Странный день

               
                «Герман – дурак,
                Курит табак,
                Спички ворует,
                Девчонок целует».
          Записку такого содержания я обнаружил у себя на парте после перемены.
          Что это значит? Кто это написал? Кажется, мы не в первом классе учимся, чтобы так плоско шутить. Всё-таки класс уже восьмой, не маленькие.
          Определённая правда содержалась только в последней строчке этого послания. И эту правду, с некоторыми важными уточнениями и объяснениями, я ещё готов был признать. Но против всего остального с возмущением восстал.
          - Ты не знаешь, какой идиот мог бы это сделать? – Кинулся я к Филиппу Грачёву на следующей перемене.
          - Маша, это не ты случайно? – Со смехом отозвался Филипп.
          - Да ты что! – Возмутилась Маша Нестерова. – Герман мне – как брат родной! Ещё в детский сад вместе ходили! Чтобы я ему стала такое писать?!
          Ага, «брат родной». В следующем году Маша переедет с Васильевского острова на улицу Композиторов, пойдёт в тамошнюю школу, а мне только один раз позвонит, и то по случаю Нового года. А когда я и сам перееду в Московский район, мы окончательно потеряем друг друга.
          - Кто-нибудь из этой мелюзги твоей, - предположил Антон, - вечно вокруг тебя вьются дамы от четвёртого до шестого класса включительно.
          - Что значит «моей»? И что значит «вокруг меня»? Ты видел, чтобы я хоть с кем-нибудь из них общался?
          - Ну, так вот, ты их игнорируешь, они тебе и мстят. Это любовь, Герман! Я тебе каждый день это говорю, когда очередная мелочь тебе подножку пытается подставить!
          - Да отстань! Чтобы я с такими…
          - Ну да, зато та, что на полтора года тебя старше… И которой ты вовсе и не нужен…
          - Тихо!
          - Ну-ка, дай ещё раз записку, - разрядила обстановку Маша. – Так… Ну, почерк-то непонятный. Не сказать, чтобы девчонский, а какой-то… Взрослый, что ли. Может старшеклассницы дурака валяют? Филипп, что скажешь?
          - В нашей школе таких старшеклассниц вроде и нет… Таких вот, чтобы совсем… Не все дома.
          В общем, думать предстояло всё равно мне.
          Я спускался по школьной лестнице – уроки закончились, пора домой – и всё недоумевал, недоумевал… Хоть бы кто-нибудь у меня за спиной хихикнул, я бы тогда догадался, чья это работа. Но нет. Два-три человека сказали «пока» - буднично, без всяких эмоций. Наша классная руководительница Чапа тревожно посмотрела на меня своими большими глазами. Она открыла рот, закрыла, опять открыла, опять закрыла – пока собиралась, забыла, что хотела сказать. Она всегда в тревоге и всего боится, наша Чапа. И всегда она такая - на уроках и на переменах, в кабинете директора и в театре. Ну что, что за причина так уж постоянно тревожиться? Герман спускается по лестнице. У-жас, смертельный ужас.
           Я вышел из школы на набережную, и мокрый невский ветер – нет, не выдул из моей головы все мысли, как сказал бы порядочный писатель, а наоборот – явно попытался вдуть в неё какую-то гадость. Но я не позволил ему это сделать.
          Я завернул налево и потащился, как обычно, по 9-й линии в сторону Большого проспекта. Смотрю – впереди, метрах в пятнадцати, вышагивает наш учитель математики по прозвищу «Бармалей». Огромного роста, толстый, а очёчки маленькие, кругленькие. И вечно угрюмый. Я убавил шаг, потому что он шёл медленно, как ходят некоторые люди очень большого роста. Вот у Бармалея нет таких проблем как у меня. Идёт себе домой, там жена и дочь, и все его теоремы верны…
          - Пока, Герман! – Прокричала мне из машины девятиклассница Даша Ленская. Эта кляча любит, чтобы папа забирал её из школы на машине: «Вот, обратите внимание, все, все смотрите, у нас есть машина, я на машине езжу!» 
          - Пока! – Повернул я голову в её сторону, помахал и тут же отвернулся, чтобы она поменьше воображала. Ещё чего. Подумаешь, машина. Мой сосед дядя Валера работает директором на автобазе, так он мне…
          Стоп! Три секунды назад впереди меня шёл Бармалей. А теперь Бармалея нет! Это как так?! До Большого проспекта ещё добрых метров пятьдесят, и сворачивать тут особо некуда. И потом – ведь я же знаю, что Бармалей живёт на 17-й линии. Значит, он может либо пойти пешком, либо сесть на троллейбус или на автобус. Но для этого необходимо сначала выйти на Большой проспект! И как он успел куда-то испариться за три секунды, пока я повернулся и помахал этой выпендрёжнице?
