Стражники

Пролог 

Здесь всё принадлежит ему. Хотелось бы думать – ему одному, безраздельно, но справедливости ради надо признать: всё-таки нет. Многое, почти всё, особенно на этой, крайней улице – да, а на соседней и дальше – пока нет. Впрочем, он не жадный, ему и этой улочки хватает.

Сегодня, проводив до калитки уходящего на работу хозяина, по традиции заглянул к соседке, где просто из вежливости, ибо голодным не бывал уже очень давно, отведал предложенного угощения. Она, подобно большинству людей, почему-то считает: день следует начинать с молока, лучше всего парного.
 
К счастью, коров и даже коз в приморском посёлке не держат, иначе не миновать сей чаши… Поскольку парного нет, Аня заботливо подогревает магазинное, а ему оно, безвкусное и бесполезное, глубоко безразлично… но что делать!.. не обижать же доброго человека невниманием… так уж и быть, отопьём глоточек-другой, и манной кашки тоже лизнём чуть-чуть, чисто символически. Иногда её соображения хватает, чтоб заменить тёплое противное пойло ложкой свежей сметаны. Это лучше.

«Нет-нет, гладить меня не надо!.. Я вам не маленький, бедненький, миленький и так далее!.. Сюсюкайте на здоровье, а руками не трогайте!..  Ш-ш-ш-ш!..» 

Уши прижать, спину колесом, когти наружу… Отскочила, как ошпаренная… Правильно, угощать – угощай, а дистанцию соблюдай.

«Теперь неплохо бы подремать, а если чего-то хочется – зачем отказывать себе в приятных мелочах?.. Жизнь так чудесна и прекрасна, надо ли спешить и суетиться?.. Впереди целый день, обход владений и наведение должного порядка подождут. А самые важные дела вообще полагается вершить ночью…» 

И Тихон с наслаждением растянулся в тенёчке, вдали от мирской суеты. Немного мешали снующие в ореховой листве пташки, но не настолько, чтобы обращать на них внимание. Пусть себе скачут, чирикают… лишь бы на голову не гадили. Вот если какая-нибудь наберётся наглости, посмеет приблизиться – другое дело. А так – пусть… 

Глава первая. Старик и разбойники

Телефон Приморского районного отделения милиции зазвонил в восемнадцать часов сорок три минуты. Дежурный офицер поднял трубку, назвал своё звание и фамилию, и на него тут же обрушился водопад слов или даже словоизвержение либо цунами. Он попытался направить разговор в более-менее приемлемое русло, но тщетно. Оставалось слушать да вставлять наводящие вопросы.

 – Алло, алло!.. Милиция!.. Добрый вечер… то есть приезжайте поскорее, пожалуйста!.. Здесь разбойник и убийца!.. Анна Прохоровна меня зовут, Снегирёва!.. Улица Тимохина, семнадцать!.. Нет, случилось не у меня… Понимаете, моего соседа Пашеньку, то есть Павла Васильевича, хотят убить!.. Ничего я не думаю!.. То есть я не думаю так – я уверена!.. Как это почему?.. Я знаю, и всё!.. Как это откуда знаю?.. Я сама видела у него пистолет!.. Нет, не у соседа, а у того, кто там за углом прятался, он нездешний, молодой!.. Нет, не сосед молодой, а этот, чужой!.. Ему ещё недавно деньги дали, за клад!..  Нет, не чужому, а соседу!.. А он этим пистолетом ему в спину тыкал!.. Он же будет стрелять!.. Так вы приедете?.. Скорее, скорее!.. Уже едут?.. Слава богу!..

Оперативная группа выехала незамедлительно: торопливый и не совсем связный рассказ взволнованной женщины не оставлял сомнений: происходит нечто серьёзное. Совершается преступление, если уже не совершилось. Человеческая жизнь в опасности.

Девятнадцать минут спустя к домику над крутым берегом подкатило два автомобиля с тёмными стёклами, джип и фургон. Высыпавшие из машин вооружённые люди в бронежилетах и шлемах быстро и бесшумно оцепили строение. Солнце ещё не зашло, но окна и дверь всё равно осветили мощным прожектором.

Командир опергруппы старший лейтенант Руденко взял мегафон.

– Внимание!.. – прогремел его многократно усиленный голос, – Дом окружён!.. Сопротивление бесполезно!.. Выходите по одному!.. Оружие на землю, руки за голову!.. В противном случае будут применены спецсредства!

Едва отголоски приказа смолкли, как в доме раздался выстрел, а вслед за тем – чей-то протяжный жалобный крик. Старший лейтенант сменил мегафон на пистолет и приказал стоящим у крыльца автоматчикам:

– Саня, Дима, ломайте дверь!

– Не надо ломать, ребята, – прозвучало из-за двери, – Я сам открою. Заходите.

Сержант специального отряда быстрого реагирования Александр Перегудов первым прыгнул в проём, мгновенно отскочил в сторону, оценил обстановку и коротко бросил: «Давай, Димон!». Старший сержант Дмитрий Шамко вошёл спокойнее, но тоже с автоматом наизготовку.

В домике находились двое. Открывший дверь седой мужчина отступил к дальней стене и поднял руки. Он молчал. Кричал второй человек – моложавый, черноволосый. Этот сидел на ковре посреди комнаты, левой рукой прижимал к груди окровавленную кисть правой и, раскачиваясь, причитал: «Ой-ёй-ёй-ёй-ёй!..» Пистолетов в комнате также было два: один, побольше, лежал на столе, другой, по виду казавшийся игрушечным – на полу, под окошком. 

Услыхав ставшее с недавних пор модным «Чисто!», командир вернул «Стечкин» в кобуру, зашёл в дом и приступил к выяснению. 

– Кто стрелял?.. Кто хозяин дома?.. Фамилия!

– Я, – ответил седой мужчина, – Стрелял я, и хозяин тоже я. Робин моя фамилия, Робин Павел Васильевич.

– Откуда у вас оружие?

– Служебный у меня. Я работаю начальником охраны казино «Прибой».

– А это кто? – кивнул офицер на сидящего.

– Чёрт его знает!.. Псих какой-то…

– Псих?.. Вы думаете, он сумасшедший?

Седой пожал плечами.

– Я, конечно, не психиатр, но вы сами его послушайте… Бред какой-то собачий: вроде как я его обокрал когда-то, и у его дяденьки что-то украл, и тот из-за меня помер… Псих ненормальный, одно слово! 

