Энн и цветы в тетрадке Глава 1

 А вот и Энн!
Она только вернулась из библиотеки, встряхнула зонт над половым ковриком в прихожей, прислушалась к непривычной тишине в доме, взглянула украдкой на себя, улыбающуюся, в зеркале, и разулыбалась ещё чуть сильнее от того что увидела как завились её кудряшки от влажности. Энн это всегда нравилось. Пожалуй единственное - что ей и вообще могло нравиться в себе. Ведь это так здорово! Это как с игрушкой в детстве, которую положишь в воду и она растёт. Так и тут - польет всюду кругом дождик, и вдруг волосы Энн трансформируются. Интересно ведь!.. А в остальном в Энн и нечего было рассматривать. Совсем ничего такого, что нравилось бы не то что другим - ей самой. Вот например нос. Ну что нос?.. Обычный нос, да ещё странной формы. Его совсем и не видно порой под очками. И щёки... Обычные щёки. Их тоже не очень-то видно под линзами. И глаза. Ну глаза и глаза. Никто никогда раньше не говорил Энн о том, что глаза её чем-нибудь отличаются ото всех остальных. А значит - такие же точно они, как и тысячи миллионов глаз, что земля видит, и что видят землю. Но, только вот, хуже. Так отчего-то казалось Энн, что они много хуже других, да и всё остальное в ней, вообще-то, гораздо, гораздо ужасней, чем у остальных. Так уж случается - что если никто никогда не говорит человеку о том, что он, в чем-нибудь хоть, но особенный - особенный по-хорошему - то человек тогда думать так начинает, что он, да, особенный всё-таки, но только вот, отчего-то - уже по-плохому. Наверное потому это так приключается, что любой человек, в любом случае, в этом мире особенный. Одинаковых нет - это точно. Могут быть только очень, ужасно похожие, но ведь всё-таки, будь они одинаковыми ну совсем - так никогда бы нам не было так прекрасно, так радостно, если встречаем мы в мире другого, похожего, человека. Прекрасно нам это лишь потому, что он, всё-таки, чуточку хоть, но другой. А раз нет совсем одинаковых в мире людей - значит каждый, конечно, особенный. И конечно же он это чувствует. Но вот тут-то уже и случается так, что решает то человек - он особенный по-хорошему или всё-таки по-плохому - благодаря силе мнения своего окружения. Оно-то и именно оно объясняет ему - хорошо ли то, что живёт он на свете, или не очень.
 Вот Энн объясняли всегда что особенная она по-плохому. Не все объясняли словами, ведь многие с ней не общались. Зачем же общаться с какой-то там Энн, когда она такая особенная по-плохому?.. Многие объясняли делами и взглядами, тоном голоса или жестами. Иногда даже вовсе ничем. Если Энн вовсе не замечают и не придают ей значения - так это ведь значит уже, что она по-плохому особенная?.. Поэтому Энн, всю жизнь прислушиваясь к мнению столь многих окружающих её родных людей, считала себя, всё-таки, особенной по-плохому. Единственное что хоть чуточку Энн в себе нравилось - так это, конечно же, вот такие чудесные дождливые кудряшки. Так это чудно - что вдруг они образуются сами собой и без всяких усилий! И даже так кажется, что завитушки эти, своим самообразованием на голове Энн, говорят ей что ценят её и считают достойной, как это ни странно, какой-то приятной причёски.
 Теперь же Энн только что возвратилась из библиотеки и была благодарна кудряшкам своим сильнее некуда, стоя у зеркала в тихой прихожей. Они сделали её чуточку более такой, какой ей быть не стыдно. Такой - какой ей не стыдно будет сегодня встречаться с друзьями. С друзьями своими старшими, мудрыми, славными. Друзей у Энн много - и это всё, в основном, знаменитые писатели. Да все, в основном, уж давно они умерли. А поэтому она может общаться теперь с ними только лишь через книжки. Но это и самое, ведь, наиприятнейшее с ними, нужно сказать Вам, общение! Ведь в книжках писатели говорят так, как им бы хотелось и в жизни. А в жизни, наверное, вряд ли они бы сумели так выражать свои мысли и чувства как на страницах. Вот встретила бы Энн писателя просто так - где-нибудь на улице. А он бы промямлил ей что-то в ответ на приветствие, скромно смутился, смешался, ссутулился бы, да вдавил свою мудрую голову в воротник и пошёл бы, смущенный, краснеющий, дальше, не собираясь совсем разговаривать. Ведь, может быть, и писатель тот тоже решил для себя так когда-нибудь, при поддержке родных своих и знакомых - что он особенный, да по-плохому. А в книжках писатели говорили с Энн прямо, открыто и без всякой робости. Они говорили о том, что они правда чувствуют (как, конечно, никто никогда в этой жизни не делает, общаясь с совсем посторонними (и, тем более, по-плохому особенными) людьми вроде Энн), а иногда даже о том говорили писатели, что внутри себя знает и чувствует Энн сама. А уж это - тем более странно и хорошо. Ей нравится с ними болтать. Они ведь так говорят в своих книгах!.. Бывает - они говорят громко, сильно, стремительно и свободно, и их голоса звучат так, как полёт белой чайки в лучах солнца яркого над огромным блестящим заливом. Порой - они звучат тихо и трепетно, чуть дыша, замирая - как мотыльки, что у старенькой жёлтенькой лампы на заднем дворе тихой дачи кружатся. И это немыслимо хорошо. А порой они даже звучат раздирающим душу криком, мольбою сквозь слезы, безудержно сильным, мощнейшим каким-нибудь чувством, которое проникает к тебе в душу так глубоко и оказывает на нее столь большое воздействие, что ты сам удивляешься - как так случилось, что эта сухая, хрустящая между пальцев, вкусно пахнущая типографской печатью, совсем не живая страница, способна внушить тебе чувства столь яркие, невыносимо огромные, захлестывающие всё существо твое и доводящие до слёз, учащенного или замедленного, напротив, сердцебиения, способные взять в кулак твое живое дыхание, перехватить его и начать им управлять. Это всё, будто бы, совершают с тобой те герои, которых встречаешь ты на страницах и происшествия, с ними случившиеся. Но, однако, всегда нужно помнить о том, что воздействует на тебя, говорит голосами чужими, кричит и поет, тараторит и шепчет писатель.