           Я даже остановился посреди улицы. На всякий случай ещё раз вгляделся внимательно – что там впереди? Нет Бармалея! Только что был - и нет его! Что за день сегодня такой? Времени – два часа, но не ночи же, и в моей медкарте написано, что я здоров!
          Я медленно развернулся и зачем-то пошёл обратно к школе. Снова вышел на набережную, повернул направо…
          Маша, Филипп и Антон ещё торчали у дверей школы, трепались о чём-то с друзьями из параллельного класса. И остальные ребята тоже вылезали из этого Дома Мучений, и учителя-мучители расходились. Медсестра тётя Люба, толстенькая, в очках на веснушчатом лице, тоже выплыла наружу, с большой хозяйственной сумкой в руке. Что-то неприятно хлюпало и звякало в её сумке. «Не анализы ли какие-нибудь понесла?» - подумалось мне. Но ведь анализы сдают в поликлинике на 7-й линии…
          - Герман! Что это с тобой такое?
          - Какое такое, тётя Люба?
          - Да очень уж ты похож на этого… Рыцаря печальной дамы, или как её там! Всё о чём-то думаешь, думаешь… Да не о чём-то, а, наверное, о ком-то! Влюбился, не иначе! Втрескался в кого-нибудь по самые уши! Признавайся – в кого?
          - Да ничего я не влюбился! И не собираюсь! Тётя Люба, тут… Юрий Васильич куда-то пропал.
          - Чего-чего? Как пропал, куда пропал?
          - Да вот… Шёл по улице и вдруг… Я смотрю – а его нет.
          Тётя Люба как-то нехорошо меня оглядела, профессионально, по-докторски, а потом саркастически улыбнулась:
          - Знаешь что, рыцарь… Передай твой король мой пламенный привет! В бассейн сходи, поплавай, а то вместе с литературой вашей скоро в один весёлый домик загремите!
          И пошла, позвякивая сумкой, в сторону 10-й линии. Значит, всё-таки не анализы, а то бы в сторону 7-й пошла… 
          Смотрю – там, где только что была тётя Люба, уже Маша стоит. И Филипп, и Антон тут же рядом.
          - Ну что, по домам, или в пирожковую ещё зайдём?
          - Маша, понимаешь… Бармалей пропал.
          - Бармалей пропал? - Оживился Филипп.
          - Забухал он, забухал наконец-то! – Брякнул Вова Моисеенко из седьмого класса, проходя мимо. – С утра уже был хорош!
          - Ладно, иди ты своей дорогой! Маша, я серьёзно… Как это человек может исчезнуть за три секунды? Меня окликнула эта дура из своей дурацкой машины…
          - Какая дура?
          - Ну какая, какая?! У нас одна такая! На машине которая! Я повернулся, а Бармалея нет! Впереди ведь шёл!
          - Под землю провалился! – Предположил Антон.
          - Герман… Ты что, серьёзно? – Спросила меня Маша голосом тёти Любы. И глаза у неё в этот момент были как у тёти Любы. Вот ещё очки надеть и веснушки подрисовать – вылитая! И медучилище заканчивать не надо, готовый специалист по психическим болезням.
           - Да слушай ты! Ладно, пойдёмте все на 9-ю линию, куда нам ещё идти, я вам там всё объясню!
          - Вообще-то, если бы Бармалей действительно исчез, - начал мечтать Филипп, - то… Что бы тогда было? А?
          - Тогда бы, - говорю, - у тебя вела математику эта бабушка, которая сейчас у старшеклассников. И ты бы каждый день слышал от неё: «Бэзда-а-а-рность!»
          - Вот-вот! «Бэзда-а-а-рность!» Она даже на переменах так разговаривает! А всё-таки лучше бы она, чем Бармалей…
          - Да ла-а-а-дно вам, - протянул Антон в такт Филиппу, - нормальный он дядька! Ну, стебётся над всеми, так и мы все друг над другом стебёмся, и что? Поддаёт – ну так что ж? Нас же он не спаивает!
          - Ну, ты нашёл что сказать…
          Мы свернули с набережной на 9-ю линию.
          - Вот, - говорил я, - смотрите! Здесь шёл я спокойно, впереди меня – Бармалей, так же спокойно идёт. Вот переулок. Правильно? Вот надпись: «Одолеем Бармалея!» Сюда он не сворачивал, да и нечего ему там делать.
