Белые ночи и темные тайны

Петербург встретил Анну не парадным блеском гранитных набережных, не надменным золотом адмиралтейского шпиля, а тишиной. Густой, почти осязаемой тишиной, разлитой в жемчужном свете. Июньская белая ночь, о которой она столько читала в потертых томиках классиков, оказалась не просто затянувшимися сумерками. Это было иное состояние мира, застывшее мгновение между сном и явью, когда сам город, казалось, затаил дыхание. Время, убаюканное перламутровым, не темнеющим небом, замедлило свой бег до ленивого, сонного пульса.

Анна стояла на Дворцовом мосту, вдыхая прохладный, влажный воздух, пахнущий речной водой и вековым камнем. Она прижимала к груди старенький пленочный «Зенит» — наследство от деда, ее верный талисман и инструмент познания мира. Холодный металл корпуса был привычным и успокаивающим, якорем в этом призрачном, незнакомом городе. Она приехала из тихого южного городка, где ночи были чернильно-черными, бархатными, полными оглушительного стрекота цикад и густого аромата цветущей акации. Там ночь была жизнью. Здесь же тишина была другой — глубокой, звенящей пустотой, наполненной не звуками, а призрачным ожиданием чего-то, что вот-вот должно было случиться.

«Достоевский бы оценил…» — пронеслось в голове. Она перевела взгляд с подсвеченной, похожей на гигантский кремовый торт громады Зимнего дворца на темную, маслянистую воду Невы, в которой дрожали огни. — «Да, он бы точно понял это состояние. Не величие империй, а вот этот трепет, это напряжение в воздухе. Весь город — один большой герой его романа, страдающий, мечущийся, полный лихорадочных снов».

Она была здесь не ради открыточных видов. Ее однокурсники с факультета искусств уже забили свои ленты в социальных сетях сотнями одинаковых фотографий: вот я и Исаакий, вот я и разведенный мост, вот мои ноги на фоне брусчатки. Глянцевая, выхолощенная реальность, не имеющая ничего общего с тем, за чем приехала она. Нет, ее путешествие было паломничеством. Ей нужна была душа города. Не та, что выставлялась напоказ в витринах сувенирных лавок, а настоящая, потаенная, скрытая в тенях, в облупившейся штукатурке цвета охры, в бесконечных, замкнутых лабиринтах дворов-колодцев. Там, где город переставал позировать и оставался самим собой.

— Девушка, извините, вас сфотографировать? На фоне дворца красиво получится, — рядом, словно из-под земли, возник усатый мужчина с внушительной профессиональной камерой на шее. Его голос был бодрым и деловитым, совершенно чуждым этой колдовской ночи.

Анна вздрогнула, вырванная из своих мыслей.

— Нет, спасибо, я сама, — она вежливо, но твердо улыбнулась и отступила на шаг в сторону, инстинктивно прикрывая свой «Зенит». Ей не нужен был глянцевый портрет на фоне чужого, мертвого величия. Она не хотела быть экспонатом. Она хотела раствориться в этом городе, стать его частью, услышать его тихий, безумный шепот. И она знала, где его искать.

Свернув с просторной, продуваемой ветром набережной, она нырнула в сплетение линий Васильевского острова. Воздух здесь сразу стал гуще, звуки — глуше. Парадный блеск быстро сменялся потрепанной, но оттого еще более подлинной, величественной стариной. Фасады домов потускнели, их цвета напоминали выцветшие гобелены. Лепнина на карнизах осыпалась, обнажая красное тело кирпича, словно старые раны. Но в каждой трещине, в каждом сколе Анна видела больше живой истории, чем во всех отполированных до блеска проспектах. Она шла, почти не глядя под ноги, задрав голову и вглядываясь в темные, манящие провалы арок. Вот одна… нет, слишком широкая, почти проездная. Вон другая… слишком новая, с кодовым замком. Ей нужна была та самая. И вот… оно. То, за чем она приехала.

Арка была неприметной, зажатой между более современным зданием с уродливыми стеклопакетами и старым доходным домом, чье лицо изъедено временем. Темный, почти черный зев, который, казалось, втягивал в себя остатки жемчужного света. Из него тянуло запахом сырости, вековой пыли и забвения. Ни один турист не обратил бы на него внимания, проскочил бы мимо, спеша к очередному музею. Для Анны же это был портал. Вход в закулисье.