– А почему вы в него стреляли?

– Не стрелял я в него. Если бы я стрелял в него, он бы уже не сидел и не хныкал, а лежал и молчал. По «Браунингу» я стрелял. А почему?.. Странный вопрос, командир. Если тебе тычут стволом в морду, что будешь делать?.. Спасибо, отвлекли вы его, я свой «Макар» достал, и получите клиента…

– Он угрожал вам оружием?

– Ну да, и деньги требовал украденные… А я ничего ни у кого не крал, мне по закону заплатили.

– А-а-а… Так это вас показывали по телевизору?.. Это вы нашли клад? Опустите руки.

– Клад? – хозяин домика усмехнулся и показал пальцем куда-то за спину старшего лейтенанта, – Нет, клад нашёл не я. Клад нашёл во-он тот разбойник…

Возле калитки что-то рассказывала людям с автоматами женщина – очевидно, вызвавшая их соседка, а у её ног с независимым видом сидел большой пушистый кот.

Коту вопросов не задавали, ну а со вторым участником дуэли поговорили подробно. На него надели наручники, сделали перевязку и отвезли в следственный изолятор. Ранение оказалось лёгким – просто ссадина на пальцах от выбитого пулей пистолета, а вот психическое здоровье действительно вызвало некоторые опасения. Проводивший допрос следователь охарактеризовал показания арестованного тем же словом, что и его несостоявшаяся жертва: «бред». 

Врачи, однако, признали незадачливого грабителя совершенно здоровым и абсолютно вменяемым, и вскоре дело о разбойном нападении передали в суд. Слушание длилось недолго. Пострадавший себя таковым не считал, посмеялся и заявил: «Это он, дурачок, пострадал от собственной глупости. Отпустите вы его, граждане судьи, пускай живёт себе, собачек дрессирует».

Зачитали положительную характеристику с работы обвиняемого, где наряду с нелюдимым характером отмечались исполнительность и отсутствие склонности к употреблению спиртных напитков. Сходная по содержанию депеша пришла в адрес суда и с места его предшествовавшей службы. Приняли во внимание фактор эмоциональной неустойчивости после командировки в «горячую точку», медаль «За отличие в службе» и трезвый образ жизни. Внёс свою лепту и адвокат: за несколько дней до нехорошего деяния у подзащитного действительно внезапно умер близкий родственник, и это, по мнению заступника, не могло не вызвать своего рода стресса.

Последнее слово подсудимого вышло коротким: бредовых идей он более не высказывал, ограничился раскаянием и обещанием «больше никогда так не делать». В итоге Фемида проявила гуманизм – вместо положенных пяти лет за решёткой назначила всего один год, да и тот условно.

А между тем осуждённый к исправительным работам черноволосый молодой человек не бредил и небылиц не сочинял. Правда, рассказал он следователю и суду далеко не всё, что знал, да и знал не так уж много…

Глава вторая. Чего не знал подсудимый

За полгода до вызова опергруппы в маленький посёлок состоялся другой телефонный разговор, международный. Звонок прозвучал поздним вечером в доме на окраине большого города, к телефону подошёл живший там в одиночестве пожилой человек.

Вызывавший абонент, по-видимому, опасался возможного прослушивания и поэтому предпочитал говорить полунамёками. Его опасения, впрочем, были напрасны: здесь, в российском краевом центре, мало кто смог бы понять, о чём говорили двое мужчин – ведь общались они на хинди, лишь изредка вставляя кое-что по-английски. На русском языке было сказано только два первых слова. 

– Слушаю вас, – начал разговор одинокий.

– Здравствуй, сынок!.. – сердечно поздоровался человек из Дели.

– Здравствуйте, Махиндер-сахиб!

– Надеюсь, со здоровьем у тебя всё в порядке?

– Да, спасибо. А у вас?

– Тоже нормально, с поправкой на возраст. Не ожидал моего звонка?

– Признаться, нет. Случилось что-то серьёзное?

– Нет, ничего не случилось. Но я хочу не только поинтересоваться твоим здоровьем и рассказать о своём. У меня имеется к тебе один серьёзный вопрос. Найдёшь минутку-другую, выслушаешь старика?

– Для вас, уважаемый, у меня всегда найдётся время, и серьёзные вопросы за минуту не решаются… Говорите, я весь внимание.

 – Да, ты прав, минуты нам не хватит. Вопрос вот в чём: я очень хочу видеть одну вещь. Очень, понимаешь?.. Я уже немолод и, наверное, стал сентиментальным…

– Разве вы, Махиндер-сахиб, не можете позволить себе всё, чего пожелаете?.. Или ваш бизнес больше не приносит дохода и у вас пропала свобода выбора?.. Помнится мне, ещё совсем недавно…

– Сынок, прошу тебя, не смейся над старым человеком. И не называй меня по имени, так будет лучше.

– Я и не думал смеяться над вами, сахиб. Но…

– Выслушай меня, пожалуйста.

– Да-да, слушаю.

– Ты помнишь вещь, вынутую тобой из-под камня?..

– Вы имеете в виду – тогда, в Кашмире?

– Именно это я имею в виду. Помнишь?

– Да, конечно. Ещё бы мне не помнить!

– Так вот, я хочу видеть его.

– Но это же очень просто сделать!.. Садитесь на самолёт, летите в…

– Стоп!.. Ты меня неправильно понял, сынок. Я хочу не УВИДЕТЬ его за стеклом, а ВИДЕТЬ, держать в руках. Не забывай, ни в тот день, ни когда-либо ещё мне так ни разу и не удалось даже коснуться его, настоящего… А я хочу, чтобы моя правнучка могла надеть его на свою свадьбу… Понимаешь?

– Теперь понимаю. Но это невозможно, сахиб.

– А по-моему, возможно. Я знаю, где и кем ты работаешь. У вас бывают всякие обмены, самые разные вещи возят туда-обратно…

– Но я не смогу… не сумею…

– А по-моему, сумеешь, если по-настоящему захочешь. Ты же не потерял предмет из кино?..

– Нет, но…

– Используй его. Понимаешь меня?

– Да, но…

– И тогда ты всю оставшуюся жизнь проживёшь в своё удовольствие. Без забот, хлопот, трудов, понимаешь?.. Тебя ведь могут в любую минуту отправить на пенсию, верно?