 Нет - может быть в этом есть у Энн, правда, хоть небольшой, мало-мальски заметный хотя бы талант: слышать их. Как раз именно их. Их - писателей. А для этого нужен талант. Они редко ведь с ней говорят своим голосом. Они прячутся за голосами десятков мужчин и женщин, детей и стариков, животных и сказочных персонажей. Но никогда почти не открывают свой собственный. Она слышит, что это уловка. Она даже рада бы, как все читатели, позабыть, что всегда говорит с ней писатель, да и представить, что это до слуха её из той жизни, что на страницах кипит, только лишь голоса самих книжных героев доносятся. Да и часто она забывает... Но только на время. Писатели заставляют забыть, только Энн, вот, старается не поддаваться. Ей хотелось бы, только вот лучше не стоит. Ведь это легко - просто взять и забыть. Он, писатель, того и хотел - чтобы ты позабыл про то напрочь. Ты б забыл, и тогда уж он говорил бы с тобой сколько влезет и как ему только захочется откровенно, не опасаясь что речь его примут за собственную, за прямую. Пожалуй что это искусство - не забывать. Пожалуй что это талант или дар - всегда видеть за чьими-то лицами, говоря про лица героев книжных, лицо того, кто их выдумал в качестве масок себе. И, похоже, что это, и правда, талант - как талант или дар видеть, слышать, за образом внешним обычного человека, его настоящую душу. Энн, вообще, очень мало в себе замечала талантов. Возможно лишь потому, что другой никто их в ней не замечал никогда, а Энн не решалась попробовать их замечать самовольно. А может быть - и потому, что их, правда, совсем-совсем не было?.. Я скажу Вам, что были, и Вы мне поверьте. Но Энн не поверила бы до конца, если б это сейчас от меня услыхала. Поэтому я и не буду ей этого говорить. Но вот слышать писателей за голосами героев, допустим, похоже, её настоящий талант. Хотя он совсем никому, вроде бы, и не нужен. Гораздо полезнее было бы уметь замечать в людях душу - в тех людях, что рядом: живые и настоящие. Вот это имело бы, может быть, пользу на практике. Ведь люди нуждаются в этом. Нуждаются здесь, на земле, в том, чтоб их понимали. А те, кого понимает Энн - все уже, в основном, давно ушли с этой земли в мир иной. Так разве не лучше ей было бы вглядываться в реальных людей?.. Возможно и лучше. Но Энн не умеет пока говорить с ними. Ей слишком и страшно и стыдно и странно ещё это делать. А вот разговоры с писателями... Ей нравится - очень и очень нравится порой взять, да и за чтением вспомнить - что это не просто герой засмеялся на сто тридцать седьмой, ну допустим, странице, и не просто он сжалился над другим героем на сто сорок восьмой, и не вдруг так разгневался на пятнадцатой и неспроста разрыдался на двести сорок четвёртой - а это за ним тихо очень, украдкой, как кукловод за плечами своей марионетки, смеётся и плачет, глядит на мир и на других людей тот, незнакомый ей, но понятный теперь человек: писатель, что жил когда-то и говорил с ней, с Энн, даже ещё и не зная о том, что она в этом мире однажды такая появится. Ей это было ну очень приятно. Не ясно совсем почему - но приятно и очень приятно от мысли, что кто-то хотел с ней на этой земле говорить. Пусть, вот, даже и пол книжки с маху прочтёт, не оглядываясь и ни разу ни чуть не задумавшись о том, кто же с нею общается через страницы - но, вот, вдруг потом вспомнит и взглянет решительно, прямо, пронзительно в эти глаза, что всё прячутся за героем из книжки, лишь только украдкой выглядывая, да просверлит до самой их до глубины, замечая с печальным сарказмом: "Так вот ты какой?.." А писатель на том конце книжного провода съежится будто в испуганный книжный комок, но сперва - это только сперва - а потом потихоньку расправится, распрямится и тоже посмотрит в глаза самой Энн и тихонечко, грустно, в ответ ей заметит: "Так вот ты какая?.." Возможно - что это одно из немногих достаточно действенных утешений для Энн, которые ей помогают совсем окончательно уж не отчаиваться и не теряться на свете попусту - одно только это нехитрое понимание: что с ней могут хотеть говорить. Ей могут хотеть рассказывать и её могут хотеть даже слушать. Да, слушать - пусть даже и слушать хоть только лишь эхо, каким отзывается это рассказанное в её, чуткой, вдумчивой, и предсказуемой хоть немножко читательской умной душе. Пусть и не знают писатели - чем отвечает она на рассказанное ими ей, но конечно догадываются, ведь знали - чего бы хотели добиться своими искусными текстами от души их творения читающей - на какой диалог её вызвать хотели бы. Значит, в чем-то, они её тоже хотели бы слышать - общались с ней в одностороннем порядке, вели с нею тот диалог, что тогда был ещё монологом, подразумевающим только лишь появление собеседника чуткого, понимающего, умного, доброго, что однажды разделит беседу. Хоть так с ней хотели бы говорить. Хоть так её ждали писатели в этом, книжном, своем разговоре. Даже это уже очень ценно. То, что она по-настоящему способна понимать, что говорит другой, и способна об этом беседовать, пусть и лишь у себя в голове - говорит ей о том, что она есть, она, вроде бы, настоящая и жива, и хотя бы уж эти далёкие люди - писатели - своим общением с ней ещё не отрицают её существования. Особенно важно бывает это осознавать теперь - в одинокие дни, когда Энн одна, и живая душа рядом с нею единственная - это только её Кардамоша, который совсем не умеет болтать с ней по-человечески.