«Ну, здравствуй, Петербург. Настоящий», — прошептала она, словно произнося пароль, и, сделав глубокий вдох, шагнула внутрь, под низкие, давящие своды.

Ее шаги гулко, одиноко отозвались в каменном тоннеле, и через мгновение она оказалась в другом мире. Мире вертикальных линий и замкнутого, украденного неба. Стены, покрытые уродливыми пятнами плесени и слоистыми обрывками старых объявлений, устремлялись отвесно вверх, к небольшому светлому прямоугольнику, который заменял здесь небосвод. Десятки окон, темных, безжизненных, смотрели на нее со всех сторон, как пустые глазницы гигантского, ископаемого существа, в чреве которого она очутилась. Тишина здесь была абсолютной, давящей, физически ощутимой. Казалось, сам воздух стал плотнее, тяжелее, и его было трудно вдыхать.

«Вот оно… То самое. Настоящее», — пронеслось в голове, и сердце забилось чаще, но не от страха, а от дикого, почти болезненного восторга. Это было именно то, что она искала. Совершенная, безупречная геометрия отчаяния и уединения. Она вскинула «Зенит», и сухой щелчок затвора оглушительно расколол тишину. Кадр. Еще один. Она медленно кружилась на месте, пытаясь поймать идеальный ракурс, запечатлеть это чувство клаустрофобии и странного, мрачного, почти утробного уюта.

Увлекшись, она прошла в следующий проход, который оказался еще уже и темнее предыдущего. Он вывел ее в другой двор, почти точную копию первого, но, может, чуть более запущенный, словно его старший, еще более нелюдимый брат. Из одного окна на втором этаже свисала бельевая веревка с одинокой, пожелтевшей от времени наволочкой. Она висела неподвижно в безветрии и походила на флаг капитуляции, вывешенный давно проигравшим сражением жильцом. Анна снова щелкнула затвором, запечатлев этот образ безнадежности.

Она не заметила, как прошел час или, может быть, два. В этом сюрреалистичном, вневременном свете белой ночи минуты и часы сливались в единую тягучую субстанцию. Наконец, удовлетворенная, с пьянящим чувством исполненного долга, она решила, что на сегодня достаточно. Эмоций и кадров хватит. Пора было возвращаться в свой крошечный хостел на окраине.

Она уверенно повернула назад, в тот проход, из которого, как ей казалось, она пришла. Прошла несколько шагов по узкому коридору и уперлась в глухую, покрытую липкой плесенью стену.

— Странно… — пробормотала она вслух, и ее голос, лишенный эха, показался ей чужим и слабым. — Я же точно отсюда шла. Здесь была арка.

Она вернулась в центр двора. Осмотрелась. Проходов было три, как три темных рта. Она попробовала другой. Он петлял, изгибался под немыслимым углом и выводил… в точно такой же двор. Только наволочки в окне уже не было.

«Спокойно, Аня, — приказала она себе, чувствуя, как по спине, вдоль позвоночника, пробегает первая тонкая игла льда. — Ты просто запуталась. Это нормально в таком месте. Архитектура обманчива, свет странный. Сейчас просто вернешься и попробуешь третий выход».

Она попробовала третий проход. И снова оказалась в том же дворе. Или почти в том же. Она уже не была уверена. Все дворы слились в один бесконечный, повторяющийся кошмар. Серые, потные стены. Темные, слепые окна. И равнодушный клочок бледного неба над головой. Арка, через которую она вошла с оживленной улицы, исчезла, растворилась, словно ее никогда и не было. Словно город втянул ее в себя и затянул рану.

Легкое любопытство сменилось растущей тревогой. Тревога быстро перерастала в панику, холодную и липкую, как плесень на стенах. Она снова и снова металась из одного двора в другой, но лабиринт не выпускал ее. Хуже — он словно играл с ней, передвигая стены и меняя проходы за ее спиной, как только она отворачивалась. Город, который всего час назад казался ей романтичным и таинственным собеседником, сбросил маску. Теперь он был хищником, а она — его добычей, попавшей в каменную, безвыходную ловушку.

— Эй! — ее голос сорвался на крик. — Есть здесь кто-нибудь?! Помогите!

