Палец

                Шаги моей жизни


                Палец


                До третьего класса мы с родителями и братом жили в однокомнатной квартире в центре Тулы. Потом переселились в трехкомнатную, но мое детское счастье осталось там, в «однушке».
                Чтобы не загромождать комнату мебелью, мне было куплено раскладывающееся кресло. Рядом стояла радиола. Я могла слушать сказки и песни, но в основном песни, так как под них лучше кружиться. Между креслом и радиолой вместился небольшой круглый аквариум с золотыми рыбками и пестрохвостыми гуппи. Мой уголок довершал настенный коврик с вышитой на нем беседкой и полка с невероятным количеством немецких кукол, у нас таких тогда не выпускали. Те куклы были не пластмассовые, а резиновые, с гнущимися ручками-ножками, с приданным из красивой одежды, начиная от шорт и заканчивая шубками, и все это добро расстегивалось, снималось и менялось одно за другим так же, как  прически на гривах немецких кукол с невероятно пушистыми ресницами.
                Мамин угол находился возле окна. Здесь расположилась ее работа, гордость и удовольствие – чешское пианино. Вечерами мама играла, в основном классику. Ее пальцы бегали по клавишам, ее сердце извергало мелодии, а я обожала это неповторимое действо и, чтобы быть причастной побольше, просила сыграть кадриль и песни Валентины Толкуновой, под них мои пляски могли продолжаться бесконечно.
                Папин угол углом назвать было трудно. Напротив дивана размещался книжный шкаф, из которого папа доставал книги и перед сном любил углубиться в чтение. Еще папа часто сидел за полированным столом в центре комнаты и занимался выполнением моих заказов: клеил в альбом открытки, рассортировывал марки или рисовал олимпийского мишку.
                Угол брата, так как он был младше на год, появился чуть позже и так же, как мой, состоял из раскладывающегося кресла, его собственной тумбочки с игрушками и плюшевым ковриком. А пока мой брат мирно посапывал в детской кроватке с реечными стенками и слюнявил соску.
                Самое главное, что объединяло наши углы – это большие, желтые подсолнухи на обоях. А на праздник ставилась елка. Она громоздилась на телевизор, надевала розово-сиреневую гирлянду, и объединяла нас, подарки и подсолнухи на обоях.
                В один из теплых вечеров, когда мама варила для брата манную кашу, я слушала радиолу, а папа добирался с работы, оказалось, что младший брат не так уж тепло настроен. В этот вечер бесследно пропала его соска, и брат безжалостно потребовал ее найти.
                Мама, которая колдовала над кашей параллельно с ужином для более взрослых членов семьи, попросила меня отыскать соску и успокоить младшего брата. Я добросовестно взялась за дело: искала соску, разговаривала с братишкой, но все оказалось тщетно. Брат кричал и настырничал, соска испарилась, а мама выглядывала из кухни с просьбой удвоить мои усилия. И тут в голову пришло неожиданное решение, которое моментально спасло положение, уши, нервы и кашу. Я сунула брату в рот его большой палец. Мама, полагавшая, что я справилась с задачей, спокойно накрыла на стол. В блаженной тишине появился с работы папа. Меня похвалили, как чудесную, маленькую няню и обнаружили, что соски во рту у брата нет…
              Эта история имела продолжение – соска брату стала не нужна потому, что сочный, теплый палец оказался  вкуснее. Правда, после регулярных обсасываний он стал гораздо худосочней и его пришлось мазать горчицей, чтоб сделать невкусным. Со временем от пальца-соски тоже удалось отказаться, горчица сделала свое дело. Кажется, мой брат оценил мою детскую доброту и, когда подошел его возраст идти в ясли, наотрез отказался идти без меня в младшую группу, а ходил со мной в группу постарше. Кровати с железными, решетчатыми спинками стояли голова к голове, и брат во сне держал меня за ухо.
              Когда вечером мы полной семьей оказывались дома, все углы нашей квартиры соединялись в одну комнату, в которой совершенно не было тесно, конечно, потому, что со стен на нас смотрели большие, желтые подсолнухи.