 И какая же это прекрасная мысль была - заглянуть по пути теперь в библиотеку! Ещё всего-то минут сорок назад Энн брела, и уставшая, и унылая, по асфальту, залитому лужами, и с прискорбием осознавала что, раз уж её туфли вдруг снова вздумали течь (что случилось сегодня) - то потекут они точно ещё не один раз и завтра, и послезавтра, и ещё невесть сколько раз на неделе, которую обещают всю абсолютно дождливой и даже немножко холодной. А значит - ей каждый день нужно будет расходовать, ну уж как минимум, два пакетика мелких для завтраков, какие обычно она применяет в таких вот, внезапных дырявейших, случаях. Про эти пакетики только так пишут на этикетке - что это пакеты для завтрака. А Энн-то прекрасно по опыту знает о том, что годятся они и для человеческих ног, которые внутри них оказываются защищены от влаги до тех самых пор, пока пакетик, видимо от осознания того что используют его не по  прямому его назначению и подсунули ему вместо завтрака чьи-то пятки, не прорвется и не даст, вслед за обувью, течь. Расходовать, значит, пакеты придётся теперь регулярно. А что же ещё остаётся ей делать?.. И это - большая ещё экономия в сравнении с тем, чтобы взять и купить себе новую обувь. Такого она сейчас просто не может позволить себе совершить. На это нет средств. Пакетики тоже, конечно, ничуть не бесплатны, но их целый, смотанный плотно рулон стоит просто копейки, в сравнении с новой обувью. А значит - они, всё же, лучше, чем новые сапоги. Хотя, да, сапоги всё равно покупать ей придётся, ведь осень становиться потихоньку уж что-то совсем неприлично холодной, а Энн всё ещё ходит в туфлях. Но, как бы там ни было - денег сейчас нет. На этом, конечно же, точка. Будь, правда, у Энн сапоги - пусть бы даже и так же дающие течь, как теперешняя её обувь - то не пришлось бы так долго с усилием ей подтыкать свои эти пакетики со всех сторон то и дело, чтоб вновь не вылазили (любопытные тоже!) на свет, не глазели из туфель по сторонам. Ведь туфли - они вещь короткая, а сапоги - все же, более длинная. Вот и вся, в целом, разница. Но существенная. Вот ведь было бы здорово в них ходить хоть с пакетиками, хоть без!.. Энн сегодня пол дня так мечтала о сапогах, что ногам становилось совсем-совсем и не холодно в мокнущих туфлях. Стоит Энн на улице, на работе, протягивает людям, что мимо идут, цветастые рекламки-листовочки со скидками на продукцию, а та-ааак внутри ей тепло от простейшего осознания того - как бы здорово ей здесь стоялось теперь в сапогах! Так бы мягко и хорошо, так тепло и приятно... так хорошо и приятно со всех-всех сторон... аж до самого до колена... или хотя бы лишь до голенища... и то бы уже очень здорово... Энн словно в печке от этого воображаемого состояния оказывалась. Как будто бы в настоящем теплейшем каминном зале, где ласково, весело, хитренько трещит-мурлычет огонь и поглаживает своими румяными щупальцами расширяющийся, греющийся воздух... Как будто под мягким большим одеялом и пледом и с чашкой горячего шоколада в руках... как будто... как будто бы в сапогах, одним словом. От этих одних только мыслей о них Энн уже было очень тепло. От одного только лишь представления о том, что она в новой обуви. А каково же ей было бы, если б вдруг сапоги претворились в реальность?.. Но чтобы они претворились - ей нужно сначала подольше, ещё уж хотя бы на несколько лишних рабочих часов, так померзнуть в туфлях и пакетах на улице. Даже если бы кто-нибудь ей эти лишние часы предоставил. А несколько лишних часов ты сполна не прогреешь одним только воображением. И нужно ещё поразмыслить - вообще они стоят того - эти дивные, но несбыточные для нее сапоги - чтоб померзнуть совсем хорошо один раз, только ради того чтобы мерзнуть чуть меньше все время?.. Возможно что мягкий подход к замерзанию - постепенный, растянутый, протяженный во времени - окажется даже чуть более благотворным, чем резкое сильное переохлаждение во избежании его же, но медленного. Правда думать об этом она долго не собиралась. Всё это, и вообще, очень мало заботило Энн. И думать она о таких вещах только вскользь могла, и из чистого развлечения. Ведь на долгой, весьма монотонной работе мозги человечьи способны работать лишь фоном и обрабатывать только поверхностно информацию. А значит - ты и даёшь им ту самую, что достойна не более чем такого к себе отношения. Она не важна - информация эта о том, что нужны нашей Энн сапоги. Ведь нужны сапоги лишь затем, чтобы Энн не совсем было холодно. А должно быть Энн не совсем холодно - только из-за того что она, вроде как, жить должна так на свете, чтоб не простудиться и не умереть, а следовательно - должна ценить себя и оберегать. Оберегать же себя и ценить Энн должна потому, уж наверное, что она хоть чего-то на свете, да стоит. Но здесь-то логическая эта вроде бы поначалу цепочка внезапно приходит к отсутствию логики и находит конец свой. Здесь начинается зона несоответствия её постулатов действительности. Энн мало чего из себя представляет по своему же по собственному мнению и мало чего, также, стоит. А значит - беречь ей себя просто в принципе не интересно. Да уж и было бы это действительно странно, если б она вдруг за это взялась!.. Как если б Энн ни с того ни с сего принялась охранять ну какую-нибудь пустяковую просто штуковину и тщательно очень следить за тем чтоб никто её вдруг не украл. Да ещё бы и выделила для штуковины сейф с пятью всякими супер замками. Конечно же Энн не настолько неблагоразумна, хотя и не стоит совсем ничего. Даже в ней - в абсолютно никчемной по личному мнению её - все ж хватает немного сознания для того, чтобы не совершать неоправданных глупых поступков. Куда важнее, умнее с её стороны - защищать и беречь Кардамошу. Вот он-то уж, хоть мало-мальски, но стоящее существо.
