У-гу-рец

- Это огурец, – сказал Никита. – Его надо помыть, отрезать пимпочки, потом разрезать вот так, на четыре части, посолить и после уже хрумкать.
Словами он сопровождал каждое действие, бросая короткие взгляды на гостя. Откусив от своей четвертушки, Никита протянул вторую:
- Попробуй огурец!
- У-гу-рец, – повторил тот.
- О! – поправил Никита. – Огурец!
- О! – послушно воспроизвел «ученик». – О! У-гу-рец!
- Черт с тобой, пусть будет угурец! Ешь, чего ждешь?
Гость с хрустом впился зубами в зеленую свежесть овоща. Разжевав и проглотив, он закатил глаза и разразился целым букетом междометий, что свидетельствовало о наслаждении вкусовыми качествами поданного блюда.
-М-м-м! Уау-у! Ы!
Никита расхохотался. Гость подхватил этот смех. Они клокотали так вдвоем до слез, до боли в животе. Стоило одному приутихнуть, солировать начинал второй и наоборот. Никита не мог остановиться, настолько заразительно хохотал его напарник – во-первых, звук: смесь переливов колокольчика с надрывным кашлем; во-вторых, мимика. Да что там мимика! Брови, плечи, живот, ноги и руки тоже участвовали в приступе веселья. А ведь еще час назад они даже не знали о существовании друг друга.