– Да, но я пока не собираюсь…

– Ты не собираешься, а у кого-то из начальников найдётся кто-то на твоё место, и готово дело, так?..

– И на пенсии живут люди…

– Не смеши меня, сынок. Знаю я, как они живут. Ты сказал: я могу позволить себе всё, что пожелаю… так вот тогда и у тебя появится именно такая возможность – позволить себе всё.

– Вы хотите сказать…

– Да, я хочу сказать: сосчитай пальцы на двух руках и добавь шесть нолей. Понял?

Человек в двухэтажном доме минуту помолчал. Его собеседник не торопил.

– Но даже если я добуду его, как я смогу доставить…

– Тебе ничего не понадобится никуда доставлять. Только, как ты выразился, добыть. Добыть и сообщить мне. И на следующий день моя дочь, твоя хорошая знакомая… кстати, она передаёт тебе привет… или моя внучка… в общем, надёжная женщина… прилетит в твой город с одной вещью, а улетит уже с другой, практически неотличимой. Экспертов в аэропортах не бывает, сынок…

Разговор продлился ещё пять минут и закончился. Его никто не подслушивал, да ничего интересного для желающих выведать чужие тайны уже и не прозвучало – так, немного о погоде, немного об экологии, немного о новостях культуры, совсем немного о здоровье… затронули и чисто мужскую тему – футбол. 

Положив трубку, одинокий человек открыл коньяк, приготовил себе кофе и неторопливо выпил его, сидя в кресле и глядя на экран выключенного телевизора. Потом в течение часа прогуливался. Дошёл до места своей службы, разглядывая соседние здания и обращая внимание кое на что ещё.

Весь следующий день пожилой мужчина провёл в размышлениях. Ближе к полудню он собрался было позвонить вечернему собеседнику, намереваясь сказать одно короткое слово «Нет!». Но не позвонил. Вместо этого зашёл в городской архив, полюбезничал со знакомыми служащими и внимательно изучил поднятые по его просьбе планы подземных коммуникаций, в том числе ливневой и бытовой канализации.

Вернувшись, он пригласил своего заместителя по хозяйственной части и сделал несколько неожиданные распоряжения относительно давно спланированного ремонта в кабинете. Теперь полуколонну, содержавшую внутри древний водосток и заметно портившую интерьер, следовало не разбирать полностью, как предусматривалось изначально, а заново облицевать и таким образом облагородить. Но побыстрее.

– И неплохо бы встроить вот сюда во-от такой как бы шкафчик, понимаете, – подмигнул каменщику хозяин кабинета, – Чтобы коньячок не в сейфе держать, а здесь, поближе…

– Сделаем в лучшем виде, – с мужским пониманием подмигнул в ответ кирпичных дел мастер, – Любой каприз… за ваши, естественно, денежки... И коньячок поместится, и стаканчики, и закусочка!

Впрочем, быстро и качественно сработанный шкафчик заказчику чем-то не понравился. Он, не прибегая ни к чьей помощи и не ожидая высыхания строительного раствора, собственноручно выломал аккуратное керамическое дно, заменил его съёмной фанерной крышкой, и лишь потом использовал тайник для хранения специфических стеклянных изделий. Переделки никто не заметил, ведь ни секретарша, ни уборщица первого варианта не видели, а к присутствию в кабинете директора бутылочки-другой коньяка обе давно привыкли. 

Вскоре после ремонта в другой город, когда-то бывший столицей огромного царства, отправилось деловое письмо с взаимовыгодным предложением. Предложение гласило: здешний краевой музей в скором времени будет проводить небывалую выставку, и предоставление ряда экспонатов позволит очень неплохо заработать. Сохранность раритетов, естественно, гарантируется.

Глава третья. Что такое не везёт

Сколько раз за минувшие годы неумолимая память снова и снова прокручивала перед глазами тот августовский день?..  Сто?.. Двести?.. Тысячу?.. Миллион?.. Сколько ни крути, а упущенного не воротить. 
………….
…Два ряда ржавой «колючки» на покосившихся от времени столбах заставили поисковую группу остановиться, когда до цели оставалось всего ничего*. Для собаки такая преграда – чепуха, как и для зверя, судя по налипшим на нижней проволоке клочьям шерсти, регулярно шаставшего здесь туда-сюда, а человеку так просто не пройти. Проползти – и то было бы проблематично любому из них, за исключением разве что щуплого собачьего проводника.

Это, разумеется, сразу поняли все. Не придал значения очевидному лишь служебный пёс по кличке Алмаз – его подобные нюансы не интересовали, его интересовал исключительно СЛЕД, свежий и отчётливый, поэтому он приплясывал на месте, еле слышно поскуливая от нетерпения. Остальные четверо, бежавшие за ним по лесу, значение придали. Но вслух никто не высказался – двуногие участники забега сопели, пыхтели, однако и не скулили, промолчали.

Промолчал Шамиль, давно понявший суть вещей, хотя пока и не до конца. «Алмаз идёт по следу явно не человечьему, а чьему-то ещё… Чьему?.. – да звериному, понятное дело. Что за зверь?.. а чёрт его знает!.. Собака, скорее всего. Найдём – узнаем точно. Не найти не можем – мой мальчик своего шанса не упустит, можно спорить на что угодно... Если эта тварь без крыльев или плавников – возьмём, возьмём обязательно… Была бы с крыльями – следа б на земле не оставила, была бы рыбкой… а какие, на фиг, рыбки посреди леса?..  Возьмём, возьмём…»

Промолчал жирный участковый. Его потная багровая рожа сказала всё сама за себя. «Вот ёлы-палы!.. – было написано на ней, – Не может быть!.. Что ж это получается, люди добрые?!.. Это ж выходит, мы сюда не за пройдохой-прапором припёрлись?.. А за кем же тогда?!..»

Промолчал главный в группе опер в штатском, но его костистое лицо тоже кое о чём могло бы рассказать. «Ну и куда ж ты, мистер Анискин, возомнивший себя Холмсом пополам с Мегрэ, меня приволок?! – явственно читалось в обращённом к толстяку-энтузиасту презрительном взгляде, – Чтоб твой бывший танковый ворюга по чащобе лазил – хрен с ним, в это я ещё мог бы поверить… А вот что он смог просочиться сюда, под проволочку – это, брат, шалишь!..»