Крик ударился о высокие стены, отразился несколько раз и, не найдя отклика, бессильно умер у ее ног, поглощенный вязкой, мертвой тишиной.

Ни звука. Ни огонька в десятках окон, похожих на черные провалы в черепе давно умершего гиганта. Она была совершенно одна. Одна в каменном мешке, из которого не было выхода. Белая ночь, такая прекрасная и манящая час назад, теперь казалась бесконечным приговором. Она не давала спасительной темноты, в которой можно было бы спрятаться от собственного ужаса, и не приносила спасительного рассвета, который мог бы разорвать эти колдовские чары. Это было вечное, призрачное ничто, мертвенный свет, в котором застыло само время.

Анна прислонилась к холодной, влажной стене, тяжело дыша. Ее фотоаппарат безвольно повис на шее, превратившись из инструмента познания в бесполезный груз, тяжелый, как надгробный камень. Романтическое паломничество обернулось западней. И она начала понимать, что борется не просто с собственной дезориентацией. Она боролась с самим этим местом. С живой, древней и совершенно безразличной к ней сущностью.

Город не просто показывал ей свою душу. Он забирал ее себе.

Паника была плохим советчиком. Она заставляла сердце колотиться в горле, отнимала воздух, превращала мысли в вязкий, беспорядочный клубок. Анна заставила себя остановиться. Она закрыла глаза и сделала несколько глубоких, рваных вдохов, пытаясь вернуть контроль.

— Думай, Аня, думай, — прошептала она, обращаясь к себе как к маленькой девочке, которую нужно успокоить. — Это просто дворы. Каменные коробки. Они не могут двигаться. Ты просто заблудилась. Это город, а не монстр.

Но даже когда она произносила эти слова, часть ее сознания кричала, что это ложь. Это место было живым. И оно не хотело ее отпускать.

Чем дольше она находилась в этом лабиринте, тем сильнее стиралась грань между реальностью и наваждением. Ей стало казаться, что из одного из наглухо заколоченных окон на верхнем этаже доносится едва слышная мелодия. Вальс. Тонкий, хрустальный, словно играла музыкальная шкатулка, забытая кем-то сто лет назад. Анна замерла, вслушиваясь, боясь дышать. Мелодия была невероятно печальной, она кружилась в спертом воздухе двора, как одинокая снежинка, и затихала, оставляя после себя лишь гулкую тишину и оглушительный стук крови в висках.

«Мне кажется. Это от усталости и страха», — убеждала она себя, но мелодия была слишком отчетливой, чтобы быть просто игрой воображения.

Она снова пошла вперед, выбирая проходы наугад, уже не надеясь, а просто двигаясь, чтобы не сойти с ума от неподвижности. Тени на стенах больше не были статичными. Они жили своей жизнью. Вытягивались, изгибались, сплетались в причудливые, тревожащие силуэты. Вот тень от водосточной трубы на мгновение приняла форму тонкой человеческой фигуры с простертой рукой, словно моля о помощи или, наоборот, указывая на нее. Анна вскрикнула и отшатнулась, но, моргнув, увидела лишь ржавую, искривленную трубу.

Время превратилось в тягучую патоку. Сколько она уже здесь? Час? День? Вечность? Жемчужный свет белой ночи не менялся, он висел над ней, как саван, безразличный и вечный. Отчаяние накатило с новой силой. Тяжелое, всепоглощающее, оно лишало сил. Анна опустилась на землю, прислонившись спиной к шершавой, холодной стене самого глухого и темного из дворов. Все. Сил больше не было. Она просто будет сидеть здесь, пока… Пока что? Пока не превратится в одну из этих теней?

Она безвольно провела рукой по стене, ощущая под пальцами неровности старой штукатурки, холодный мох в трещинах. И вдруг ее пальцы наткнулись на что-то иное. Один из кирпичей в кладке у самого основания стены был не таким, как остальные. Он слегка поддавался. Сначала она не обратила на это внимания, но потом, ведомая каким-то смутным, последним импульсом, надавила сильнее. Кирпич сдвинулся.

Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с новой, отчаянной силой. Забыв про усталость, Анна принялась расшатывать его, обдирая ногти и пачкая пальцы в вековой пыли и трухе. Наконец, кирпич поддался. Она вытащила его и заглянула в образовавшуюся темную нишу. Там, в глубине, что-то тускло блеснуло, поймав мертвенный свет неба. Дрожащей рукой она потянулась внутрь и извлекла на свет небольшой, холодный предмет.