          - Ну как же! – Встрял Филипп. – Свернул, руку в пальто засунул, а во внутреннем кармане – фляга! Открыл, глотнул, пошёл дальше. А ты и не заметил!
          - Смеешься? Как он мог проделать всё это за три секунды! Достать, открыть, выпить, закрыть! И ведь закусить ещё надо! Говорю тебе – он мимо прошёл, мимо, как и я! Дальше. Вот бывший вход в нашу школу. Замок на двери. Что – он его за три мгновения перегрыз и дверь открыл? Зачем?
           - Мгновения, мгновения, мгновения…
          - Вот именно! Тут и Мюллер растерялся бы! И гестапо бы не догадалось! Дальше. Тут магазины, ерунда какая-то. Не пошёл бы он ни в один из них. С чего бы он по магазинам ходить принялся?! Подворотня. Не заворачивал он туда! Я же видел, не заворачивал! Здесь я помахал Ленской. Поворачиваюсь – и вот…
          - Слушай, Герман, - вступила Маша, - вот ты говоришь: «не заворачивал, не поворачивал». Но ты ведь не смотрел ему всё время в спину? Так даже платные агенты не делают. Они боковым зрением изучают обстановку.
          -Это надо запомнить: «изучать обстановку боковым зрением». Отлично сформулировала!
          - И вот ключ к разгадке: ты смотрел на Ленскую не три секунды, это тебе так только показалось! Ты пялился на неё секунд двенадцать. Вслед ей смотрел, пока машина из глаз не скрылась. По крайней мере, это больше похоже на правду! А Бармалей тем временем…
          - Под землю, под землю провалился! – Завопил Филипп!
          -Подожди-ка. На каком это основании я пялился на Ленскую секунд двенадцать?
          - На том основании, что она тебе нравится!
          - Иди в баню!!!
          - У меня ванная дома! Это вы там в своей коммуналке никак не можете хоть что-нибудь организовать…
          - Ну и пожалуйста.
          - Ладно, не обижайся. А всё-таки, - продолжала Маша, - Ленская многим нравится! Вот и тебе тоже. Ты о ней очень уж часто заговариваешь!
          - Потому что такой дурищи я ещё не…
          - Красивой девушке не обязательно быть умной!
          - Подумаешь, девушка! – Сказал Антон и покраснел. – Девятиклассница!
           Мы вышли на Большой проспект. Слева, на стоянке такси, толпилось штук шесть машин.
          - Э, рэбята! – Прокричал нам водитель-кавказец, грузин вроде бы. – Садысь, пакатаемся!
          - Извините, дяденька! – Ответила за всех Маша. – Эти джентльмены уже упустили свою любовь! Она укатила от них на собственном Кадиллаке! Догонять поздно!
          - Да «восьмёрка» у них, только и всего, - пробурчал Антон и снова покраснел.
          Перешли Большой проспект, поплелись дальше по 9-й линии. Будка сапожника, магазин «Академкнига», пышечная, кафе-мороженое, дом Маши и Филиппа, мой дом… Вот бы Бармалей и в самом деле куда-нибудь пропал! Грех, конечно, так говорить, но… Трудно с ним, тяжело. Хотя и ему ведь, наверное, с нами непросто! Вчера он забыл после урока стереть с доски, парабола так на доске и осталась. Моисеенко на перемене прокрался в кабинет и с помощью нескольких штрихов превратил параболу в бокал на высокой ножке. Потом семиклассники рассказывали: вошёл Бармалей в класс, молча оценил это художество, стёр с доски и, так же молча, без всякой злобы, дал Моисеенко подзатыльник. Откуда узнал, что это именно Моисеенко сделал?
          Что он за человек, этот Бармалей? Что ему не живётся, что его мучает? Или ничего не мучает, а любит он других помучить? Хотя ведь обычно человек, который мучает окружающих, мучает также и самого себя. Этот вывод я ещё в пятом классе сделал. Это настолько тривиально, что даже неинтересно.
          - Пришли они, наконец-то вчера к нам, - рассказывал он вчера, уже изрядно приняв на грудь, на последнем, седьмом уроке. – Дочке-то восемнадцать, ну и ему столько же. Привела его, значит, на знакомство. Он меня боится – страсть! Чуть не дрожит! Принесли они две бутылки. Ну, сели за стол. Он смотрит – что я буду пить. А я – ничего! Себе он налить, естественно, стесняется. Сидим, едим. Он опять смотрит: налью я в конце-то концов чего-нибудь? Прямо упрашивает взглядом. А я – опять ничего! И так – часа полтора. А потом они ушли. Вот так мне эти две бутылки и достались!