Промолчал и составлявший арьергард водитель. Он все два года безбедной службы просидел за рулём «УАЗика» и ни разу не прошёл пешком более сотни метров, а тут пришлось нестись сломя голову чёрт-те куда по кочкам-пням-буеракам, да ещё и тяжёлый автомат с собой волочить!.. И ведь не оставишь в машине – не положено, блин!

Ему очень хотелось поскулить по-собачьи, только не от азарта погони, а от боли в натёртых до крови ногах. Но вид непреодолимого на первый взгляд препятствия мигом поднял настроение. «А ну-ка, бегуны-рекордсмены, – без слов произнесла просиявшая физиономия шофёра, по совместительству автоматчика, – Попробуйте-ка, перепрыгните!.. Слабо?..»  Он отдышался, не торопясь снял с ремня штык-нож, вынул, скрестил с ножнами, несколько раз щёлкнул…

Погоня возобновилась. Ищейка промчалась мимо ряда потрескавшихся от времени бетонных строений и бросилась за угол крайнего, где взорам бежавших предстала собачья конура. Ветхое сооружение словно утопало в облаке ужасающей вони – от густого смрада тёплый воздух казался вязким, как навозная жижа… Источник отравы искать не требовалось: позади конуры возвышалась куча… нет, скорее холм… да какой холм – гора, состоящая не иначе как из дерьма. Да, там была именно гора дерьма, и воняла она, как целая стая скунсов.

 Тишина заброшенного танкового склада была бы абсолютной, если б не топот и шумное дыхание отстающих – участкового и шофёра. Алмаз оглянулся, убедился: все на месте, можно начинать… и с лаем рванулся к конуре, словно намереваясь вытащить на свет божий и представить потрясённой публике автора симфонии ароматов. Проводнику стоило немалых усилий удержать его от опрометчивого поступка.

– Фу!.. – приказал Шамиль, для верности перехватываясь за ошейник, – Нельзя!

– Гав, гав!! – ответил Алмаз.

 «Что-о?!.. – услышали бы люди, понимающие собачий язык, – Хозяин, ты в своём уме?.. Почему нельзя?..»

 – Фу, я сказал!

– Гав, гав!.. – «какого лешего?.. я же нашёл – вон оно, зарыто позади будки... не хочешь сам лезть в говно – ну и не лезь, пусти меня, я мигом откопаю!» – Гав, гав!

– Нельзя! – непреклонно повторил проводник, он же для служебной овчарки самый главный начальник, царь и бог в одном лице, – Сидеть!.. Фу!!!

Овчар ещё пару раз тявкнул чисто для порядка и выполнил приказ, как положено образцово воспитанной собаке – умолк и сел. Но надежды добраться до законной добычи не терял – по-прежнему тянулся вперёд, топорща шерсть на загривке и скаля зубы. 

И снова все участники уже близкого к завершению лесного похода восприняли происходящее каждый по-своему.

На честной собачьей морде явственно читалось недоумение: «Как же так?»

Шофёр, успевший к концу пробега прилично упариться, полной грудью хватанул настоянный на дерьме воздух и теперь изо всех сил сдерживал тошноту. «Ф-фу, блин… Финиш… Вот уж действительно – «фу», иначе не скажешь… Ну и вонища, боже ж мой!.. Хоть противогаз надевай!..» Он отошёл в сторонку, где воняло не столь интенсивно, сел на пыльную чахлую траву, положил рядом бесполезный против газовой атаки автомат, с наслаждением снял ботинки, подтянул сползшие носки и заново обулся. «Назад, надеюсь, бежать не придётся...  Фу-у… А у псины от этого парфюма вообще крыша конкретно поехала!..  Да-а, брат Алмаз, это тебе не маковую соломку по карманам вынюхивать…»

Одетый в штатское майор из следственного отдела закрыл нос рукавом и сочувственно покивал проводнику, на пару с собакой изобразившему скульптурную группу «Пограничник в дозоре». «Ну и ну… А ведь пёсик-то хвалёный, сдаётся мне, никуда не годится… Кроме бестолкового лая, проку от него ни на грош!.. Ладно бы охотничьим был, так он же – наш, ментовский… Списывать таких надо, пусть на цепи сидит, там ему самое место – сельмаг какой-нибудь от алкашей с бомжами охранять!..»

  Участковый снял фуражку, вытер слезящиеся от вони глаза и потную лысину клетчатым носовым платком. «Эх, Алмаз, Алмаз!.. Не оправдал ты высокого доверия… А я так на тебя, скотину, надеялся… И этот татарчонок молодец – ишь, вцепился в ошейник, боится, как бы его пёсик в дерьме по уши не вывалялся… Цепляйся, цепляйся, раз не осмелился вовремя сказать: «Не туда бежим, ребята, не того ловим!..» Держи его теперь покрепче, любителя пикантных ароматов, а то самого мордой в кучу окунёт…»

Шамиль, не ослабляя хватки, повернулся к сыщику в гражданке.  По-видимому, кинолог собирался извиняться, оправдываться – и за себя, и за собаку, но капитан опередил. Пацана следовало немедленно поучить жизни, что он и сделал.

– Смотри сюда, сержант!.. Видишь, чьи следы?.. Это енот, чтоб ты знал!.. Логово у него тут, а Васильич его подкармливает… Жрачкой снабжает, там, у своего забора. Понял, в чём дело?.. Хорош твой Алмаз, нечего сказать!.. Мастак ходить по говняному следу!

Ситуация прояснилась окончательно.  Майор, не дыша и не тратя лишнего времени, махнул рукой в обратном направлении, и группа развернула оглобли. Порядок движения кардинально изменился: теперь впереди прихрамывал водитель, за ним оба офицера, а замыкал процессию влекомый кинологом унылый пёс.

Ни сам участковый, ни майор, ни тем более автоматчик не заметили смены выражений на лице проводника в ходе поучительной капитанской тирады: от смутной тревоги до некоторой озадаченности и, в завершение – к безмерному облегчению. 

Он шёл в хвосте колонны, машинально переставляя ноги, успокаивающе поглаживал лохматую собачью башку, а в его собственной голове стремительно носились, взлетали, сталкивались и опадали десятки взлохмаченных мыслей. Процесс напоминал морскую бурю, шторм, грозу, извержение вулкана…  Оставалось радоваться отсутствию грома, молний и прочих заметных кому-либо, кроме него самого, проявлений внутричерепного катаклизма.   