 Нет, о нём говорили, конечно, что он, точно так же, как Энн, ничего в мире толком не стоит. Но вот Энн так как раз не считает. Она знает - это живое, одушевленное существо. А уж значит - оно точно стоит заботы и ласки. Кардамоша - не слишком красивый, совсем не породистый, что уж конечно… но всё же... Раз в нём есть дыхание - значит он стоит чего-то. Хотя бы простейшего уважения к дыханию этому. В том Энн убеждена и убеждена глубоко. И от этого изо всех сил она очень старается уважать его, даже тогда, когда это дыхание вдруг обрастает, по чистой неопытности, глупым, яростным, недоверчивым лаем, и вслух ругается на хозяйку за что-то - сама Энн понятия не имеет за что. Но как бы сильно оно не ругалось - теперь Энн ответственна и за это дыхание, и за лай его, и так сделать должна, чтоб оно непременно жило. Да, она за него теперь в мире ответственна. Хоть и был Кардамоша рождён в другом доме, хоть, вообще, изначально ответственность за него и легла на других совершенно людей - но раз уж они не хотели её на себя взять: теперь Энн должна. Когда Кардамошу хотели вести усыплять - допустить она этого не могла и почувствовала, что уже не имеет малейшего права в судьбе его не поучаствовать. Хотя он совсем незнакомый ей пёс, хотя он и лает совсем порой взбалмашно и бескультурно, хотя и пытался он даже разок укусить Энн за палец, когда она, только всего-то, хотела чуть почесать у него за лохматеньким ушком - но всё же: он жизнь. И уж жизнь эта точно достойна того чтоб быть нужной. Как и любая на свете. Энн чувствовала, что ей будет совсем нелегко - этой маленькой жизни - если она, ну совсем никому в этом мире не будет нужна. Это даже в том случае - если её отдадут всего только в приют, а не станут губить окончательно. Быть ненужным всегда очень сложно. Энн-то знает не понаслышке - как сложно. Да и потом - Энн сама, в таком случае, если возьмёт на себя всю ответственность за вот эту вот милую небольшую хвостатую жизнь, станет нужной на свете кому-то. А это уже очень здорово! И хотя с Кардамоши все неприятности Энн, если правде в глаза глядеть, и начались - но во многом другие её неприятности, всё же, теперь с Кардамошкой как раз и заканчивались. Не будь Кардамоши - она бы пошла поступать и училась бы где-нибудь, где ей скажут, ну либо же где-нибудь, где она бы сама захотела. Ей было, конечно же, жаль, что она не пошла поступать туда, где ей хотелось учиться. Но радостно, что не пошла и туда, куда ей бы сказали! Без Кардамошки она бы жила сейчас дома. И дом - это очень, конечно же, хорошо. Но дома живёшь как в чужом совсем месте. Жила бы Энн с мамой, и папой, и братом. А значит - с родными людьми. Но чем ближе живёшь ты к родным этим людям - тем больше ты мучаешься осознанием, что живёшь с абсолютно чужими. Издалека, всё же, легче представить что дом - это дом, а родные - родные. Не так тогда сильно фантазии этой мешает реальность. А всё это, взятое вместе, опять-таки, делит все обстоятельства, что из-за пёсика появились в её юной жизни, ну, образно говоря, пополам: на неприятности и на приятности.  Не будь у Энн нового, да и первого настоящего в её жизни питомца (в детстве она один раз представляла что с ней теперь будет жить божья коровка, которая прилетела к ней прямо на платье на улице, и которую даже взяла с собой маленькая тогда совсем Энн домой. Только божья коровка тогда отказалась жить в доме у Энн слишком долго - наверное ей не понравилась по-плохому особая Энн, ведь она очень скоро в квартире её умерла.), так не пришлось бы, конечно же, Энн снимать эту квартиру - квартиру, что в центре и подороже, ведь в остальные не брали с животными - а чтобы снимать её - не пришлось бы работать там, где она б никогда не подумала раньше, что будет, и никогда б не жила она вовсе той жизнью, которой живёт сейчас. А ведь, вот же - какая, во многом, она интересная - эта-то  жизнь! Особенно интересно тогда, когда после дождливого дня ты придёшь, наконец-то, домой, включишь свет в своём собственном доме, пускай что и съёмном, увидишь себя улыбающуюся и так по-дождливому пышно кудрявую в зеркале с книжками, что в пакетике у тебя ещё ютятся подмышкой, и скоро уже будешь греться, да отдыхать, да почитывать книжку и пить теплый вкусный чаёк... Стоп. Энн резко вдруг перестала совсем улыбаться от мысли, что просто так дома остаться сейчас не получится. Ей ведь нужно пойти, погулять с Кардамошкой, который, конечно же, в этом нуждается так к концу дня, как и всякий на свете приличный и правильный пёс, что не делает дома всё то, что хотелось бы, а домой ждет хозяев, чтоб после пойти и всё сделать снаружи. А там дождь... Там сильный, хороший, ответственный дождь. Он так же на славу работает, как и Энн со своими листовками. Всем прохожим подряд обязательно, со всех сил дождевых, он старается тоже вручить свои капельки, он навязывает их, чтоб никто не прошёл без них мимо. Даже если идёшь под зонтом - так ведь дождь всё равно тогда искоса вдруг польет и заглянет к тебе, пригибаясь услужливо, прямо под зонтик. Он старается - так же, как Энн. Она тоже едва ли пропустит хоть одного из прохожих, чтоб не вручить информацию о своей интереснейшей акции. Очень нравится это ей - так дарить людям пользу. Дарить им хоть выгоду, если уж больше она ничего им не может в своей жизни дать. Она не безрадостно длит день рабочий, а правда горит этим делом, как и любым - за какое бы только ни принималась. Она очень рада любому, кто с искренним интересом взглянул на листовку, а значит уж - та оказалась ему хоть немного полезной. А вместе с листовкой - и Энн.
 Теперь точно снова придётся идти из квартиры под дождь. Она только было спаслась от него, только-только согрелась до самых глубин своих мыслей и чаяний - понимая, что ведь впереди на сегодня уже нет работы - один только тёплый претеплый свой дом... а вот... как-то забыла о том, что ещё нужно выгулять ей Кардамошку.

