Кошкин дом

Растущие во дворе клены рдели багрянцем, солнце пригревало, но прохладный ветер недвусмысленно намекал на грядущие холода и скорое наступление зимы. Анна Петровна, сухонькая старушка, вышла из парадной, поправила шарфик и целеустремленно засеменила вперед, мимо детской площадки, через арку, пешеходный переход и наконец к продуктовому магазину, одному из тех, что в надежде привлечения покупателей именуют забавными уменьшительно-ласкательными именами.

Пройдя между полок, Анна Петровна положила в корзинку пакет молока, половинку буханки хлеба, пару недорогих, но с молодости любимых конфет. Остановилась у кассы, где разноцветными пятнами выделялись пакетики лакомств для кошек.

- Фрикасе с курицей и овощами… - прочитала пенсионерка, подслеповато щурясь.

Она не была уверена, что такое фрикасе, и доводилось ли ей в своей жизни хоть раз его пробовать, но изображенный на упаковке кот был, кажется, весьма доволен продуктом. Удовлетворенно кивнув своим мыслям, Анна Петровна направилась к кассе.

Обратный путь, довольно короткий, тем не менее занял почти полчаса. Пенсионерка, останавливалась, перекладывала из руки в руку тяжелый пакет, разминала ноющие кисти. Оказавшись у парадной, не сразу смогла открыть непослушными пальцами пакетик кошачьего корма.

- Муся-муся! - позвала она, наконец справившись. - Мусенька!

Шевельнулись пожелтевшие кусты, вышла на солнце и вальяжно потянулась крупная кошка. Черная, с редкими рыжими пятнами, среди длинных усов ярко выделялся единственный белый, глаза цветом напоминали янтарь или опавшие осенние листья. Придирчиво обнюхав предложенный корм, кошка начала неторопливо есть.

Анна Петровна устало выдохнула, словно исполнила непростую, но критически важную задачу, села на лавочку и огляделась. Вокруг кипела жизнь, на детской площадке шумела детвора, полная женщина что-то втолковывала мальчугану, умудрившемуся испачкать куртку в грязи.

- Татьяна! - окликнула женщину пенсионерка.

Женщина подняла голову, завершила тираду и подошла к скамейке, на которой успела свернуться в клубок насытившаяся кошка.

- Здрасьте, Ан-Петровна, - Женщина села рядом. - Как здоровье?

- Помаленьку, Танюш, помаленьку. В поликлинике новый доктор появился, вежливый, симпатичный, только уж больно молодой, я вот думаю…

Татьяна рассеянно кивала, трепля Мусю по толстой мохнатой щеке, и, скорее всего уже не слушала, но Анна Петровна не обижалась.

- Ну будет о здоровье… - решила она сменить тему. - Ты только посмотри, Танюша, какая же все-таки красота! Как писал поэт…

Стихотворения и поэты, приевшиеся из-за домашних заданий сына, Татьяну не волновали, но она согласилась.

- Красиво, да. Вот, - указала она на набитый листьями и желудями пакет, который держала в руках, - поделки задали. Хорошо хоть, что Егор сейчас вспомнил, а не в час ночи, как обычно.

- Ой как хорошо! Егорка-то любит гербарии?

- Не особо. - Татьяна рассмеялась, но как-то невесело. - В основном я за него это делаю, но я не против. В детстве всегда любила их собирать. Перебирала листья, выбрасывала прошлогодние и думала про себя: “Надо же, а ведь это только моя седьмой октябрь!”. Потом восьмой, девятый, десятый. Такой долгой кажется жизнь, а ведь, если посчитать, как мало в ней октябрей. И никогда ведь точно не знаешь, сколько их еще осталось и какой будет последним.

- Что ты, Танюш, говоришь такое…

Татьяна взглянула на Анну Петровну - аккуратные собранные седые волосы, тонкая робкая улыбка, широко распахнутые младенчески-голубые глаза - и подавила приступ раздражения.

- Ладно, Ан-Петровна, пойду я. Дел по горло. Его-о-ор!

Чумазый мальчишка пробежал мимо скамейки, на ходу неуклюже погладил Мусю по пятнистому боку и скрылся в парадной вслед за женщиной.

В прихожей желто-красные листья оказались придавлены сумкой с продуктами и забыты, на плите закипел суп, кухня наполнилась едким капустным запахом. Егор нехотя ковырялся в тарелке со щами, Вадим, муж Татьяны, ел молча, глубоко погруженный в свои мысли. Татьяна снова начала распекать сына за испачканную куртку, злиться; голос ее стал сухим, отрывистым, сварливым - голосом той женщины, в которую когда-то клялась ни за что не превращаться.

Только ближе к полуночи, когда сын уже давно отправился спать, она вспомнила про гербарий. Тихо, стараясь не скрипеть мебелью и не будить семью, отодвинула кухонный табурет и принялась раскладывать листья: желтые, огненно-красные, зеленые с оранжевыми, будто тронутыми ржавчиной, краями. На какое-то мгновение отступили дневные заботы и прожитые годы, уступив место детскому, не запятнанному жизненным опытом, тихому восхищению.

