Место души

Предисловие автора

Перед вами очерк. Он появился на свет в поисках неприметной правды, в попытке обойти противоречия и рассказать о сокровенном, о том, что истинная любовь к родине — не всегда громкая. Иногда, эта любовь ощущается именно так: тихо, свободно, с запахом мокрой травы и горячего хлеба.

***

Место души

Кто бы что ни говорил, а по мне, преемственность поколений совсем не значит повторить судьбу предков. Намного важнее знать их историю, но суметь извлечь из нее свой урок. А уж если посчастливилось услышать эти рассказы из первых уст, найти и побывать на родовой земле, суметь прочувствовать ее. То место, где можно отбросив маски, просто быть собой, быть счастливым здесь и сейчас.

Для моей мамы село, где жила ее бабушка и выросла мама, — это место, где бьется сердце ее рода. Для меня же это была лишь точка на карте, оживающая в рассказах и старых фотографиях. Так было до этого лета, когда я окончательно поняла - настоящее наследие не в истории и фотографиях, оно в ощущениях: запахе хлеба, прохладе росы на влажной траве, свежести деревенского ливня, тепле общей улыбки.

Я люблю деревню. Каждое лето в детстве я проводила у бабушки. Но именно это село, мамино село, стало местом из снов, что звало, еще до того, как я сумела услышать этот зов в своем сердце. Было больно видеть, как жизнь постепенно уходит отсюда: покосившиеся дома, закрытая больница, ближайшая работа и городская цивилизация — за 70 километров. Но сама земля — живая. Она дышит. Если приглушить суету в мыслях - услышишь, как она говорит шепотом вековых сосен, игривым ропотом реки, фырчанием черного коня на выпасе, шелестящей шалостью травы, заливистым лаем соседской дворняжки и тарахтением старенького мотоцикла. Слышишь? Стены заброшенного дома притихли в ожидании новых историй.

Я давно хотела сюда попасть в осознанном возрасте. В последний раз я была здесь трехгодовалой малышкой. Конечно, я ничего не помню. Остались лишь кадры, которые дедушка до сих пор бережно хранит на кассетах старой видеокамеры. Тут я в розовом сарафане на его коленках, в новенькой красной «девятке». Вот мой дядя, еще совсем мальчишка, смущенно передает родителям привет, ковыряя резиновым тапком в траве, а я бегу, заливаясь смехом, навстречу деду прямо в кадр.
А вот перед глазами кадр, где я сижу на крылечке того самого дома, глажу котенка, а на фоне голос прабабушки: суматошный и строгий. Двор еще живой, аккуратный, шумный. Мама рассказывает, что там, за домом, большой огород, где работали всей семьей, а потом шумной гурьбой ходили купаться на речку. В маленькой комнатке умудрялись спать вшестером, а то и больше, когда внуки съезжались к бабушке на лето.

А теперь я смотрю на здание, чужое, полузаброшенное, и вижу, как сжимается мамино сердце. Знаю, как сильно ей хочется выкупить дом, который когда-то ее бабушке пришлось продать и переехать к детям. Как тянется ее душа к этому забору, к этим стенам, к этой лавочке с облупившейся краской. Ведь под этой краской ее детство, ее душа, ее история. Первые синяки от падения с березы, первые друзья. Первые домашние «концерты» под аккомпанемент деревенской печи и аплодисменты бабушки и дедушки. А теперь это чужой дом, где живут другие люди. И самой мне становится больно. Мама скромно стесняется подойти, боится нарушить чужой покой обитателей, но слезы горячие живые текут по ее щекам. И все, что я могу, — обнять, тихо слушать, дышать. И этот момент такой хрупкий, когда душа её, оголенная, не здесь — она там, в далеких восьмидесятых, где она девчонкой бежит, смеясь, к дому, где бабушка уже ждет с фонарем у порога. Где дед сидит в летней кухне и пьет тот самый крепкий чай, чуть склонившись над столом.

И мы дышали. Вместе. Рядом. И слушали. Само место и щемило душу, и утешало одновременно. Мы гуляли босиком и смеялись, как дети, и в этом смехе не было ни боли, ни обид, ни тяжести города. Лежали в траве, смотря в бескрайнее синее-синее небо, и я впервые за долгое время по-настоящему ощущала эту связь — с местом, природой, с теми, кто также ходил по этой земле, смеялся, любил, жил. Не метафорическую, реальную связь.

Мы попали под ливень у реки и танцевали босиком так дико, свободно, первозданно. В тот момент мы были не сотрудниками фирм, не мать и дочь, а две родственные души, заново открывающие радость простых вещей. Простых, как тот самый деревенский хлеб из местной пекарни. Горячий, ароматный, манящий, с хрустящей корочкой, что трещит, стоит лишь слегка сжать пальцы. Мы ели его, мокрые и растрепанные, прямо на крыльце магазина, и радовались, словно это самый роскошный обед.

Обычный ритуал — поездка на кладбище в родительский день. Казалось бы, формальность, которая заставляет старших ехать в эти места каждый год. Традиция. Но это что-то глубже. Сильнее. Что-то внутри. Зов дома. Того самого, что на каждой фотографии. Не долг, не тяжкое обязательство — глубинное желание, любовь к этому месту, к своим корням, истории, людям, что жили здесь, и что навсегда живы в памяти и в сердцах. Старшие родственники убирали могилки, тихо говорили, вспоминая о добром. Наводили порядок и у знакомых рядом, словно тихонько заходя в гости к старым друзьям. В деревне все оказалось проще, здесь нет чужих, все свои: смотришь на фото — этого ты знал, с тем сидел за одной партой, а тот жил по соседству. И рука сама тянется оставить сладость на столике, убрать высохшую траву, поправить цветы. Поприветствовать ушедших тишиной.

Для меня же диалог с прошлым состоялся у реки. Я сидела на старой изогнутой березе, болтая ногами над водой, словно мне снова было три. И дышала так глубоко и свободно, как никогда в своей жизни. Течение щекотало пятки, обдавая нежной прохладой, а я смотрела вокруг - на лес, реку, вековые сосны, шепчущие на ветру колокольчики - и понимала: все это они тоже видели, тоже ощущали. Жили. Здесь, на своей земле. Которую теперь с таким трепетом почитают в моей семье. Их истории никуда не исчезли. Они остались в воспоминаниях, в их детях, внуках. В этой самой траве, в шепоте листьев. Мне так хотелось присесть рядом с каждым из них и спросить: «Как это было?». Но за них отвечала лишь тишина. И она была громче любых слов.