- Ну что?.. Пойдём? - понуро смотрит на пёсика Энн, всей душою надеясь на то, что её этот милый хвостатый товарищ вдруг ни с того ни с сего с нею заговорит человеческим голосом и скажет что это совсем даже не обязательно, и сегодня спокойненько можно остаться в квартире... Но эта надежда тщетна. Зверёк точно подобного ничего и не думает изрекать - только смотрит на Энн тем восторженным, преданным, сверх воодушевленным, полным энтузиазма и нетерпения, беспокойства, тревоги, растерянности и сомнений взглядом, который ей говорит о том только, что хочет гулять Кардамоша, и хочет давно, и как можно скорей уже хочет... Энн хорошо понимает его этот взгляд. Ей недавно самой на одной подработке нельзя было, ну ни за что, никуда отходить или брать перерыв до положенного по всем правилам времени, а уж очень, как раз-таки, даже хотелось. И тогда, в тот момент, наша бедная Энн как нельзя хорошо, во всей, скажем так, полноте своих чувств, понимала его - Кардамошку - и очень искренне, глубоко своему питомцу сочувствовала, представляя, как героически терпит он иногда по пол дня, ожидая её возвращения. Энн, вообще, не из тех людей, что умеют жалеть себя. Нет, жалеют, конечно, и очень. Но всё же - лишь исподволь и тайком от себя же самих. Им открыто жалеть себя перед самими собой слишком совестно. Поэтому если им жалко становится вдруг в той или иной ситуации себя - то они начинают жалеть тех людей, кто, наверное, тоже в таком же точно положении где-нибудь в мире оказывался или окажется. Ну или животных, как в этом конкретном случае. Когда себя ты отождествляешь с кем-нибудь и уж потом только этого кого-нибудь жалеешь - тогда получается хоть какая-то польза от всей твоей этой жалости. Хотя бы хорошее чувство к кому-нибудь у тебя так в душе получается. А уж хороших чувств людей друг к другу на этом свете всегда не хватает.
 Что ж делать? Придётся идти снова на улицу. Пакетик с книжками из библиотеки, что до этого Энн держала подмышкой, был помещён здесь же, в прихожей, на тумбочку, а Энн дотянулась, не разуваясь и не сходя с коврика, до поводка что висел на крючке чуть поодаль, подозвала Кардамошу скорее и принялась поводок на него надевать. Зачем разуваться, когда после снова придётся призывать к порядку непослушные пакетики, которые завязать и подоткнуть по-хорошему стоит немалых усилий? Пока всё на месте - спускайся во двор, да и всё. Вот Энн и спустилась вдвоём с Кардамошкой. Он первым на улицу вылетел сразу же из дверей, но чуть только оказался снаружи - как тут же растерянно остановился, оглянулся по сторонам удивленно и даже немного обижено, словно спрашивая у всего окружающего пространства: "Чего это ты?..", и наконец, не дождавшись ответа, с опаской попятился назад к Энн, оглядываясь на неё жалобно и умоляюще, словно просит поддержки и защиты. Ведь мир вдруг, с чего-то, его обижает... Берет и льёт на бедняжку дождь, мочит ушки... Сыпет на спинку прохладным капельками как горохом... А разве так можно?.. Он маленький - он обычный щенок... Он ничего ещё миру плохого не сделал... Он даже и не ожидал сегодня от мира такого! Энн улыбнулась и сразу же вступилась - с громким звуком, похожим на взмах крыльев гигантской бабочки, раскрыла зонт над Кардамошей. И над собою, конечно же, тоже. Под этим зонтом они вместе и отошли чуть подальше от дома, чтобы щенок мог там вдоволь и насладиться дождливой природой и сделать все те необходимые в жизни дела, что так долго пришлось ему дожидаться возможности сделать. А Энн, тем временем, отдалась полностью размышлениям о жизни, что как добрые весёлые друзья, переносят её в мир разноцветный и светлый, сказочно прекрасный - казалось бы, всего лишь, рассказывая ей о её собственной жизни и о её собственных самых обычных днях. Как и друзья писатели - они тоже всегда говорят, в основном, о чём-то совсем простом и привычном, но от самих размышлений о жизни простой - жизнь эта становится куда более высокой, красивой и полной. Есть очень такая интересная особенность у размышлений: они перемалывают всё обычное и перемешивают привычные вещи между собой, совсем ничего, в общем-то, особого не добавляя - но это привычное вдруг и становится новым и удивительным. Как будто бы ты взбиваешь яичный белок и он вдруг становится из обычной прозрачной субстанции - воздушною пышною пеной. Что бы такого не происходило в твоей жизни - тяжёлого, трудного, неприятного, грустного - ты начинаешь об этом хоть чуточку хорошенечко размышлять - и вдруг от этого всё то тяжёлое, грустное, трудное, невероятнейшим образом, для тебя становится лёгким, несложным и радостным. Как будто сам факт обдумывания жизни - её превращает в другую - жизнь лучшую, жизнь куда более высокого порядка. Вот так и сейчас. Энн стоит на дорожке у дома и тихо обдумывает про себя этот день, и ощущает уже как чудесным образом мокнущие туфли, листовки что постоянно слипаются между собой благодаря свежим типографским чернилам, онемевшие пальцы, которыми эти листовки приходится спешно разъединять, охрипший от постоянного проговаривания речевки голос, недовольные раздраженные лица прохожих, которые нервно отмахиваются от выгодных предложений или с каменным выражением невозмутимо проходят мимо, безмерно долго тянущиеся последние пять-восемь минут каждого часа - что перед перерывом - когда ноги уже так гудят что невыносимо, а мозг всё время пытается обрадоваться раньше времени и заставляет тебя лазить в карман за телефоном каждые пол минуты, проверяя - не закончились ли как-нибудь вдруг, волшебным образом, все эти восемь минут, промокшие плечи, к которым липнет уже блуза под пальто из-за того что с зонта сзади льётся на спину - он слишком не к месту сломался вчера днём и теперь он уже - зонт только наполовину: с одной стороны зонт, а с другой - дряблая мокнущая материя на согнутых как поджатые ноги спицах, ужасные мысли, от которых глаза сразу становятся круглыми при появлении их в голове - о том, что тебе до квартплаты осталось всего восемь дней, а как раз в эти дни может больше