Утром поздний отход ко сну дал о себе знать слипающимися глазами и ноющей спиной, но выполненной работой Татьяна была довольна, хотя гербарий не оценили по достоинству ни сын, ни муж. Егор, чуть не забыв сменную обувь, унесся в школу, Вадим, сухо клюнув жену в щеку, отбыл на службу. Чуть позже отправилась на работу и Татьяна, по какой-то секундной прихоти выйдя из дома пораньше, чтобы успеть прогуляться под сенью пылающих кленов.

- Танюш!

Женщина обернулась, с досадой подумав, что погулять сегодня, может, и не удастся.

- Да, Ан-Петровна?

Пенсионерка стояла у парадной с такими растерянными глазами, что злиться было как-то даже неудобно.

- Ой, ты торопишься? Прости-прости, не буду задерживать…

- Да ладно, Ан-Петровна. - Женщина со вздохом опустилась на скамейку. - Минутка найдется. Что-то случилось?

- Ой,Танюш, да я… - Анна Петровна замялась, будто стесняясь своих страхов. - Я за Мусеньку переживаю…

- А что Муся? - Татьяна взглянула на кошку, безмятежно щурившуюся на солнце у белой стены дома.

- Да по радио сегодня сказали, что зима будет холодная, а у нас, говорят, и подвалы заколачивают, как бы чего не… Ты знаешь, я бы взяла ее домой, но…

Татьяна кивнула. Однажды она, поддавшись на уговоры сына, решила приручить Мусю, поселить в квартире, затем предпринимали попытки и другие жильцы дома, но исход был один: оказавшись взаперти, обычно ласковая и спокойная кошка превращалась в озлобленный клубок ярости, зубов и когтей, и вскоре добивалась возвращения на свободу.

- Да будет Вам, Ан-Петровна. Муся уже столько зим пережила.

- Да, много, - кивнула пенсионерка. - Так ведь никогда не знаешь, какая из них будет последней.

Татьяна не ответила. И последующая прогулка, и рабочий день прошли в размышлениях, а когда она вернулась домой, даже муж, обычно отстраненный, удивился ее необычной молчаливости.

- Что-то случилось? - спросил он, приобняв ее за талию, чего не делал уже очень давно.

- Да нет. С Анной Петровной вот говорила…

- И как она, все хорошо?

- У нее-то да, - неуверенно ответила Татьяна, вдруг устыдившись тому, как мало она, по сути, знала про жизнь одинокой пенсионерки. - За кошку переживает.

- Муську-то? А что с ней? Недавно видел, вроде толстая, откормленная.

- Бездомная только. А скоро снег, холод…

- Тань, ты ж не хочешь ее снова к нам взять? Ты помнишь тот диван, что она…

- Да помню, помню, - отмахнулась женщина. - Не знаю, я что с ней делать, раз она не хочет дома жить, но не оставлять же так?

- Надо ей свой дом построить! - радостно вмешался Егор, рисующий мелками, лежа на ковре и болтая ногами. - Кошкин дом!

- Ну скажешь тоже…

- А что… - Вадим задумался. - А вообще, сын, что-то в этом есть…

Не садясь за обеденный стол, мужчина от души чмокнул Татьяну в щеку и умчался на улицу, а в глазах впервые за долгие годы зажегся веселый мальчишеский задор. Вернулся Вадим только к ночи и с заговорщицким видом поручил жене и сыну особое задание: соорудить из подручных материалов именную табличку.

Спустя неделю Анна Петровна, снова собираясь в магазин, вышла во двор и ахнула. У белых стен дома на стопке паллетов красовался собранный из фанеры и утепленный пенопластом домик. Над входом висела дощечка, на которой детская рука мелком вывела крупные буквы “МУСЯ”, окруженная заботливо собранным орнаментом из осенних листьев, веточек и желудей.

- Ох, батюшки-светы…

- Красота, да? - Улыбающуюся Татьяну было не узнать. - Ну, главное, чтобы Муся признала.

- Танюш… - Пенсионерка не нашла слов и утерла выступившие слезы.

Когда она вернулась из магазина, из домика уже торчала довольная кошачья морда с разбойничьим белым усом. Анна Петровна насыпала в миску корм и, пошатываясь, вошла в парадную. Добравшись до квартиры, обессиленно легла на диван, вздохнув с чувством выполненного долга, замерла. Глаза закрылись, дыхание затихло, и если бы кто-то в этот момент увидел застывшую умиротворенную улыбку на ее лице, то наверное подумал бы, что пенсионерка просто заснула.

На скромные похороны пришли только Татьяна с семьей да пара старушек-подруг из соседнего дома. Церемония прошла быстро, рабочие, ежась от холодного ветра, явно хотели побыстрее оказаться дома. По пути домой Татьяна с Вадимом быстро перешли на обсуждение повседневных дел, а Егор неожиданно вспомнил, что к завтрашнему уроку труда нужно соорудить домик из спичек.

Гудела над головой трасса, шуршали верхушки кленов, площадка взрывалась детским смехом, жизнь неслась своим чередом, только Муся, сидящая на крыше кошачьего домика, с философским спокойствием щурила янтарные глаза под косыми лучами осеннего солнца.