У меня есть три желания нету рыбки золотой

В скандинавской мифологии, создание людей приписывается богам Одину, Вили и Ве, также известным как сыновья Бора. Они сформировали первых людей, Аска и Эмблу, из двух деревьев, найденных на берегу моря.
Бури породил Бора, у которого было три сына: Один, Вили и Ве.
Один с братьями убили Имира, и из его тела сотворили мир. Плоть Имира стала землей, кровь — морем, кости — горами, череп — небом, волосы — лесом, а ресницы — стенами Мидгарда.
Сыновья Бора подняли землю, устроили на ней Мидгард, а затем оживили деревянные изваяния людей, населив ими своё царство.
В мифе говорится, что поначалу люди были бездыханны и не имели судьбы. Оживили их боги, но дали судьбу людям норны.
Боги устроили небесный свод и определили роли Солнца и Луны, упорядочив движение этих светил и, таким образом, установив смену суток и месяцев.
На этом этапе обустройства мира боги, к тому же, обуздывают змея Ёрмунганда, волка Фенрира и хозяйку царства мертвых Хель.
Согласно скандинавской мифологии, когда-то, во времена, о которых не знают ни люди, ни боги, ибо не было способных запомнить, родился великан Имир, а вместе с ним появилась корова Аудумла. Молока у неё было вдосталь, так, что хватило даже Имиру. Но Аудумле нечем было питаться, поэтому она лизала соленые камни и к исходу третьего дня вылизала новое существо — Бури, то есть Родитель — ставшее прародителем всех Асов. У Бури появился сын, названый Бор, то есть Рождённый. Бор взял в жены дочь доброго великана и у них появились дети — Один, Вили и Ве.
Братья кинули тело Имира в самую глубину Мировой Бездны и сделали из неё Землю, а из крови — озёра, реки, моря. Кости Имира стали горами, из осколков костей и зубов вышли скалы и валуны — недаром они до сих пор торчат из воды, норовя пропороть днище доверчивому кораблю… Из черепа Имира Боги построили небосвод, а мозг бросили в воздух и сделали облака — вот почему так коварны тёмные тучи, грозящие то метелью, то градом. Потом Боги взяли сверкающие искры, что летали кругом, вырвавшись из пламени Муспелля, и прикрепили их к Небу. Так получились неподвижные звёзды. Другим искрам Боги позволили летать в поднебесье, но каждой назначили место и уготовили путь.
Так Тремя Братьями был создан мир Мидгард, но он не был населен.
Однажды братья шли по берегу сотворенного мира и увидели два дерева. И задумались, что будет, если дать им жизнь? Взяли братья деревья и вырезали из них Людей. Один, старший из братьев, дал им душу и жизнь, Вили — разум и движение, a Be наделил пригожим обликом, речью, слухом и зрением. И дали мужчине имя Аск, то есть Ясень, а женщине имя Эмбла, что значило Ива. И начался тогда род людей, который Боги отгородили от остальных миров веками Имира.