совсем и не выдаться шанса ещё заработать, ведь льют дожди и не все захотят в эти дни нанимать людей для промоакций, тяжёлая вязкая тоска, что рекой из свежего цемента заливает твои мысли, надежды, стремления и планы, когда ты вспоминаешь о том, что оторван от близких и близкие не хотят с тобой знаться - всё это становится вдруг, прямо здесь, на её глазах, чем-то очень хорошим, имеющим смысл, и даже красивым. Как будто бы в книжке - читаешь историю про такого вот персонажа как ты, и тебе почему-то история эта - такая вот, будничная и нелегкая, немножко нелепая, странная история - кажется, всё же, произведением искусства. Она кажется таковой просто от того что она кем-то обдумана и что кто-то её посчитал стоящей хоть того чтобы над ней поразмыслить немного. Даже если и сам ты являешься этим кем-то. Энн размышляет о жизни. И жизнь тут же становится похожей на книжку или фильм: ведь книжка - скорее для сравнения это даже слишком мало. На книжку похожи твои размышления, когда ты лежишь, с головой закутавшись в одеяло в тёмной комнате, и думаешь про себя - читаешь с двумерных страниц, переводишь в голове с языка черно-белого плоского пространства на красочный трёхмерный язык. А фильм подаёт тебе жизнь в трёхмерном измерении сразу же. Он подаёт тебе жизнь, что живёт и движется полноценно в трёхмерном пространстве. И когда ты стоишь перед домом, что выливает из окон разноцветные водопады света в пространство заполненное струями дождя, шуршащее темной, насквозь влажной зеленью, шумящее гулом авто-дороги снаружи двора - так что же это тогда, если не фильм? Он сразу сопровождает твои размышления трёхмерным. И думать сейчас в этом фильме - особенно хорошо. Думать даже про то, что, на первый взгляд, плохо. Вот даже и Кардамоша - как хорошо что он с ней! Он несмышленныш ещё, он наивный и слишком растерянный, чтобы быть принятым в обществе. Даже Энн, какой бы она молодой ни была - и то понимает прекрасно что в мире людей так совсем не годится. Ты хочешь быть слишком наивным? Так будь. Но только вот ни за что никому этого не показывай. Люди считают что это дурной тон. Они все хотят, в основном, обмануть тебя, хотят обмануть так хитро, чтобы ты никогда, ни за что этого не понял… Но если ты вдруг им покажешь открыто что ты, и правда, не понимаешь - то тут вдруг они перестанут тебя и совсем принимать. Как будто бы ты им, такой, и ещё меньше нужен. Нельзя просто так вот, открыто, показывать всем свою детскость, наивность, открытость - считает Энн, ведь она уж давно научилась держать спину ровно среди своих близких людей. Близкие люди - это те, кто первыми дают тебе уроки мира и учат - как быть в нём. Как держать себя. Как выживать. Они - маленький пробничек всей-всей этой земли. Для Энн - этот пробничек оказался суровым, и очень болезненно ей было с ним ознакомиться. Он был не плохой - он с прекрасными добрыми побуждениями, что на первый взгляд ясно, но Энн всё никак почему-то не удавалось всегда так смотреть на семью - этим вот "первым взглядом". Когда ты живёшь с одними и теми же людьми уже много-много лет - то как-никак ты посмотришь на них однажды и вторым, и четвёртым, и сто сорок седьмым взглядом. По этому пробничку Энн знала о людях что люди жестоки. Они не кидают в тебя камнями и не молотят палками, но делают то, что никак не запрещает обычный закон. Они бьют тебя взглядом, словами, жестами, интонациями, даже просто молчанием тоже порой. И всё это тебя уверяет лишь в том, что все люди жестоки. Но почему-то ты, тоже, веришь и в то что все остальные совсем и совсем не таковы. Точно так же, как зная что обижают тебя несправедливо - ты, одновременно, и соглашаешься со своими обидчиками. Парадоксально, но факт. Энн столько раз уже про себя в пух и прах ругала Кардамошку за то что он слишком наивен, растерян, открыт в отношении незнакомых людей, так часто уже раздражалась тем, что он не видит совсем очевидных вещей, и в целом ведёт себя как самый настоящий несмышленный лопух - а вот, всё-таки понимает, что ведь и она точно такая же. Ещё до недавнего времени - пока Энн жила в семье - она считала себя очень гордой, железной и непроницаемой в отношениях с теми, кто был ей так дорог, и кто ей так много всего сделал, осознанно или неосознанно, обидного. Когда же она оказалась во внешнем мире - в том, что обычно пугает людей росших в тепле и заботе - Энн поняла (спустя время, конечно), что с остальными людьми в мире она абсолютно покладистая, робкая и в чём-то наивная даже. Ей, будто бы, даже хочется всем казаться наивной, показывать то - насколько она, тоже, совсем несмышленный лопух - как будто от этого люди начнут относиться к ней лучше. А почему?.. Ведь наверное потому что надеется Энн что другие люди - они, всё-таки, добрые - и наивных таких лопухов пожалеют, проникнутся к ним дружелюбным доверием и симпатией. Как будто бы так только в жизни всегда и бывает. Сама же себе удивляется Энн, и что с ней происходит - понять абсолютно не может. Как так с ней случилась такая вот странная, непредвиденная трансформация? Жила она долго в семье, была она долго железной, готовилась к встрече со внешним миром, а вот… как только настала теперь эта встреча - так и пропала куда-то вся эта железность. Стоит Энн, и смотрит на дождь, да в том числе и об этом размышляет. Как просто, оказывается, быть слабым, когда точно-точно не знаешь ещё наверняка что с тобой здесь обойдутся плохо. Когда есть ещё хоть крохотная надежда. Хотя все, кого она знала... Вот даже и дядя с тётей - которых считала она наидобрейшей души пожилыми людьми - так обошлись с Кардамошкой! Ну вот и что что у вас он таким вот родился - весь в пятнышко?.. Ну вот и что - что оно для породистости, вроде как, ну совсем не считается?.. Так разве же он не живой?.. Одно дело ещё - просто отдать в приют... Да и оно - непорядочно... Но усыпить! За что?.. За то что он в пятнышко? А вас, Тётя Джейн, да дядя Энтони - не должны ли, тогда, усыпить тоже за то что у вас пятнышки на лице появляются уж теперь-то, пигментные, с