Это был изящный серебряный лорнет — старомодные очки на длинной ручке. Он был покрыт патиной времени, но не утратил своего былого изящества. На ручке тонкой вязью были выгравированы инициалы: «А.В.».

Анна сидела на земле, держа в руках эту странную находку. Что это? Чья-то забытая вещь? Тайник? В этом иррациональном мире, где стены двигались, а тени оживали, любой предмет, имеющий историю, казался знаком, ключом. Она протерла запыленные стёкла краем футболки и, почти не думая, что делает, ведомая чистым инстинктом, поднесла лорнет к глазам.

В тот же миг мир взорвался.

Нет, он не взорвался. Он… сместился. Двор остался тем же, но преобразился до неузнаваемости. Серый асфальт под ее ногами сменился щербатой булыжной мостовой. Обшарпанные, потные стены вдруг обрели цвет и фактуру, уродливые граффити исчезли, а вместо ржавой водосточной трубы тускло горел настоящий газовый фонарь, отбрасывая дрожащие, живые тени. Воздух наполнился призрачными звуками: далеким цокотом копыт по камню, обрывками разговоров на старомодном наречии, шелестом тяжелых платьев.

И прямо перед ней, промчавшись так близко, что Анна инстинктивно отпрянула, пронеслась девушка. Она была почти прозрачной, сотканной из того же жемчужного света, что и небо над головой. На ней было бальное платье цвета слоновой кости, волосы уложены в высокую прическу, из которой выбились несколько темных локонов. Она бежала, испуганно оглядываясь, прижимая к груди веер, и в ее широко раскрытых глазах стоял неподдельный, животный ужас. Видение промелькнуло и растворилось в темном проходе, как дымка.

Анна с криком опустила лорнет.

Наваждение исчезло так же внезапно, как и появилось. Мир качнулся, словно маятник, и вернулся в свою унылую, грязную точку равновесия. Перед ней был все тот же двор-колодец, пропитанный запахом плесени и безысходности. Тишина, густая и тяжелая, снова навалилась на плечи, пытаясь вдавить ее в грязный асфальт. Отчаяние, на миг отступившее, вернулось, но теперь оно было иным. К нему примешивался оглушительный, звенящий в ушах шок и священный трепет перед только что увиденным. Анна тяжело дышала, опираясь рукой о шершавую стену, чтобы не упасть. Ее пальцы впивались в старую штукатурку, а сердце колотилось где-то в горле, отбивая панический, рваный ритм.

— Что это было?.. Галлюцинация? — слова вырвались тихим, сдавленным шепотом, и тут же были поглощены вязкой тишиной. Она посмотрела на свою руку. Пальцы до боли сжимали холодный металл лорнета. Он был реален. Тяжелый. Настоящий.
«Нет. Не галлюцинация», — пронеслось в голове. — «Мой разум не смог бы выдумать такое. Детали… платье, прическа, этот неподдельный ужас в ее глазах… Это было… воспоминание. Воспоминание самого этого места».

Эта мысль не успокаивала, а пугала еще больше. Этот город, этот каменный лабиринт был не просто мертвым камнем. Он помнил. И эта изящная вещица в ее руке была ключом, открывающим двери в его память, в его самые темные и кровавые закоулки.

Страх никуда не делся, он все так же ледяными иглами впивался в позвоночник. Но теперь он перестал быть бесформенным, парализующим ужасом. В нем появилась цель. Эта девушка-призрак, бегущая сквозь время… она была не просто видением. Она была путеводной нитью. Ключом. Возможно, ее путь был единственным путем к выходу из этой каменной западни.

Движимая гремучей смесью животного ужаса и жгучего, почти болезненного любопытства — любопытства исследователя, фотографа, человека, который всегда искал скрытую суть вещей, — Анна снова подняла лорнет. Руки дрожали так, что ей пришлось прижать локти к телу, чтобы стабилизировать изображение.

Сквозь стёкла мир снова преобразился. Реальность покрылась тонкой пленкой прошлого. И там, где только что был грязный асфальт, в воздухе повис едва заметный, мерцающий след. Он был похож не на свет, а на его отсутствие — легкое искажение пространства, словно от горячего воздуха над раскаленной дорогой, но сотканное из лунного серебра и застывших слез. След вел в один из темных проходов. Лабиринт перестал быть хаотичным набором одинаковых дворов. Теперь у него был маршрут. У нее был проводник из прошлого.