         И налил Юрий Васильич, налил себе тут же из термоса. По цвету – чай, а по запаху – нельзя сказать, чтобы точно чай…
          Мы уже были на углу Среднего проспекта и 8-й линии и спускались вниз по ступенькам пирожковой. Не то, чтобы мы так уж любили пирожки, а просто каждый раз хотелось подольше побыть друг с другом. И так – все восемь лет, с первого класса по восьмой.
          На этот раз в пирожковой был какой-то непорядок. Ещё с улицы мы услышали чьи-то истошные вопли, но было непонятно, что именно кричат.
          - Человеческое! – Орал какой-то ненормальный дед. – Человеческое мясо! Вы что же – всех собак переловили, теперь за людей принялись?
          Ужасный дед, совершенно ужасный! Вроде и не в лохмотья одет, пальто как пальто, даже шапка имеется на голове, шарфик тощий на шее. Но взгляд! Но голосок! Впечатление такое, что он неделю прожил в канализационной трубе, и вот теперь вылез, с выпученными глазами и с галлюцинациями в глазах.
         - Сдурел, что ли? Что городишь-то?
         - Белая горячка, типичный случай!
         - Давай-ка отсюда, вылазь!
         - Где там у тебя человеческое? Где? – Галдели люди вокруг и чувствовали, что тоже начинают сходить с ума.
         - Да вот, глядите! – Показал он покупателям надкусанный пирожок. – Вот, полюбуйтесь! – Обратился он уже к нам четверым. – Вот это что?! Что это, я вас спрашиваю?!!
         - Зубы, - спокойно произнёс Антон. – Два зуба! Желтые, некрасивые. Ну и что?
         - Как это «ну и что»?! – Снова заорал старик. – Зубы-то человеческие! Значит, и мясо тоже человеческое!!!
        - Ну, сдвинутый! Бомжара! Проваливай! – Опять подключилась публика.
          А старик завопил совсем уже психиатрическим голосом:
         - Убийцы! Убийцы! Людей режут и продают! Я на телевидение позвоню! Я «Телекурьер» вызову! У нас перестройка! У нас гласность! Я Тамаре Максимовой позвоню! Я с ней лично знаком! Она знакомая сестры моей дочери!
        - Чья-чья она знакомая?
        - Я Тамару Максимову вызову! Пусть весь город знает! Я до Горбачёва дойду!
        - Дедушка, - произнесла вдруг Маша, которая до сих пор молчала и внимательно разглядывала старика, - а ну-ка откройте рот пошире!
        - Куда ему ещё шире!
        - Ты лучше его закрыть попроси! Или заткни чем-нибудь!
        - Я Тамару Максимову…
        - Дедушка, - так же невозмутимо объявила Маша, - зубы, которые вы в пирожке нашли – ваши собственные!
        И точно: посмотрели все – а у деда как раз двух передних зубов не хватает!
        - Эх, ты, шляпа!
        - Вот придурок! К зубному сходи!
        - Шутник! Устроил тут – «перестройка, гласность»!
         - А девочка-то молодец, умница!
         - Наблюдательная!
         - Всё, давай, топай отсюда, хватит!
         - Я… вас… Тамарку… Гады ползучие! Я вас на чистую воду – всех выведу! – Всё ещё вопил он, поднимаясь по ступенькам.
         Наконец дверь за ним захлопнулась.
         Пирожков уже совсем не хотелось. Домой было вроде как рано идти. Мы что-то съели, выпили кофе, поговорили о всякой ерунде. Потом попрощались на углу Среднего и 8-й линии, где вечно толпится народ, где одна толпа спешит к метро, а другая – из метро.
         Я вернулся на Большой проспект, сам не знаю, зачем. Сел на скамейку. Вот стоянка такси на противоположной стороне, грузин уже отбыл, машины приезжают и уезжают. Ну и что? Странной жизнью мы здесь живём, странной. Как будто мы – это не совсем мы. Как будто говорим мы одно, а думаем другое. Если перестройка и гласность, тогда почему в нашей жизни ничего не меняется?
         Я сам не заметил, как заснул, сидя на этой скамейке. Странное дело, но мне стал сниться тоже Большой проспект. Как будто бы сижу я на той же самой скамейке, а ко мне подлетает Филипп, растрёпанный какой-то, взлохмаченный, куртка расстёгнута, и вопит:
        - Там! Там!!! Быстрее!
        - Что – там? Куда – быстрее?
        - Там… Там… Бармалеи! Их много! Меня искали, теперь тебя ищут!