возрастом? Никто ведь и не подумает о таком, хотя логика получается точно такая. Оно и понятно - вы люди. Но разве вы люди, когда вы способны убить маленькую собаку лишь только за то что она в пятнышко? Собаку, которая родилась в вашем доме, собаку, которая впервые увидела людей именно в вас, впервые вдохнула запах стряпни именно с вашей кухни, впервые услышала именно ваши голоса. Как можно её не хотеть видеть? Не только у вас в доме, но и вообще на земле? Хоть тот кто родился на этом свете в доме - хоть тот должен знать что имеет он дом. Ведь многие тоже приходят в мир не имея своей крыши. Так дайте хотя бы тому, кто уже появился здесь, в ваших руках, чуть почувствовать их тепло! Но если вы не хотите давать и тому существу этого тепла, если вы не хотите делить с этим кем-то свой дом, если вы, вот никак, не можете быть для него людьми - так не будьте хотя бы нелюдями. Позвольте жизни, которую вы не умеете сделать счастливой, остаться хотя бы живой. Позвольте ей поискать в мире других людей, что окажутся лучше. Позвольте ей хоть остаться на том страшном уровне бедных, несчастных созданий, рождённых вне дома, с которого, вроде бы ведь, и судьба уже подняла эту жизнь ещё при рождении. Но если и этого вы не можете - тогда грош цена всей той роскоши, что наполняет ваш дом изнутри. Энн думает о красивом блистающем доме своих дяди и тёти, о том как, ребёнком, она затаив дыхание смотрела на хрустальные люстры, атласные покрывала и шелковые балдахины, фарфоровые вазы, расписанные красивыми картинами, цветы в них - всегда свежие и пышные… Тогда Энн не знала - что всё это ничего не стоит. Тогда ей казалось - что всё это дорого. Узнаешь ведь цену вещей лишь тогда, когда взглянешь на них со стороны истинной ценности - жизни. Те, кто ещё не научились ценить эту ценность и принимать её в своём доме - не знают совсем толк в вещах. Такие люди бедны, каких бы богатств не имели. Такие люди копили всю жизнь, а ведь они ничегошеньки накопить так и не смогли. Такие люди совсем не счастливые. Такие люди не знают - что же такое счастье. Такие люди несчастны. И им точно никак не позавидуешь. Теперь Энн скривится от отвращения, если ещё когда-нибудь ей придётся очутиться в их доме и увидеть его пышное великолепие. Тётя Джейн всегда, также, казалась Энн настоящей красавицей. Всегда Энн жалела себя немножко за то что она не такая красивая, и считала счастливой свою тётю Джейн. Но... Теперь её Энн даже больше жалко чем саму себя. Что значит твоя красота, когда ты не умеешь её ценить?.. Разве ты можешь тогда получить от неё радость?.. А тётя не может ценить красоту, как оказывается. Ты просто не можешь ценить красоту, если не видишь её главной сути: жизни. Выходит - что Энн даже счастливее. И, может быть, даже красивее для себя же самой, ведь способна в себе оценить красоту самую большую. Возможно - и так... А мама с папой?.. Нет, но ещё даже ладно - они... А брат Стив? Брат должен был точно понять. Он всегда ведь хотел сам иметь собаку, а вот теперь вдруг так ощетинился и отказался держать пса в их комнате. Почему?.. Может быть потому что родители этого не хотели? Возможно что Стив и умнее Энн, хотя Энн и училась всегда на отлично, а он - разве что только на тройки. Но Стив оказался умнее - в этой конкретной ситуации уж конечно же. Он рассчитал точно, что если сейчас говорить, что хотели бы от тебя слышать родители - то ты и останешься дома. И дом будет твой. А если сказать то, что сердце внутри чувствует - то ведь тебе не видать своего дома. Вот и живёт Стив теперь у себя, а Энн - у чужих. Значит Стив, всё же, умнее?.. Сложно сказать. Ведь разве же ты умён, если не имеешь мудрости рассчитывать куда более далеко идущие последствия?.. Разве ты умён, если ты просчитал только то, что тебе негде будет жить после твоего одного решения, но не просчитал того что тебе будет жить безумно тяжко после другого?.. Энн точно уж было бы тяжко жить даже в своём доме, если бы она осознавала что не спасла жизнь, которую спасти почти ничего не стоило - такую милую, нежную, наивную жизнь, жизнь что глядит на тебя растерянно и испуганно, слегка скулит жалобно и по-доброму, дружелюбно помахивает хвостиком. Энн было бы тяжело. Гораздо, гораздо тяжелее чем сейчас. Хотя и теперь-то не просто. Энн, просчитав эту малость, теперь выиграла то, чего просчитать и совсем невозможно было заранее. То - что ей так хорошо здесь - на расстоянии от родителей. Хоть это и тяжело очень, конечно же. Но всё же, в каких-то смыслах, ей стало и легче, чем раньше. Не знала тогда Энн и не могла знать что так будет, когда спасала своего Кардамошку. Не знала она - что это он, на самом деле, в конечном итоге, её спасёт. Не знала она, что лишаясь своего дома ради того чтобы Кардамоша имел жизнь - она сама обретет жизнь такой, какой её ещё и не знала. На Энн, с отъездом из дома родителей, пролилась солнечным звонким дождём свобода. Энн дышала ей и смотрела на неё ошалевшими глазами, не до конца способная поверить в то что так может быть. Свобода была неполной. Свобода была скорее вынужденной, чем ожидаемой, свобода была виноватой, ведь с родителями Энн, всё-таки, поссорилась (без чего никогда бы её просто так на свободу не отпустили как сейчас - отпустить могли только таким образом: всё ещё крепко пристегнутую к дому - только удерживая её на поводке созданного для Энн чувства вины за произошедший раздор), свобода была крайне тяжёлой и дорогостоящей, ведь трудиться теперь приходилось непереставая. Но всё же - это была свобода. А свобода - как майский букет сирени: она сразу же окружает тебя сладким, пьянящим, до невозможного красивым ароматом и чувством. Энн всё никак не могла привыкнуть к свободе, даже хотя и жила в ней вот уже два месяца. Как бы тяжело ни было - все её трудности обращались в пыль перед одним только мысленным упоминанием свободы. Как только Энн находила секундочку чтобы во всей полноте попытаться представить себе свою собственную свободу - так мир оглашался громогласным праздничным салютом, освещался