Она встала на ватные ноги и, не опуская лорнета, шагнула по этому призрачному следу. Края стекол обрамляли ее зрение, превращая мир в старинную виньетированную фотографию. Современные граффити и пластиковые трубы на стенах расплывались, теряли четкость, а сквозь них проступали контуры старой кирпичной кладки и ржавые крепления для газовых рожков. Она шла, и под ногами вместо асфальта чудился хруст гравия и мягкий шорох подола длинного платья.

Проход вывел ее в следующий двор, почти точную копию предыдущего. И здесь ее ждала новая сцена, застывшая в янтаре времени.

Девушка — Анна уже мысленно дала ей имя, вспомнив инициалы «А.В.», выгравированные на ручке. Анастасия. Княжна Анастасия. Имя казалось таким же хрупким и благородным, как и ее облик. Она стояла лицом к лицу с высоким, элегантным офицером в парадном мундире, чьи золотые эполеты тускло поблескивали в призрачном свете. Его лицо было красивым, почти идеальным, как у античной статуи, но таким же холодным и жестким. Он что-то говорил ей, и хотя Анна не слышала ни звука, она видела слова в напряжении его челюсти, во властном, не терпящем возражений наклоне головы. Он не просил. Он требовал.

Анастасия отрицательно качала головой, отступая на шаг. Она прижимала к груди веер, словно хрупкий щит, и в ее глазах, помимо страха, Анна увидела упрямство. Это было не свидание. Это была битва воль, жестокая и неравная ссора, загнанная в глухой угол каменного лабиринта.

Анна на мгновение опустила лорнет, и видение схлопнулось. Снова перед ней был пустой, замусоренный двор. Внезапный возврат в реальность был подобен удару. Она снова была одна. Но теперь это было не одиночество заблудившегося туриста. Это было одиночество свидетеля. Ее привело сюда не любопытство, а эхо старой, неупокоенной трагедии. И эта серебряная вещица в ее руке была не просто ключом — она была билетом в первый ряд театра теней, где разыгрывалась драма, финал которой был написан кровью.

Она снова подняла лорнет, как хирург берет скальпель, зная, что сейчас причинит боль, но не в силах остановиться. Видение продолжилось с того же места. Словно нажали на паузу, а теперь снова включили воспроизведение. Офицер, потеряв терпение, сделал резкий выпад и схватил Анастасию за тонкое запястье. Ее беззвучный крик отразился в широко раскрытых глазах. Она попыталась вырваться, но его хватка была железной. Он силой потащил ее за собой, в самый темный, самый дальний угол двора, туда, где мрак сгущался даже в эту белую ночь.

Анна, затаив дыхание, шагнула следом. Ее сердце стучало тяжело и гулко, в унисон с беззвучными, отчаянными шагами призраков. Она больше не была Анной, студенткой с фотоаппаратом. Она стала тенью другой тени, единственным зрителем и хранителем преступления, совершенного больше ста лет назад. И всем своим существом она чувствовала, что идет к его страшной, неизбежной развязке.

Следы призраков привели ее в самый глухой, самый безнадежный из всех дворов. Это было сердце каменного лабиринта, его последняя, тупиковая камера. Настоящий каменный мешок, куда едва проникал даже призрачный свет белой ночи. Три стены уходили отвесно в небо, а четвертая была глухой, с грубо замурованной дверью — лишь контур из более свежего цемента по серому камню выдавал ее прежнее существование. Воздух здесь был спертым, застоявшимся, пахло вековой пылью, сыростью и чем-то еще, неуловимо-тревожным, сладковатым, как запах застарелого страха.

Анна стояла посреди этого колодца, судорожно сжимая в руке серебряный лорнет. Она знала — финал разыграется именно здесь. Медленно, с чувством человека, добровольно заглядывающего в бездну, она в последний раз поднесла его к глазам.

Мир преобразился. И на этот раз видение было не туманным или мимолетным. Оно было оглушительно четким, ярким, насыщенным эмоциями, словно она сама стояла там, в шаге от них, невидимая и беспомощная.

