Жалость из Записки из ящика старого стола

                Вот и его подъезд с железной входной дверью. Бетонные выщербленные ступени ведут наверх, на второй этаж. На площадке налево от лестницы филенчатая дверь в квартиру. Ключ клацнул в замке. Открыл дверь и включил свет в прихожей. Направо по коридору, в большой комнате слышен звук работающего телевизор. Дальше, из кухни доносятся шум воды и стук кастрюли. Значит, мать там. Поставил сумку и пакеты с продуктами на пол. Куртку повесил на вешалку. Сел на табурет и стал расшнуровывать ботинки.
- Сейчас будешь есть или позже? — мать стояла у входа в кухню.
- Через полчаса, - кивнул на сумку, — продукты принес.
Мать подошла, взяла сумку и пакеты. Пошла на кухню. Остановилась, обернулась вполоборота и
 взглянула на меня:
— Чего такой пасмурный? Птичка просто так не пролетела?
— Да-а... — махнул рукой и откинулся спиной на стену.
      На душе скребли кошки. По пути домой зашел в 12-й магазин, «Стеклянный». «Стеклянным» магазин, находящийся у разобранного моста через речку, называли из-за больших витрин. На отделанном кафельной плиткой приступке окна сидела старушка в темном платке и изношенной одежде. Грязная, ветхая, когда-то светлая кофта выглядывала из-под того, что раньше было то ли пальто, то ли курткой. Протертые рейтузы свисали на подобие бот, сделанных из обрезанных резиновых сапог. Седые волосы выбились космами. И она трясущейся старческой рукой пыталась заправить их под платок. Перед ней на бумаге лежала нарезанная колбаса, хлеб и что-то еще. Иссушенные руки мелко и жалко тряслись, когда старая женщина брала кусочки еды.
- Нищенствует? — спросил продавщицу.
Та сокрушённо покачала головой:
- Нет... Двое сыновей, здоровенных оболтусов, отбирают пенсию и выгоняют ее на улицу.
- Что за уроды? — в своем голосе я приглушил жалость, брезгливость, гнев.
- Одному 53 года, а другому — 48. Совсем работать не хотят, алкаши. Приходит сюда. Мы ее подкармливаем. Так и сидит здесь до вечера, - снова продолжила она.
Кашлянул, прогоняя накатившее. Достал из кармана несколько бумажных купюр и протянул продавщице:
- Купи;те ей что-нибудь.
Настроение испортилось. Вот мрази! О происшедшем все матери и рассказал.
 - А ты ее не жалей! — вот так неожиданно ответила она, — знаю я ее.
С удивлением прямо взглянул матери в лицо.
- Она со мной на фабрике в одном цехе работала. Когда с сыновьями к нам во двор переехала, хватили мы от её ребятёночков лиха! Белье у нас во дворе раньше не пропадало. Все свои, друг друга знали. А тут пришлось караулить, чтобы не потащили. Стайки стали взламывать. Из подвалов домов воровали. Ладно бы только взяли что-нибудь. Так еще и банки побьют, вещи разбросают, потопчут. На зиму люди свой труд укладывают, а эти выродки вот так шкодили. Помнишь, холодильников тогда не было? Между оконных рам с осени до весны продукты закладывали. Они вызнают, выследят, а потом стекло наружное выдавят и утащат. А попробуй с их матерью поговорить! Такой гвалт поднимет за своих сыночков — ну как не ангелочки божьи!
 - А в милицию заявления подавали?
- Подавали... Да что толку. Вызовут их, лекцию прочитают и отпустят. Она и со всеми учителями в школе переругалась. Всё защищала их... Мы вздохнули свободно, когда они со двора съехали. Ей, как матери-одиночке, квартиру дали с расширением. Так что, не жалей ее. Что посадила, то пусть и пожинает. Что выросло, то выросло! — мать с покрасневшим от гнева лицом пошла на кухню.
      Вздохнул, как-то вроде полегчало. Снова стал расшнуровывать ботинки.

Автор: Олби.
31.03.2024