невиданно ярким солнцем, простирался широкими ровными свободными тропами в дали красочного будущего. Казалось тогда что весёлый мощный поток солнечного ветра налетал внезапно и дул ей в лицо, унося волосы настолько далеко за спину, насколько только хватало их длины. Казалось что гремел туш оркестр, ликуя пели птицы, кружась над её головой, а все люди на свете улыбались ей самыми счастливыми улыбками. Невероятное чувство - свобода! Его подарил ей, как это ни странно, как раз Кардамоша. Хотя теперь нет у Энн ни возможности как таковой учиться там, где она бы хотела и заниматься всем тем, чем захочет, ни даже достаточно времени на это - но, всё же, сама та свобода что у неё теперь есть - своим существованием уже обещает ей невероятные, грандиозные перспективы и, как ни странно, возможности. Теперь есть пространство в её жизни для самых невероятных чудес - так это чувствуется. Возможности стягиваются к ней, притягиваясь к её новой свободе как рыбки на приманку, они радостно жужжат как рой озорных пчёл вокруг неё и волнительно покалывают в животе. Энн вне себя бывает от своей свободы, когда удаётся ей ощутить всю её, в полноте, хоть на секундочку. Энн как никогда себя чувствует дома. Энн возвращается в это убогое съемное жильё, открывает совсем непривычную дверь и клацает по непривычному ей выключателю, глядит в непривычную раму окна на непривычный двор, а сама понимает - что это всё, наконец-то, её - родное. Её не гонит отсюда никто. Её не обеспечил этим никто. Она никому ничем за это не обязана. Она просто сама теперь строит свою собственную жизнь и свой новый собственный дом. Эта свобода прекрасна. Пусть и даётся она тоже немалой ценой. Живи Энн в каком-нибудь мире - лесном или горном, диком, например - так ничего бы она не должна была вовсе платить за свою эту свободу. А в мире людей - всё иначе. Ведь, удивительно - как ты приходишь в мир, ничего ни с кого не взяв, а потом вдруг оказываешься всем чего-нибудь должен. Ты должен платить всем и каждому за своё существование, как будто бы этим существованием всем только мешаешь. Уйдёшь со свету и перестанешь платить - так и не заметит никто. Никто не поймёт что один человек перестал вдруг платить. А меж тем - если при жизни не платишь - так кажется что ты обираешь кого-то. Ты должен платить. Всю свою жизнь платить. Так заведено в мире людей. Одно только странно - что в детстве ты, отчего-то, ещё вроде бы и не должен. А отчего?.. От того, может быть, что ещё просто не можешь? А иначе - наверное должен был бы. Ведь ты живёшь и растешь до поры до времени, и хватает, вот, как-то в этом мире для тебя и еды и воды и жилья. А потом вырастаешь и вдруг тебя начинают считать нахлебником, если ты, только лишь, так же точно живёшь как и раньше. Теперь ты уже можешь платить. Теперь и плати. Энн очень рада тому что теперь она может платить сама и, по крайней мере, пытается это делать. Так - наконец-то она не чувствует себя слишком виновной. Конечно же сложно. Особенно сложно было в первый месяц. Ещё ничего Энн не знала особенно - ни где отыскать ей работу, ни как там работать, ни сколько придётся копить ей такими темпами. Но потихоньку работа нашлась. И потихоньку квартплата скопилась. Энн очень боялась что всё же не скопит, но у неё получилось. И это была уже очень большая победа. Ведь на второй месяц стало легче. Теперь Энн уже знала где можно искать и Энн уже знали те, кто тоже ищут где можно найти работников, и Энн уже знала что если ей хорошенечко постараться и вовсе не тратить почти ни на что - то деньги, скорее всего, соберутся. Единственное что на корм Кардамоше стабильно нужно выделять, тоже, определенную сумму. На это она никогда не жалела. Но ведь Кардамоша совсем ещё маленький. И кушает он совершенно немного. Поэтому даже уж если совсем не жалеть - так ты, всё равно, не потратишь здесь много. А вот теперь - ко всему тому счастью, что было у Энн уж и так - прибавилась в жизни ещё и литература. Забытая временно сознанием Энн подружка - та, вместе с которой так много они коротали её вечеров, что без этой подруги совсем были бы тяжкими раньше, в родительском доме. Сейчас Энн о ней наконец вспомнила. Немножко в мозгу её появилось свободного пространства с появлением некоторого мизерного запаса средств, которого, если вдруг что, хватит, должно быть, на пару деньков без работы, если найти таковой не случится. Такое пространство ещё слишком, слишком мало для того чтоб вместить сапоги - но вот библиотечные книги, бесплатные, кое-как в него, всё-так, влезли. Казалось бы - просто финансовое небольшое пространство, которое даже ещё не дотягивает до готовой квартплаты, но всё же - немножечко вписывается хотя бы в приемлемый график её теоретических заработков - и вот, Энн даже чуточку ощутила себя более достойной! Достойной так - незаметно и неосознанно почти - достойной просто подумать или позволить себе краем сердца почувствовать только - чего же она сама хочет. И краешек сердца её стеснительно так, пряча глазки в ковёр, как школьник которого просят себе выбрать подарок, какой только захочет из не очень дорогих - наконец нерешительно указал ей на книги. И Энн вспомнила. И как только могла Энн забыть?.. Ни дня ведь без книг!.. Ну или почти что ни дня. А теперь вдруг - два месяца. Ни разу себе не позволила Энн почитать во всё это время. Что же это такое?..
 Щенок стал всё чаще поглядывать жалобно на неё, намекая что дом точно так же желанен теперь для него, как всего пол часа назад улица. Энн полусладко вздохнула… Теперь полусладко - ведь к дому снаружи - к его этой чудной стене с разноцветными окнами-огоньками, с кирпичиками - такими тепло-бордово-коричневымм - с крыльцом, над котором приятнейше светит лампа - Энн также уже привыкла, как и к идее о чтении дома. Прощаться теперь с домом снаружи почти так же не хочется, как и десять минут назад - с домом внутри. Но надо идти. Кардамошка опять зовёт Энн поменять с ним и место и атмосферу. И Энн знает уже по опыту - что это, скорее всего, ей на пользу.