Княжна Анастасия Волконская и граф Орлов, как мысленно окрестила его Анна, подражая слогу старых романов. Он больше не пытался ее уговорить. Маска аристократической сдержанности слетела с его лица, обнажив уродливую гримасу ярости и уязвленной гордости.

— Ты пойдешь со мной, или не достанешься никому! — слова графа прозвучали не в ушах Анны. Они вонзились прямо в ее сознание, холодные и острые, как стальной клинок. Резонанс прошлого был настолько силен, что она почти ощутила на языке вкус его гнева.

— Никогда! — крик Анастасии был полон отчаяния, но и вызова. Она собрала последние силы и оттолкнула его.

Это было роковой ошибкой. В порыве слепой, животной ярости граф с силой швырнул ее от себя. Анастасия не удержалась на щербатых булыжниках. Она отлетела назад, и Анна услышала страшный, влажный, глухой стук — звук удара затылка о каменный выступ кладки. Звук, который заставил ее собственную кровь застыть в жилах. Девушка обмякла, как сломанная кукла, и безвольно сползла на землю, оставив на сером камне темный, расползающийся след.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулом в ушах Анны. Граф замер, глядя на неподвижное тело. Ярость на его лице сменилась шоком, а затем — холодным, расчетливым ужасом. Он бросился к ней, неуклюже опустился на одно колено, приложил дрожащие пальцы в белой перчатке к ее шее. Ничего. Осознание содеянного, казалось, отрезвило его. Но не для того, чтобы звать на помощь. А для того, чтобы спасти себя.

Глаза графа дико метнулись по сторонам и остановились на низкой, обшарпанной двери, ведущей в подвал. Быстро, почти лихорадочно, он подхватил безжизненное, легкое тело Анастасии на руки и, спотыкаясь, затащил внутрь, в непроглядную темноту. Через мгновение он появился снова, один, поправляя сбившийся мундир. Огляделся, как загнанный зверь, и почти бегом исчез в одном из проходов.

Видение начало таять, распадаться на серебристую пыль, но Анна не могла опустить лорнет, загипнотизированная увиденным ужасом. И в этот последний момент, прежде чем окончательно раствориться, призрак графа обернулся. Словно почувствовал ее взгляд сквозь толщу лет. Его пустые, полные вечной муки глаза встретились с глазами Анны сквозь тонкие стёкла лорнета. Он увидел ее.

Прошлое и настоящее столкнулись с силой взрыва.

В тот же миг, когда пустые глаза призрака встретились с ее собственными сквозь тонкие стёкла лорнета, реальность не просто рухнула — она взорвалась изнутри. Время и пространство, до этого лишь слегка подрагивавшие, изогнулись и треснули, как старое зеркало. Первым исчез звук. Густая тишина, к которой она привыкла, сменилась оглушительным, беззвучным вакуумом, который, казалось, высасывал воздух из легких.

А затем из-за замурованной двери, из той каменной гробницы, где нашла свой конец Анастасия, полился шепот.

Это не был человеческий голос. Это был скрежет вековой злобы, шелест истлевших обид, скрип гниющей совести. Он не проникал в уши — он рождался прямо в ее черепе, холодный, как могильная земля, и острый, как осколок стёкла. В нем не было слов, но смысл был кристально ясен, впечатываясь в ее сознание раскаленным клеймом: «Ты. Видела. Ты. Знаешь. Ты. Не. Уйдешь».
Стены двора перестали быть просто стенами. Они ожили. Серый, покрытый плесенью камень пошел волнами, словно дышащие бока гигантского зверя. Штукатурка осыпалась, обнажая под собой не кирпич, а нечто темное, пульсирующее, похожее на плоть. Воздух стал плотным и ледяным, обжигая горло при каждом судорожном вдохе. Он пах не сыростью, а застарелым страхом и едва уловимым, тошнотворно-сладким ароматом увядших цветов — призрачным эхом похоронного венка.

Дух убийцы, потревоженный и разоблаченный спустя столетие, обрушил на нее всю свою неупокоенную ярость. Этот лабиринт был его вечной тюрьмой, его персональным адом, и теперь он затягивал ее в него, чтобы разделить свою участь. Каменный мешок готовился стать ее могилой.

«Нет… нет, нет, нет!» — мысль билась в голове, как птица в клетке.