Инь и ян (кит. трад. ;;, упр. ;;, пиньинь y;n y;ng; кор. ;;?, ;;?; вьет. ;m d;;ng, тьы-ном ;;; яп. ;; ин-ё:) — этап исходного космогенеза в представлении китайской философии, приобретение наибольшим разделением двух противоположных свойств. Графически обозначается появлением у двух противоположностей двух разных цветов — белого (ян) и чёрного (инь).
В более древние времена, модель двух противоборствующих сил изображалась в виде сражающихся тигра и дракона. Прежде появления популярного сегодня рисунка с чёрно-белыми рыбками, существовали и другие чёрно-белые диаграммы с похожими рисунками в виде полусфер и квадратов внутри круга. Диаграмма с чёрно-белыми рыбками символизирует Великий предел — даосский философский термин.
По словам известного российского востоковеда, доктора исторических наук Алексея Маслова, символизм инь-ян, возможно, был заимствован даосами от буддистов в I—III вв.: «их привлекала буддийская рисованная символика — и в даосизме появилась своя „мандала“: знаменитые чёрно-белые „рыбки“ инь и ян»[1].
В «Книге перемен» («И цзин») ян и инь служили для выражения светлого и тёмного, твёрдого и мягкого. В процессе развития китайской философии ян и инь всё более символизировали взаимодействие крайних противоположностей: света и тьмы, дня и ночи, солнца и луны, неба и земли, жары и холода, положительного и отрицательного, чётного и нечётного и т. д. Исключительно абстрактное значение инь-ян получили в спекулятивных схемах неоконфуцианства, особенно в учении о «ли» (кит. трад. ;, упр. ;, пиньинь l;) — абсолютном законе. Концепция о взаимодействии полярных сил инь-ян, которые рассматриваются как основные космические силы движения, как первопричины постоянной изменчивости в природе, составляет главное содержание большинства диалектических схем китайских философов. Учение о дуализме сил инь-ян — непременный элемент диалектических построений в китайской философии. В V—III вв. до н. э. в древнем Китае существовала философская школа инь ян цзя. Представления об инь-ян нашли также разнообразное применение в разработке теоретических основ китайской медицины, химии, музыки и т. д.

Открытый в Китае несколько тысячелетий назад, этот принцип первоначально базировался на физическом мышлении. Однако по мере развития он стал более метафизическим понятием. В японской же философии сохранился физический подход, поэтому деление объектов по инь и ян свойствам у китайцев и японцев различаются[3]. В новояпонской религии оомото-кё это понятия божественных Идзу (огонь, ё) и Мидзу (вода, ин).
Единая изначальная материя тайцзи порождает две противоположные субстанции — ян и инь, которые едины и неделимы. Первоначально «инь» означало «северный, теневой», а «ян» — «южный, солнечный склон горы». Позднее инь воспринималось как негативность (не в каком-либо плохом смысле), женщина, холод, мрак, пассивность, меланхоличность, потусторонность, а ян — как позитивность, мужчина, тепло, свет, активность, оптимизм, посюсторонность и т. п.[4]
В древнем китайском медицинском трактате «Хуанди Нэйцзин» по этому поводу говорится:
Чистая субстанция ян претворяется в небе; мутная субстанция инь претворяется в земле… Небо — это субстанция ян, а земля — это субстанция инь. Солнце — это субстанция ян, а Луна — это субстанция инь… Субстанция инь — это покой, а субстанция ян — это подвижность. Субстанция ян рождает, а субстанция инь взращивает. Субстанция ян трансформирует дыхание-ци, а субстанция инь формирует телесную форму.
Являясь основной (фундаментальной) моделью всего сущего, концепция инь-ян раскрывает два положения, объясняющих природу Дао. Во-первых, всё постоянно меняется. И, во-вторых, противоположности взаимодополняют друг друга (не может быть чёрного без белого, и наоборот). Целью человеческого существования, таким образом, является баланс и гармония противоположностей. Не может быть никакой «окончательной победы», ибо нет ничего окончательного, нет конца как такового.
 
         
Кара;сь кита;йский[1], или золота;я ры;бка[1] (лат. Carassius auratus) — вид пресноводных лучепёрых рыб рода карасей. Её предок был одомашнен человеком ещё в VII веке нашей эры[2]. Является одной из самых популярных аквариумных рыб и представлена целой группой пород домашних аквариумных животных, полученной в результате многовековой направленной гибридизации и селекции особей с определёнными случайными признаками, возникшими в результате мутаций. Одним из устаревших именований всех домашних и прудовых «золотых рыбок» было «золотые карпы», происходящее от общего научного систематического названия — семейства карповых.
 Аналогичные понятия в других учениях
• Пуруша и Пракрити — фундаментальные понятия индуизма. Мужское и женское начала.
• Анима и анимус — термины, введённые в психологию Юнгом. Женское и мужское начала.
• Ор и кли (свет и сосуд) в каббале — две стороны одного действия, корень которого — взаимодействие творца и творения.
• Альгиз (;) и Ир (;) — в Младшем Футарке руны, символизирующие защиту и смерть, мужское и женское, верхние и нижние миры.
• Сирин и Алконост - в славянской мифологии две птицы, поющие противоположные песни - грустную и радостную.
Противоположности[2]