Никите недавно исполнилось 14, он изнывал от безделья на каникулах, но все равно с отвращением приехал на дачу – родители заставили. Терпеть не мог этот старенький домик, окружавший его кусок земли, да и саму дорогу туда-обратно. Бесцельно убитое время. Что тут делать? Тем более, что в этой глухомани ни интернета, ни мобильной связи…
У многих дачи – дворцы. С бассейнами, с подстриженными лужайками. А у него, точнее у его родителей, – фазенда. Избушка на курьих ножках, в которой с большим трудом помещались три-четыре человека. Ни воды, ни газа… Как тут жить? Люди и не жили. Подавляющее большинство «усадеб» пустовало, ветшало, загнивало. Еще и ехать почти 200 километров от Москвы, а потом еще километров 40 по дорогам, которые и дорогами-то не назовешь – то непролазная грязь, то булыжники.
В этот раз семейство прибыло, чтобы вскопать участок, выделенный под картошку. Никита никак не мог взять в толк, зачем ежегодно ее сажать, окучивать, выкапывать, если в каждом магазине этой картошки тонны. Из экономии? Да какая тут экономия – на бензине разоришься. Но папа с мамой сказали – надо, и он вынужден был подчиниться, заранее проклиная каждый проведенный «на свежем воздухе» час.
Кстати, не таким уж и свежим был этот самый воздух. В день отъезда солнце жарило так, что мама не горюй. Это чувствовалось даже по дороге, хотя выехали они чуть свет. А как добрались, будто на сковородку попали. После обеда, правда, набежали тучки, ветерок чуть добавил прохлады, но все равно ночь прошла ужасно – теснота, духота, комары. Ради чего все эти мучения?
Позавтракав, родители отправились на рынок в ближайший населенный пункт, наказав Никите вскопать первые квадратные метры. После вчерашнего ада было полегче – пасмурно, даже редко-редко долетали откуда-то издалека тщедушные капельки.
Никита не спешил браться за лопату, сидел на деревянной табуретке под деревом и слушал тишину. Точнее, вслушивался в окружавшее его пространство. Где-то изредка стучал дятел, воздух звенел и жужжал. И вдруг на этом фоне Никита отчетливо услышал какой-то странный звук – то ли чмоканье, то ли сморкание. Он медленно встал и двинулся к источнику хлюпанья. Перебрался на соседский, давным-давно заброшенный участок, благо для этого не пришлось прикладывать особых усилий. Рабица в этом месте отсутствовала, поэтому достаточно было перешагнуть через проволоку, натянутую отцом между колышками. Она обозначала межу. Отец пару раз в год проходился здесь с газонокосилкой (глава семьи страшно ею гордился и сто раз рассказывал, как по дешевке приобрел этот работавший на бензине агрегат). Стриг траву не только у себя, но и примерно на метр-полтора со стороны соседа. «Чтобы всякая гадость к нам не переползла». Дальше шли заросли. Дед, владелец этих шести соток, когда-то начал строить лачугу (ее остов еще можно было различить в буйной растительности), посадил деревья, а потом пропал. Может, заболел. Может, умер. Во всяком случае никто здесь больше не появлялся. 
Никита шарил взглядом влево и вправо. Откуда периодически доносится звук? Поднял глаза вверх и увидел человека, ловко забравшегося на самую макушку невысокой яблони. Никита готов был испугаться (привык, что здесь ни души вокруг), но вместо этого выпалил:
- Ты чё там делаешь?
Почему на «ты»? Он сам не мог понять, как и смысла своего вопроса. Человек обернулся и расплылся в широченной улыбке, обнажившей отсутствие двух передних нижних зубов. Незнакомец сорвал ярко-желтое яблоко и бросил его Никите. Таким протяжным, направленным снизу вверх движением, как будто предлагая: «Лови!» Никита автоматически поймал. Яблоко выглядело таким аппетитным, что тот не удержался, отер его о майку и с удовольствием откусил. Человек тем временем, ловко перебирая руками, спустился вниз и мягко спрыгнул на землю. Он выглядел странно, даже комично. Кеды, надетые на босу ногу, непонятного цвета спортивные штаны, черная футболка, поверх которой синий ватник. Но не зимний, а без рукавов, как жилетка. Зачем ватник в такую жару?
Сначала Никите показалось, что яблочный воришка его сверстник, но, приглядевшись, он понял, что тому лет 19-20. Смуглый, среднего роста, с широко расставленными смеющимися глазами. Но главной достопримечательностью портрета незнакомца, конечно, была его беззубая обезоруживающая улыбка. Так не может улыбаться человек, у которого что-то нехорошее на уме.
Впрочем, улыбка внезапно исчезла, только что излучавшие радость глаза превратились в щелочки. Сам пришелец напрягся, насторожился. Он поднял открытую ладонь, как бы предупреждая: «Стой тихо!»
Никита не успел ни удивиться, ни испугаться. Потому что в следующую секунду парень метнулся в его сторону, пролетел метра три, а приземлившись, вырвал из травы, прямо возле ног Никиты, змею. Та извивалась, шипела и вырывалась, но крепкая рука надежно держала ее за шею. Спаситель восторженно голосил. Пританцовывая от восторга, он протянул окаменевшему Никите руку со змеей: «Посмотри!» Черная, толстая, большая. Гадюка, наверное. Укротитель пресмыкающихся выдал еще несколько восклицаний, а потом пружинистой походкой, будто опасаясь наступить на что-то опасное, проследовал к оврагу и выпустил гадюку на волю. Тщательно вытерев руки о траву, он вернулся и вновь ощерился.   
Никита улыбнулся в ответ.
- Ну привет! Как тебя зовут?
Пришелец стоял и хлопал глазами. Причем как уморительно хлопал – всем лицом, так, что двигалась даже нижняя челюсть, превращая губы в узкую ниточку.
- Я Никита. А ты?
Та же реакция.
- Ты глухонемой? Или иностранец?
Никита указательным пальцем ткнул себя в грудь: «Никита». Потом развернул палец на 180 градусов.
- Ни-ки-та! – заявил собеседник.
- Подожди-подожди! Никита – это я!
Он снова указал на себя.
- Никита! – хором произнесли они.
Палец уткнулся в грудь незнакомцу.
- Никита! – повторил тот.
- Ты хочешь сказать, что тебя тоже зовут Никита?
Тезка скорчил гримасу, которую можно было истолковать как угодно. От «увы, мне не нравится мое имя, но уж какое есть» до «бывают же такие совпадения».   
 