Первобытный, животный ужас, не замутненный ни логикой, ни разумом, затопил ее сознание, смывая все, кроме одной команды: бежать. Она издала сдавленный, похожий на всхлип крик, развернулась так резко, что мир смазался в серое пятно. Лорнет, ключ к этому кошмару, выскользнул из ее ослабевших, ледяных пальцев и с тонким, хрустальным звоном ударился о камни. Звук его падения был последней связью с миром вещей. Теперь ей было не до него. Теперь она была просто добычей.

За ее спиной раздался звук шагов. Тяжелых, размеренных, неотвратимых шагов в офицерских сапогах по несуществующей брусчатке. Хлопнули, как от порыва ураганного ветра, оконные рамы в пустых глазницах. Путь, который только что казался смутно знакомым, менялся на ходу. Проходы, в которые она ныряла, сужались за спиной, грозя раздавить. Стены вырастали из-под земли там, где их мгновение назад не было. Это была уже не просто архитектура — это была охота, где сам город был сворой гончих, а призрак графа — безжалостным охотником.

«Только бы выбраться, только бы на свет…»

Она чувствовала его дыхание на своем затылке — могильный холод, от которого волосы вставали дыбом. Ощущала ледяное прикосновение к плечу, словно он протягивал к ней свою призрачную руку из прошлого. В панике, на последнем издыхании, когда легкие горели огнем, а ноги подкашивались, она увидела перед собой не очередной глухой тупик, а ветхую, заколоченную крест-накрест серыми от времени досками дверь. Она была утоплена в боковой стене, и выглядела так, словно ее не открывали десятилетиями.

Надежды не было. Терять было нечего. Это был последний шанс.

Собрав остатки сил в один отчаянный, животный рывок, Анна, не раздумывая, со всего размаха ударила в нее плечом.

Раздался оглушительный треск гнилого, рассохшегося дерева. Доски, превратившиеся в труху, поддались. Анна вывалилась наружу, в другой мир, кубарем покатившись по шершавому асфальту и больно ударившись рукой.

И ее ослепило.

Яркое, теплое, невероятно живое утреннее солнце ударило в глаза. Одновременно с этим на нее обрушилась лавина звуков: оглушительный рев проезжающих машин, наглые крики чаек, мелодичный звон трамвая где-то вдалеке. Она лежала на тротуаре оживленной набережной, и мимо нее, с удивлением оглядываясь, спешили по своим делам обычные, нормальные, живые люди.

Кошмар закончился. Белая ночь отступила, уступив место новому, настоящему дню.

Солнце было безжалостно ярким. Оно заливало гранит набережной, отражалось от водной глади Невы, било в глаза, делало мир до боли, до тошноты реальным. Анна кое-как поднялась и опустилась на ближайшую скамью. Ее тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, хотя день был теплым. Шум города, который еще вчера казался ей музыкой, теперь был просто хаосом, оглушающим и чужим. Рев моторов, смех прохожих, крики чаек — все это было из другого мира, мира, в который она только что чудом вернулась из каменного чрева преисподней.

Она медленно, с усилием разжала сведенные судорогой пальцы. На грязной ладони лежал серебряный лорнет. Он был холодным, тяжелым, единственным материальным доказательством того, что пережитый ею кошмар не был бредом сумасшедшего. Она, должно быть, инстинктивно схватила его, падая. Ее вторая рука болела — плечо, которым она выбила дверь, ныло тупой болью, а на ладонях алели свежие ссадины. Физическая боль была якорем. «Я здесь. Я жива. Это настоящая боль».

— Девушка, с вами все в порядке? — рядом остановилась пожилая женщина с маленькой собачкой на поводке. Ее голос был обычным, немного скрипучим, абсолютно реальным. — Вы бледная какая-то. Водички дать?

Анна подняла на нее глаза, и ей потребовалось усилие, чтобы сфокусировать взгляд, прорваться сквозь туман шока и понять обращенную к ней речь.

— Да… — ее собственный голос прозвучал хрипло и чужеродно. Она откашлялась. — Да, все хорошо. Спасибо. Просто… голова закружилась. Бессонная ночь.

Женщина сочувственно покачала головой, что-то пробормотав про нынешнюю молодежь, и пошла дальше. А Анна смотрела ей вслед и с холодной ясностью понимала, что навсегда отделена от этих людей невидимой стеной. Они ходят по улицам, а она — по слоям истории. Они видят красивые фасады, а она теперь знает, какие крики замурованы в их стенах.

