чужакиня...» – голос прозвучал в сознании, как шелест вековых листьев. Но теперь в нем не было прежней грозной отстраненности. Было... уважение? Настороженное признание?-  «И старая... Знающая... Лес видел. Лес слышал Камень... кричал... и замолчал. Ты...» – взгляд (ощущение взгляда) вернулся к Настасье, – «...вонзила свет в Пасть Тьмы. Ценой крови. Ценой осколка Мира».
Он сделал шаг вперед. Не угрожающе: «Лес помнит долг. Чужой... но сильный. Искалеченный... но не сломленный».

Он поднял посох. Не для удара. Острием уперся в землю рядом с ними. Земля под ногами Настасьи и Матрены... зашевелилась. Не треснула. Не провалилась. Корни – мелкие, белесые, как жилы земли – выползли из почвы. Осторожно, но твердо обвили их лодыжки, бедра, талию. Они не сдавливали. Они поддерживали. Слово невидимые костыли из живой древесины. Боль в ногах, в спине ослабла. Стало легче стоять. Легче дышать. Холод внутри Настасьи дрогнул, отступил на шаг, как бы не решаясь бороться с силой пробужденной земли.

"Спасибо... Лесной..." – прошептала Матрена, ее голос был чуть громче. Она попыталась выпрямиться, опираясь на корни.

«Не благодари,» – ответил Леший. Его "голос" был суров- «Долг платежом красен. Лес дает силу дойти... до опушки. До людей. Дальше... сами». Он повернул голову (шляпа скрипнула) в сторону, откуда они пришли, к Урочищу: «Тень ранена. Но не убита. Щель... затягивается... но не закрыта. Камень... болен. Очень».  Он снова посмотрел на Настасью: «Твой осколок... он в ране Камня. Он... якорь. Но и слабость. Если Тень вернется... она найдет его... через тебя».  Он указал посохом на ее грудь, где было зерно холода: «И через это».

Настасья почувствовала, как холод внутри сжимается, словно в ответ на угрозу. "Что делать?" – выдохнула она.

«Искать другие осколки,» – мысль Лешего была четкой, как удар топора. - «Ключ Миров был разбит. Разбросан. Спрятан. Твой... был частью. В Камне... еще часть. Но она... в ловушке. Заражена».  Он кивнул в сторону Урочища: «Другие... спрятаны. Глубоко. В местах Силы. Один... у Водяного. На дне. Другой... в Избушке. На Курьих Ножках. Третий...» Он замолчал: «Лес не знает. Ищи».  Он сделал шаг назад, растворяясь в тумане: «Иди. Пока корни держат. И помни: лес помог. Но лес... не друг. Он страж. И тень... она тоже часть мира. Больная часть. Как гангрена. Ее... или отрубить... или выжечь. Но ключ... он может запереть. Если... собрать».

Корни под ногами мягко подтолкнули их вперед. Настасья и Матрена двинулись, теперь почти не чувствуя тяжести своих тел. Корни несли их, как на носилках из живой земли, огибая кочки, пни, протаптывая путь сквозь чащу. Туман расступался перед ними. Лес молчал, но молчание это было уже не враждебным. Настороженным. Признающим.

Они шли. Настасья смотрела на свою разбитую руку. Боль была тупой, фоновой под действием корней. Осколки Ключа чернели в мякоти ладони. Часть силы. Часть якоря для Тьмы. И зерно холода в груди... ключ к ней самой. Матрена, опираясь на корни, бредила тихо: "...Избушка... Водяной... Огонь нужен... Чистый огонь..."

Путь домой для Настасьи Завальской больше не лежал через ларец. Он лежал через поиск разбросанных осколков сломанного Ключа Миров. Через дно озера к Водяному. Через болота к шатающейся Избушке. Через боль, предательство и вечную борьбу с холодом внутри себя. Она стала Ведуньей не по выбору, а по кровавому обряду у Говорящего Камня. И первой задачей новой Ведуньи было не исцеление, а охота. Охота на осколки собственной погибшей надежды, чтобы собрать их в новое оружие против Тьмы, часть которой она теперь носила в себе. А Лес, молчаливый и древний, лишь указывал путь, помня о долге и предвидя новые бури. Они вышли на опушку, к краю поляны, где стояла деревня. Корни тихо ушли в землю, оставив их стоять на своих, шатких ногах. Впереди виднелась изба Матрены. Дым из трубы был слабым, но живым. Как и они. Пока.