Они пошли в дом, подкрепились бутербродами, огурцами да помидорами, потом отправились на пруд, захватив с собой четыре пластмассовых ведра и удочку. То было даже не озеро, а небольшая чистая речка с очень медленным течением. Пока Никита возился со снастью и нанизывал на проржавевший крючок червя, тезка взгромоздился на корягу и как будто заснул с открытыми глазами. Первой поклевки пришлось ждать минут десять.
- Есть! – заорал Никита, вытягивая круглого серебристого карася. Его даже немного обидело то, что друг никак не отреагировал на его триумф. Но тот тоже сидел не просто так. Молниеносным движением он погрузил руку в воду по самое плечо и выбросил на берег точно такого же карася. Тут уж приятели не стали скупиться на эмоции. Дуэт изловил еще по одной рыбе и пошел обратно с полными ведрами.
Дома в четыре руки улов был выпотрошен и почищен, помещен в котелок и установлен на электроплитку. Никита раздобыл в шкафу соль и лавровый лист, а еще завалявшуюся луковицу. Пока уха варилась, рыбаки наполнили бензобак от грузовика. То был семейный летний душ. Работал он «старинным дедовским способом». В поднятую на двухметровую высоту емкость заливалась вода, на солнце она быстро нагревалась, в общем смело можно было купаться.
Пока Никита номер два недоуменно глядел на все эти приготовления, Никита номер один сбросил с себя одежду и в одних плавках встал под лейку.
- Смотри, – показал он. – Откручиваешь вот этот кран…
Сверху хлынул дождь, и Никита прервал объяснение, пугая округу восторженным воплем. 
- Теперь ты!
Тезку не нужно было просить дважды. И вопить он принялся гораздо раньше, чем на него обрушились прохладные струи. Так торопился, что чуть не забыл раздеться. Его ор эхом разносился по всей Ивановской.
- Подожди, – остановил Никита, когда кран закрылся. – Попробуй вот это. Шампунь. Гель для душа.
Он плеснул на ладони товарищу зеленоватой жидкости и показал жестами: надо растереть по всему телу. Никита номер два в секунду покрылся пеной и заверещал с новой силой – так, что к Ивановской присоединились седьмое царство и тридевять земель. 
Потом они, дуя на ложки, с удовольствием поглощали горячую уху. Потом немного поупражнялись в произношении разных слов. Ну а потом взялись за лопаты. Никита показал, что нужно делать. Ухватившись руками за черенок, наступить на штык, раскачать землю, поднять ее, перевернуть и разрыхлить ударами штыка. Работенка не из легких, с непривычки от нее болит все: и руки, и ноги, и спина, и мышцы пресса… Никита номер два сопел, ругался (Никите даже показалось, что он чертыхается), а потом плюнул на условности и начал вгрызаться в землю без помощи ноги, на одних руках.

Вдвоем они перекопали поле. Снова пошли в душ и сели пить чай усталые и счастливые. Стемнело. Родители все не возвращались. Никита вслушивался, не раздастся ли звук мотора, но тщетно. Никита номер два спал, свернувшись на кровати калачиком поверх покрывала. Залезть в постель и укрыться он категорически отказался.
Где же папа с мамой? Мучимый тревожными предчувствиями, он периодически выходил на дорогу, стоял там некоторое время в ожидании и возвращался. Заснул только под утро, а когда раскрыл глаза, солнце стояло уже высоко. Родителей не было. Никиты тоже нигде не было.
- Ни-ки-та! Ни-ки-та! – кричал он в разные стороны, на всякий случай всматриваясь в верхушки деревьев.
Исчез, не сказав ни слова. Не предупредив. Странно. Но сейчас его больше волновало другое. Он не находил себе места, пока наконец не увидел родных. Мама бросилась его обнимать, будто они провели в разлуке целый год, в глазах отца тоже читалась обеспокоенность. В двух словах их рассказ свелся к следующему. Поломалась машина. Чинили долго, потому что ждали какие-то запчасти. Очень переживали за Никиту. Приехали как только смогли. 
На даче они пробыли недолго. Прибрались, забрали какие-то вещи, что-то оставили и отправились восвояси. По дороге Никита попытался было рассказать о необыкновенном знакомстве, но вдруг почувствовал себя в роли Малыша, доказывавшего своему семейству, что Карлсон существует и что он живет на крыше. Никита махнул рукой, растянулся на заднем сиденье и сомкнул ресницы.

Выпал первый снег. Отцу что-то понадобилось на даче, и Никита напросился поехать с ним. Он часто возвращался к тому летнему дню, прокручивая в голове кадры: вот беззубая улыбка Никиты; вот его заразительный смех; вот их купание в душе; вот друг лежит на кровати, посапывая, как ребенок…
Может, все это ему привиделось? Может, не было никакого Карлсона на крыше? Просто выдумка? «Если выдумка, то самая лучшая выдумка на свете», – вспомнились слова из полюбившегося мультфильма.
Приехали. Отец пошел в дом. Никита не торопился. Листва облетела, и пространство просматривалось гораздо лучше, чем летом. Никого. Пусто и тихо.
- Никита, помоги мне! – позвал отец.
Он подошел, перенес в багажник пару пакетов. Вернулся, снова огляделся. Собрался уходить. И вдруг… Улыбка расползлась по его лицу от уха до уха. На столе под навесом, где он делил на части у-гу-рец, лежало три сморщившихся, но все еще ярко-желтых яблока…