Дорога до хостела показалась ей бесконечной. Каждый темный проход, каждая арка теперь вызывали у нее приступ тошноты и паники. Она шла, опустив голову, вжимаясь в поток прохожих, стараясь не смотреть по сторонам. Ей казалось, что в отражении витрины за ее спиной промелькнет темный силуэт, а из тени подворотни потянется ледяной холод. Город-мечта, город-собеседник превратился в город-угрозу. Его парадная красота теперь казалась ей хищной маской, маскирующей гнилую, темную, голодную изнанку.

В своей крошечной комнатке она заперла дверь на все замки и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Только здесь, в безликом, анонимном пространстве, она почувствовала себя в относительной безопасности. Она достала лорнет. При дневном свете он выглядел просто старинной, изящной безделушкой. Дрожа, она поднесла его к глазам и посмотрела на стену комнаты. Ничего. Просто выцветшие обои в цветочек. Магия работала только там. В сердце лабиринта. Лорнет был не источником силы, а лишь ключом от двери, которую она больше никогда в жизни не захочет открывать.

Весь оставшийся день она провела в комнате, как в коконе, выходя только за водой. А вечером, когда за окном снова начали сгущаться призрачные, ненавистные теперь сумерки белой ночи, она нашла в себе силы заняться пленкой. Это было необходимо. Ей нужно было доказательство. Ей нужно было знать.

В хостеле была маленькая общая кухня, и Анна, дождавшись, пока все разойдутся, заперлась в тесной, пахнущей хлоркой ванной, превратив ее в импровизированную фотолабораторию. Острый, химический запах проявителя и фиксажа действовал отрезвляюще, возвращал к привычному, понятному ритуалу. Она работала на автомате, ее руки выполняли знакомые действия, пока разум оставался в оцепенении. Вот она опускает пленку в бачок, засекает время… Сердце стучало в груди тяжело и гулко в ожидании приговора. Что она там увидит? Доказательство? Или пустые кадры, которые подтвердят, что она окончательно и бесповоротно сошла с ума?

Она развесила мокрую, пахнущую уксусом пленку на прищепках над ванной. Включила свет. Кадр за кадром. Пустота. Засветка от уличного фонаря. Непонятное смазанное пятно. Снова засветка. Ее руки похолодели. Страх, что все это было лишь игрой ее воспаленного воображения, был почти так же силен, как ужас пережитого.

И тут она увидела его. Последний кадр. Тот, что она сделала инстинктивно, войдя в первый двор, перед тем, как нашла лорнет. Двор был темным, почти черным, но в одном из окон второго этажа, в тусклом отражении призрачного неба, застыл нечеткий, но безошибочно узнаваемый силуэт. Тонкая женская фигура в платье с пышными рукавами. Голова слегка наклонена, словно девушка с вековой печалью и тихим любопытством смотрит на незваную гостью с диковинным аппаратом в руках. Призрак Анастасии.

Анна смотрела на крошечный негатив, и по ее щекам текли слезы. Это были слезы не страха, а горького, мучительного облегчения. Она не сумасшедшая. Все это было.

На следующий день она поменяла билет и уехала. Перед отъездом она долго стояла на вокзале, глядя на город сквозь стекло зала ожидания. Он больше не манил ее своей тайной и не пугал своей угрозой. Она смотрела на него так, как смотрят на очень старого, могущественного и смертельно опасного зверя, с которым ей довелось столкнуться лицом к лицу и чудом выжить. Она поняла, что ее миссия — не разоблачить тайну, не добиться справедливости для давно умершей княжны. Мир не примет эту правду. Ее миссия — стать ее молчаливым, последним хранителем. Сохранить историю Анастасии от полного, окончательного забвения.

Уезжая, она забирала с собой не сувениры и открытки. Она увозила холодный серебряный лорнет в глубине рюкзака, один-единственный снимок призрака и тяжесть чужой тайны, ставшей ее собственной. Она приехала в Петербург наивной студенткой, искавшей романтику Достоевского. А уезжала человеком, который заглянул за кулисы реальности и узнал, что у каждой белой ночи действительно есть своя собственная, непроглядная тьма. И эта тьма навсегда останется частью ее души.