Инь Ян
Тьма Свет
Пассивное Активное
Женское Мужское
Отрицательное Положительное
Луна
Солнце

Вода
Огонь

Мягкое Твёрдое
Внутреннее Внешнее
Нижнее Верхнее
Миф о пещере — знаменитая аллегория, использованная Платоном в 7 книге диалога «Государство» для пояснения своего учения об идеях. Считается краеугольным камнем платонизма и объективного идеализма в целом. Изложена в форме диалога между Сократом и братом Платона Главконом:
—…Ты можешь уподобить нашу человеческую природу в отношении просвещённости и непросвещённости вот какому состоянию… Представь, что люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю её длину тянется широкий просвет. С малых лет у них на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнём и узниками проходит верхняя дорога, ограждённая, представь, невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.
— Это я себе представляю, — сказал Главкон.
— Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа её так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.
— Странный ты рисуешь образ и странных узников!
— Подобных нам. Прежде всего разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, своё ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнём на расположенную перед ними стену пещеры?
— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?
— А предметы, которые проносят там, за стеной? Не то же ли самое происходит и с ними?
— То есть?
— Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?
— Непременно так[1].
 Иллюстрация к мифу о пещере
По Платону, пещера олицетворяет собой чувственный мир, в котором живут люди. Подобно узникам пещеры, они полагают, будто благодаря органам чувств познаю;т истинную реальность. Однако такая жизнь — всего лишь иллюзия. Об истинном мире идей они могут судить только по смутным теням на стене пещеры. Философ может получить более полное представление о мире идей, постоянно ставя вопросы и находя ответы. Однако сделать это знание достоянием всего общества невозможно: толпа не в состоянии оторваться от иллюзий повседневного восприятия. Поэтому Платон продолжает:
Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять всё это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да ещё если станут указывать на ту или иную проходящую перед ним вещь и заставят отвечать на вопрос, что это такое? Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?
— Конечно, он так подумает.
— А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не отвернётся он поспешно к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?
— Да, это так[1].
В этой притче Платон обращает внимание на то, что познание и понимание сущности вещей не даётся само собой, а требует труда и усилий. Поэтому его идеальным городом могут править только философы — те, кто проник в сущность идей, в особенности — идеи блага.
Сопоставление образа пещеры с другими платоновскими диалогами, в частности с «Федоном», позволяет утверждать, что это не просто «литературное отступление», а сердцевина платонической мифологемы. В «Федоне» Платон устами Сократа определяет чувственный мир как тюрьму души. Единственной подлинной реальностью для него является мир вечных идей, к постижению которого душа может приблизиться посредством философии.
В художественной литературе
Уподобление человека заключённому в пещере, который составляет представление о мире по теням, со ссылкой на Платона упоминается в научно-фантастическом романе Артура Кларка «Лунная пыль» (1961), где автор размышляет, что реальнее: наблюдаемый с Луны невооружённым глазом серп Земли или её изображение в инфракрасном свете[2].
Миф о пещере послужил отправной точкой романа «Пещера» (2000) португальского писателя Жозе Сарамаго, лауреата Нобелевской премии по литературе.
Испанский писатель Хосе Карлос Сомоса частично касается платоновской аллегории пещеры и развивает теорию Платона о мире идей в своём произведении «Афинские убийства», за которое в 2002 году награждён Золотой Даггеровской премией (анг.) как за лучший детективный роман.
Идея платоновского мифа о пещере обыгрывается в фантастическом рассказе Дениса Гербера «Нам всем здесь не место».
Концепция платоновской пещеры используется в романе Нила Стивенсона «Анафем».
Сюжет произведения «Город наверху» Кира Булычёва также является отсылкой к концепции платоновской пещеры.