«Сейчас, сейчас… Нет, прямо сейчас, конечно, не получится – надо вернуть Алмаза в вольер… чёрт, как жаль – не добился разрешения, чтоб он жил у меня… ага, где у меня – в казарме?.. эта общага только называется «жилой комплекс для вольнонаёмного личного состава», а на деле – самая обыкновенная казарма…

Значит, так: мальчика – в питомник, самому отметиться, отписаться, отпроситься – типа спешу на почту или к врачу… да, лучше к врачу… скажу, клеща под мышкой нашёл… машину бы или мотоцикл… погоди-ка, у кого из наших велик есть?.. Да-да, велосипед – это класс… Эх, скутер бы, так нет же ни у кого… До темноты нужно обернуться, кровь из носу…

Сколько там бабок, интересно?.. Вчера эти, из казино, говорили – сотня с лишним штук зеленью… охренеть!.. А может, служебную «Ямаху» взять?.. нет, нельзя, это надо идти к командиру, объяснять… с великом проще…
 
Ну, даёт дед!.. енота обучить – просто фантастика какая-то… Полоскуны;, говорят, дрессуре вообще не поддаются, даже хуже котов… А он же ещё и дикий… Ну, даёт… все Дуровы с Филатовыми отдыхают… Повезло нам с тобой, Алмазик, повезло... Зря говорят: от дураков один вред – бывает и польза от них, бывает…  Попадись среди этих дуроломов хоть один мало-мальски соображающий – фигу с маслом тебе тогда, Шамилёк, а не мешок с баксами!.. 

Идиоты, ей-богу: «собака, мол, за енотом пошла…» какой, на хрен, енот?!..  Ты, боров с капитанскими погонами, что ей понюхать дал там, возле калитки, где коробка лежала?.. енотову какашку?.. Нет, ментяра, сунул ты под нос мальчику моему мешочек банковский, с запахом чего?.. правильно, денег… Кто сказал: «Денежками пахнет, ни с чем не перепутаешь…»? Ты, боров, собственным языком сказал, и через час всего сам о своих же словах забыл, потому что дурак… Не звериный след пёсик почуял, а денежный... По нему и пришёл на эту говняную базу, к этой говняной куче, и вас, идиотов, привёл…

Слава богу, успел я его тормознуть, пока он за конуру не завернул, копать не взялся,  а то было бы уже поздно… А так подумают одно из двух – либо я его просто так остановил, чтоб не вымазался зазря, либо чтобы в будку не полез, где тот енотик сидел… А может, он там и сидел?.. Нет, это вряд ли – он же не глухой. Мы-то с майором бежали нормально, не шумели, а эти двое топотали за целую роту…

Да, енот в конуре – это супер… Вот этот вариант, малыш, мы с тобой и возьмём за основу, насчёт зверька в будочке… типа я тебя не пустил, опасаясь за твоё драгоценное здоровье: сцепишься с ним, поранишься, а у него зараза какая-нибудь… сойдёт… Поверит командир?.. Поверит, не поверит – один чёрт не проверит… теперь главное – успеть забрать валюту, пока ворюга-отставник не опомнился… Без велика не успеть… Эх, скутер бы…»

Повторно во двор домика на окраине Шамиль Алмаза не повёл, наблюдал завершающую беседу от машины, шагов с пятнадцати. И, в отличие от толстяка-дурака, наблюдал внимательно. Только дурак мог не заметить, с каким обречённым лицом протягивал отставник руки стоявшему перед ним толстому менту. «Ваша взяла!..  – говорило это лицо, – Виноват!.. Берите, сажайте…» А дурак ничего не заметил, заржал по-дурацки, а на прощание ещё и поблагодарил: «Спасибо за помощь диким зверям в их нелёгкой дикой жизни», и всё. Дурак – он, откуда ни глянь, всегда дурак.

К счастью, не толстый и не совсем тупой майор во двор не пошёл – уже сидел на переднем сиденье, нетерпеливо барабаня пальцами по панели. Алмаз в «зековском» заднем отсеке вконец приуныл. Лежал с обиженной мордой, даже от честно заработанной косточки отказался. Зато шофёр пребывал в нирване: сменил опостылевшие форменные башмаки на пляжные шлёпанцы, подставил натруженные ступни ласковому ветерку и блаженствовал вовсю.

* См. повесть Алексея Курбака «Соучастники»   
……………
Кинолог предполагает, а начальство располагает. Как ни хотелось проводнику поскорее сплавить питомца и заняться задуманным делом, его великий план, подобно «Титанику» в океане, налетел на ледяной айсберг начальственной воли и в точности повторил судьбу гигантского парохода. Буль-буль, и каюк.   

Едва вышел из питомника с одной мыслью: где бы раздобыть велосипед – вслед выглянул дежурный вожатый, позвал к телефону, и все планы пошли прахом.  Его вызывал не командир группы и даже не начальник кинологического центра. Явиться надлежало прямиком в областное управление. 

«Этого только не хватало!.. неужели придётся переписывать служебку?..» Акт о применении служебной собаки Шамиль уже написал, как положено, в двух экземплярах, в журналах расписался, к акту приложил краткий рапорт, где сухо указал: произошла чисто техническая ошибка, собака взяла след хищника… командир поймёт: ерунда, ничего страшного, впредь он, как и любой опытный проводник, такого не допустит. Однако начальство думало по-иному.

В полковничьем кабинете, кроме самого начальника всей городской милиции, ждали двое майоров, ледяной душ, пара подзатыльников и командировочное предписание. Душем заведовали по очереди сам начальник и майор в гражданке, подзатыльники отвесил главный кинолог, а предписание выдали на выходе из кабинета.

«Служебно-розыскная собака, то бишь твой пёс пяти лет от роду по кличке Алмаз, не просто ошиблась. Она, товарищ младший инспектор, сорвала важнейшее мероприятие, поставив под вопрос престиж всей, можно сказать, службы!.. – сообщили стоящему по стойке «смирно» посреди кабинета проводнику, – А поскольку она, то бишь он, псина, у нас как бы на хорошем счету, если не самый лучший, то её, то бишь его, морду этакую, следует немедленно протестировать на предмет годности к дальнейшей работе!..  Вам понятно?..  А раз понятно, то вот приказ: пса покормить, на поводок, в машину… она, машина, уже ждёт, свою отряжаю… и – в региональный кинологический центр, где её, то бишь его, Алмаза твоего, два года учили уму-разуму, да, видать, недоучили!.. С руководством этого самого центра уже всё договорено, вас с ней, то бишь с ним, уже ждут. Всё ясно?.. Выполняйте!»