        - И где они, эти бармалеи?
       Тут Филипп пугливо озирается, наклоняется к моему уху и громко шепчет:
        - Под землёй сидят, коньяк пьют!
        Потом он внезапно выпрямляется и орёт:
        - Я Тамару Максимову вызову!!! Я им покажу, как людям зубы ломать! Мерзавцы, сволочи!
        Я открыл глаза. Оказывается, ненормальный дед теперь уже был здесь и продолжал свою истерику. У автобусной остановки толкался, людям нервы портил.
        Тьфу ты, как всё это надоело.
        Я направился домой, тем более что уже вечерело.
        Мне открыл дверь сосед Виталик, студент второго курса. Учился, кажется, на экономиста, а вот где – я и не знал толком.
        - Слушай, у меня столько новой музыки! Друг дал на неделю, так я переписываю! Редкие записи! Будешь слушать?
       У Виталика был бобинный магнитофон, старенький, но он его любил и всё время сам чинил. У многих уже давно были кассетные, но Виталик не спешил расставаться со своим старьём.
        И вот я вижу – теперь уже как сквозь сон: мы сидим в его комнате, окна которой выходят на 8-ю-9-ю линию. Время от времени на улице громыхают трамваи.
          - Есть и наши, - говорит Виталик, - отгадай название! С трёх попыток.
          - Да что там гадать, - говорю, - «Машина Времени»?
          - Нет.
          - Ну, что ещё может быть… «Динамик»?
          - Нет.
          - Тогда не знаю. Юрия Антонова ты слушать не будешь.
          - А вот смотри, тут написано: «Кино!»
          - «Кино?» А что это такое?
          - Да вот сам ещё не знаю. Говорят – хорошо! Поставим?
          Виталик долго возится со своими лентами, наматывает, закрепляет… Наконец начинается музыка. И тут…
          Что это было, что случилось дальше? Я понимаю только, что произошло что-то необычное. Что-то такое пришло, о чём я не знал, чего никогда раньше не было…
                Мы вышли из дома, когда во всех окнах
                Погасли огни один за одним,
                Мы видели, как уезжает последний трамвай…
           Вот-вот трамвай. Где я это уже слышал? В раннем детстве, когда я засыпал и просыпался под звуки трамвая?
                За окнами солнце, за окнами свет,
                Это день,
                Ну а я всегда любил
                Ночь.
          А это откуда? Тоже из детства? С берега Финского залива, куда я так любил выходить в потёмках и смотрел, смотрел на огоньки на том берегу?
          - А вот тут, - будто сквозь сон слышу я голос Виталика, - нет названия, а только написано: «Майк». Что за Майк? Это имя или название? Поставим?
                Странные дни отыскали меня
                Странные дни принесли с собой странные ночи
                И запах огня.
          И поют они странно: не по нотам, а как-то по-своему. Но при этом… Что? Кажется, что я их знаю давно, с самого рождения. Вот как будто они тоже живут здесь, в этом доме №22 по 9-й линии, только в соседней квартире. Вот я выйду на лестницу и… встречу их? Но я даже не знаю, как они выглядят, сколько им лет…
                Сегодня ночью где-то около трёх часов
                Я поймал на себе чей-то взгляд,
                Я оглянулся и в зеркале увидел его,
                Я знал его много лет назад…
           Виталик молчал, а я всё слушал, слушал… И удивлялся.
           А потом он поставил вот это:
         
                Танцуем на склоне холма
                И полдень поёт, как свирель,
                Тебя называют Зима,
                Меня называют Апрель.

                Ах, как высоки небеса,
                Их даже рукой не достать,
                И хочется ветром писать
                Мелодию этого сна.
          После ужина я снова пришёл к Виталику, который уже засел за домашнее задание и вовсю корпел над какими-то графиками:
          - Поставь ещё раз!
          - Ну ты даёшь, - усмехнулся Виталик, но снова включил магнитофон.
          Поздним вечером я тихонько надел пальто, спустился по лестнице и вышел на улицу. Мне почему-то захотелось посмотреть на трамваи. Они катили и катили себе по 9-й линии, последние, ночные, поздние. Но я увидел их как-то по-новому, как не видел раньше никогда. А когда отгремел последний из них, я увидел человека в тёмных очках с гитарой за спиной. Он шёл по середине улицы, там, где днём ходят трамваи. Я видел, как он пересёк Большой проспект и направился дальше, в сторону Невы.
          И я догадался, как зовут этого человека. Я его уже знал.
          И когда я вернулся домой и лёг спать, всю эту ночь я видел в снах то, чего не видел ещё никогда.