– Но мне надо к врачу… – осмелился промямлить проводник недоученной ищейки, сам не ожидавший от себя такой дерзости.

На полковника смотреть он не отважился и обращался к главному собачнику, как самому знакомому из всей грозной троицы и потенциально наиболее лояльному.

– Зачем? – раздражённо спросил собачник, – Тоже какого-нибудь говна нанюхался?

– Нет, товарищ майор, ничего я не нанюхался… Клещ у меня, под мышкой... кажется…

– А ну покажи!.. – вдруг скомандовал полковник, резво вскакивая из-за стола, – Раздевайся!

Он надел очки, подвёл внезапно и обильно вспотевшего Шамиля к окну и, морща нос от ядрёного молодецкого амбре, лично осмотрел якобы укушенную лесным злодеем часть тела.

– Херня!.. Родинка там у тебя, а никакой не клещ. По лесу набегался, вот и мерещится… У меня тоже так бывает, после каждой дачной вылазки. Пока сто грамм не приму, не проходит. Налить?..

– Спасибо, товарищ полковник, я не пью.

– Да ну!.. – хором усомнились офицеры, – Совсем?

– Совсем… А может, я лучше на поезде поеду?..  Ночью как раз есть вроде бы… – попытался проводник втиснуться в последнюю шлюпку, – В купе и Алмазу спокойнее будет...

– Нет, на машине быстрее. Езжай, командировка тебе выписана на неделю, по возвращении доложишь о результатах. 

Ах, насколько же спокойнее было бы на поезде не Алмазу, а самому Шамилю, особенно если б он успел сделать всё задуманное!.. Ах, как он понимал в эту минуту бедную Катерину, с тоской восклицавшую со сцены: «Отчего люди не летают?.. Я спрашиваю: отчего люди не летают, как птицы?..» 

Нет, не летают люди. И не дано ему ни слетать туда, к заросшей грязью и дерьмом конуре, ни промчаться на велосипеде… Шамиль скрепя сердце уселся рядом с водителем полковничьей «Вольво», говорливым старшиной Марком Усенко, приказал вольготно устроенному на заднем сиденье Алмазу: «Лежать!» и перестал сдерживаться. Слёзы, горькие слёзы обиды и разочарования покатились из раскосых глаз проводника. Как же ему не хотелось никуда ехать – ведь стоит ночи опустить на мир свой чёрный занавес, и денежки, уже  практически его, Шамиля, денежки – все сто тысяч долларов!.. – кто-то унесёт, и их никогда, ни за что не вернуть!

– Да не переживай ты так! – по-своему понял горе соседа шофёр, – Подумаешь, облажался пёсик… Спишут, в крайнем случае, так ему же и лучше будет. Здесь гоняют каждый день как проклятого, а там, на цепи – никаких тебе проблем и команд, беготни бестолковой, риска на бандитский нож или вообще на пулю нарваться…

– Ничего ты не понимаешь, Марик, – печально вздохнул некстати командированный кинолог, – Облажался… это не он – это я облажался по самое не хочу… мне самому бы сейчас побегать, для снятия стресса…

Он утёр дурацкие слёзы, и в воспалённом стотысячной иллюзией мозгу мелькнула шальная мысль: «А что, если?.. А вдруг самая распоследняя шлюпка пробитого айсбергом лайнера ещё не спущена на воду и в ней найдётся одно-единственное местечко?»

– Слушай, а давай на полчасика туда, в лесок, завернём?.. Ты бы воздухом подышал, расслабился, а я прогулялся, Алмаза потренировал… А?..

– Нет, братан! – дисциплинированный водитель нажал на газ и безжалостно утопил последнюю шлюпку с названием «Надежда», – Мне приказано доставить вас в центр, и точка. Никаких лесочков.
……….
Все тесты «охотник на енотов», как мигом окрестили Алмаза в центре служебного собаководства, прошёл без сучка без задоринки. И здоровье у него было отменное, и все анализы, и всё-всё-всё. «А разве могло быть иначе, – удивлялся про себя Шамиль, – Ведь на енотов охотился не мой мальчик, а дурак-участковый!..»

Днями напролёт он водил пса по ветеринарам и спецплощадкам, а ночами почти не спал, вспоминая набитую деньгами кучу дерьма и скрипя зубами от бессилия.

Неделя пролетела, и тот же Марк на той же машине с ветерком помчал пса-отличника с его проводником в обратный путь. Ехали, болтали о том, о сём…

– Да, кстати, – между делом сообщил старшина, – Тебя ждут не дождутся две новости.

– Одна хорошая, другая плохая?

– Я бы сказал, обе не очень… Но одна, да, похуже.

– Выговор дадут, премию отберут? Нам к этому не привыкать.

– Не угадал.

– Тогда давай, выкладывай. Начинай с той, что похуже.

– Похуже?.. Ладно. В целом не смертельно… но ты, это… будь готов к разборке, у мужиков на тебя зуб конкретный.

– На меня?!.. За что?

– Вот ты говорил, типа не Алмаз там облажался, а ты сам… говорил?

– Ну, говорил… И что?

– А то!.. Наш майор собачий… то есть ваш, начальник по собачкам, назавтра, после того как я вас сюда отвёз, тоже усомнился.

– Как это – усомнился?.. В чём?

– В Алмазе, или в тебе… кто его знает, он толком не рассказывал… мне, во всяком случае. Только с утра пораньше взял троих парней, с противогазами, и – туда, где вы в говне копались.

– Ни в каком говне мы не копались!

– Не в этом дело. Вы, может, и не копались, – Марк хихикнул, – А они порылись, конкретно.

– И что?.. – холодея от нехорошего предчувствия, спросил Шамиль, – Откопали чего-нибудь?

– Ага, откопали… Хрена лысого они откопали. Короче, съездили… Он-то сам в кучу не полез, издалека руководил, а ребятки потом дня три отмывались!

– А я тут при чём?

– Ты, может, и ни при чём… вот сам им и объяснишь, если успеешь... но это вряд ли.

– Почему – вряд ли?.. Слушай, кончай загадками говорить! Из-за второй новости, что ли?

– Из-за неё… Алмазик твой, насколько я понял, в полном шоколаде?

– Абсолютно.

 – А сам ты как?.. Не болеешь? 

– Бог миловал... И что?

– Хрен на рождество!.. Ты горы любишь?

– Какие горы?

– Какие у нас ближайшие горы?.. Кавказ, ясен хрен, какие ж ещё?..

– Это смотря по обстоятельствам. Если типа экскурсии или на курорт – люблю, а если…

– Вот и будет тебе, братан, типа экскурсия. Или курорт, вместе с Алмазом твоим. Это, как ты уже догадался, новость хорошая – лично я бы не отказался проехаться.

– Зачем Алмазу на курорт?

– А это тебе полковник расскажет, зачем…

Никаких разборок не произошло, никаких зубов и претензий никто Шамилю не предъявлял – либо успели забыть, либо просто передумали. Усенко оказался кругом прав: по возвращении отличную собаку и её не менее замечательного проводника ждали две новости – одна плохая, а другой, с точки зрения шофёра хорошей, и вовсе бы не слышать. Отличной собаке обе новости были совершенно до лампочки, а вот её замечательному проводнику – отнюдь…

Никакой Америки старшина-водитель не открыл – к первой, плохой новости проводник был уже готов, и дело совсем не в разборках с отравленными енотовым дерьмом сослуживцами. Предчувствие его не обмануло и слёзы пролились не зря – никаких денег на заброшенной базе не было и быть не могло. Ночью, на закате или утром, на рассвете, этот ворюга-прапорюга… как его бишь?.. Васильич?.. Васильич, Палыч, Иваныч – какая разница… не будь дураком, сбегал туда и унёс добычу. Унёс, где-то припрятал и затаился.

Да, к такому ходу событий Шамиль был готов и собирался по этому поводу предпринять определённые шаги – их он тоже продумал до мелочей.

После переподготовки и трудных экзаменов полагается денёк-другой отдохнуть и отличной собаке, и её замечательному проводнику. Этот день или два Алмаз проведёт в своём вольере, полёживая и набираясь сил, а Шамилю расслабляться некогда: ему надобно махнуть в дачный посёлок, взять вороватого отставника за жопу и хорошенько тряхануть. Все деньги отбирать не следует – иначе тот озлобится и донесёт, а половину – это будет по-честному… ну, или по справедливости.  А когда денежки будут получены, пересчитаны… они, денежки, как известно, счёт лю-юбят… пересчитаны и спрятаны в надёжном местечке, например, зарыты где-нибудь на опушке того же лесочка или зашиты в матрац… тогда можно и съездить – хоть на Кавказ, хоть на Урал.

Но подчинённые предполагают, а командиры располагают. Вторая новость оказалась не хорошей, не плохой и не «очень плохой» – она оказалась кошмарной и даже хуже, намного хуже. Времени на «определённые шаги» проводнику не дали. Не дали и честно заслуженного выходного – ни ему, ни собаке. В кабинете начальника областного управления, куда он прибыл для доклада о результатах собачьих тестов, полковник вполуха выслушал, кивнул и отдал новый приказ: его в довесок к Алмазу командируют в Кавказские горы и предгорья. Ни о какой экскурсии и тем более курорте речи быть не может – предстоит серьёзная и ответственная работа. На сборы – час. Отдохнёте в поезде. Выполняйте.

Там, в предгорьях, где гордые и свободолюбивые ичкеры напохищали десятки мирных граждан, попрятали их в пещерах и нашпиговали подходы минами, Алмаз показал себя с самой лучшей стороны. И проводник от него не отставал. Без малого год собака находила и спасала похищенных мужчин, женщин и детей, разыскивала взрывчатку, оружие, наркотики и прочее. Их, собаку и её проводника, хвалили, награждали и фотографировали, о них писали в газетах. И к возвращению на собачьем ошейнике и проводниковом мундире висели медали, а на плечах проводника появились ещё и почти офицерские погоны.

Новенькие погоны с двумя серебристыми звёздочками новоявленному прапорщику вручал заместитель министра внутренних дел, на выходе из актового зала поджидала телевизионная бригада. Герой улыбался, говорил положенные слова, пожимал чьи-то руки, позволял желающим пожать собачью лапу и думал об одном: поскорей бы добраться до прапорщика отставного…

«И что толку мне с этого героизма?.. – уже назавтра после триумфального возвращения думал бывший простой сержант, он же заурядный проводник служебной собаки, а ныне старший инспектор-кинолог, – Жил, не тужил, служил помаленьку, Алмаза водил куда скажут… А теперь, блин…»

А теперь он, согласно утверждённому специальным приказом перечню служебных обязанностей, должен… чего только он не должен!..  Во-первых, непосредственно организовывать, обеспечивать и контролировать выполнение множество всякого разного; во-вторых, постоянно изучать и принимать кучу каких-то мер; в-третьих, ежедневно вести учёт абсолютно всего и что-то там непрерывно совершенствовать; в-четвёртых, выезжать, участвовать, принимать и оказывать…

Когда проводивший вводный инструктаж с новым старшим инспектором майор дошёл до слов: «Следит, подбирает, обобщает и исполняет…» Шамиль пожалел о невозможности сию секунду содрать с себя беспросветные погоны, а заодно уж и заново родиться на свет божий.

Впрочем, один плюс в новой должности всё-таки был: теперь он, при всей занятости и ответственности, мог, ни перед кем не отчитываясь, полноправно распоряжаться несколькими транспортными средствами, чем тут же не преминул воспользоваться. Кликнул собаку, оседлал мотоцикл и поехал к отставнику-ворюге, по совместительству валютному разбойнику, прохиндею и дрессировщику диких енотов.

Ехал, не имея иного плана, кроме твёрдого намерения взять-таки наконец пройдоху за заднее место, сказать пару ласковых, призвать к ответу и так далее… а в итоге сидел и страдал на крылечке явно и давно нежилого дома. Сидел, страдал и плакал, чувствуя себя несправедливо и жестоко обиженным, обманутым и ограбленным. Страдал и горько плакал по рухнувшим мечтам, по уплывшим, фактически украденным у него денежкам, понимая: ничего и никогда уже не вернуть. Он плакал, не стесняясь слёз – ведь их не видел никто, даже сидящий в мотоциклетной коляске Алмаз. Он-то, очень может быть, и видел, да вида не подавал, ведь собаки – не люди.

Собаки – не люди. Окажись на Алмазовом месте десять… да что там десять – сто человек, и девяносто девять из них, независимо от пола и возраста, ни за что не упустили бы возможности лживо посочувствовать, а заодно и позлорадствовать.

«Плачешь?.. – лицемерно вздохнув, положил бы такой псевдо-доброхот руку на вздрагивающее от рыданий плечо с новеньким погоном, – А кто виноват?.. Кто тебя обидел? Уж не сам ли ты себя?.. Кто нарушил все писаные и неписаные приказы и наставления?

Как там сказано, в одном из пунктиков, а?.. «Кинолог должен обращать внимание на демаскирующие признаки, как-то: свежая вскопка, разрыхление, бугры и холмики, излишняя захламлённость, завалы мусора и тому подобное…» Да-а, ты обратил, а как же!.. Твои… хорошо, не твои, а енотовы какашки – разве не есть это самое «тому подобное»? 
 
А дальше – как там идёт, в наставлении?..  Все подозрительные места – что?.. Правильно, «…вскрываются, проверяются, повторно обследуются с помощью собаки…» И ещё кое-что должен кинолог: «…умело управлять собакой, постоянно контролировать её работу, своевременно оказывать ей необходимую помощь…» А ты – умело управлял?.. оказал ты помощь Алмазу, нашедшему кучу говна с кучей денег внутри?.. Не-ет, милок, не оказал. Ты его, напротив, удержал, тем самым совершив служебный проступок, а если уж быть честным до конца – не проступок, а самое настоящее преступление… Долларов захотелось, да?.. Понимаю, понимаю…»

«Ну и что?!..  – мысленно возразил Шамиль, – Они же всё равно уже украдены, списаны, так сказать… Там у этих казино и банкиров всё застраховано!.. Им эти сто тысяч баксов – тьфу, плюнуть и растереть, а мне… Я б тогда уволился, в Бугульму вернулся, Карине предложение сделал, своё дело завёл… А теперь меня самого обокрали, и не будет ни дела, ни Карины, ни Бугульмы. Эх…»

Он сидел на крылечке и плакал. Мужчинам плакать не к лицу, это так, но сейчас старший инспектор ощущал себя не взрослым мужчиной, героем и борцом с нарушителями закона, а незаслуженно обиженным мальчиком. Слёз его никто не видел, и сочувствовать было некому.

Глава четвёртая. Археологи тоже плачут

– Да, Шама, не повезло тебе, согласен.

Эти слова сказал родной дядюшка горемычного кинолога. Пожалуй, он один мог стать исключением из теоретической сотни – тем, кто не стал бы издеваться и насмехаться, а проявил искреннее сочувствие.

– Да-а, бывает… – дослушав горькую исповедь обиженного злым роком племянника, продолжил дядя, – Между нами говоря, я на твоём месте тоже положил бы на все приказы с наставлениями, и правильно бы сделал. Сотни тысяч долларов на дороге валяются далеко не каждый день… А вот насчёт «обокрали» – извини, но тут ты, по-моему, неправ.

– Как это – неправ?!.. – возмутился Шамиль, – Он же, гад…

– Он, вполне допускаю, гад, спорить не буду. Я прапора того, вообще-то, и в глаза не видел ни разу, следовательно, о его человеческих качествах судить не вправе. Но если взглянуть на твой рассказ с другой стороны…

– Зачем с другой?

– Молодой ты ещё совсем, многого не понимаешь. Ты судишь, глядя исключительно со своей колокольни… Обокрали… Ну прикинь, как он мог тебя обокрасть, если понятия не имел о твоих претензиях на долю им же свистнутой валюты? Он ведь ни про Алмазову находку, ни о чём прочем и не догадывался, так?

– Ну, так…

– А раз так, то и не переживай по-пустому. Никто у тебя ничего не крал. А коли уж наш разговор пошёл о воровстве, я тебе сейчас кое-что расскажу…

Разговор шёл в дядином доме – солидном особняке на окраине большого приморского города. Директору главного краевого музея, крупному учёному и заслуженному человеку, и жильё полагается престижное, соответствующее. Дом – старинный, двухэтажный, с обширным садом – соответствовал.
………..
Со дня, когда новоназначенный прапорщик клял судьбу и ронял слёзы на чужом крылечке, минули годы. Погоны поистёрлись, верный Алмаз состарился и вышел на собачью пенсию, начальство сменилось, геройство забылось, а служба осточертела.

В родном городе несостоявшаяся невеста Карина вышла замуж и успела стать мамой, старшие братья обзавелись своими фирмами и звали в компаньоны; просили вернуться и мать с отцом. Поехать туда и тоже заняться серьёзным делом не позволяла гордость, да и учиться бизнесу с нуля – отнюдь не просто. Тем не менее жизненные перемены назрели.

«Ну сколько можно заниматься этой бесконечной беготнёй? – думал Шамиль, наблюдая за игрой своего нового любимца, – Собаку на след поставил, она знай себе несётся сломя голову, и ты за ней, сам как та же собака… И с подчинёнными то же самое: их озадачил, они своих собачек спустили и побежали-побежали… Надоело!.. Дождусь окончания контракта, а новый подписывать не буду. Пойду-ка я, пожалуй, в электрики. Или в электромонтёры – какая, в сущности, разница… Платить обещают неплохо, учёба нетрудная, да и работа будет – не вспотеешь… Алика выучу трюки разные выделывать, глядишь, и с ним чего-ничего накапает – в рекламе сниматься его пристрою или в цирк какой-нибудь…»

«Алмазиком», или ласково «Аликом», кинолог назвал малюсенького зверька, взятого на попечение от скуки и из жалости. В семье, приютившей вышедшего на пенсию героического разыскного пса Алмаза, любили и других животных. Среди прочих кошек и собачек здесь разводили белых крыс, декоративных кроликов, черепашек, попугайчиков и даже хорьков. Одного детёныша из нового выводка этих милых существ и предложили Шамилю. Он выбрал самого маленького, а хозяйка покачала головой: «Бери другого, побольше. Не жилец этот малыш – глянь, он и сосать толком не может…»

Прапорщик совета не послушал и выкормил-таки крошечного хорёнка, а теперь понемногу дрессировал. Обучал карабкаться по канату, находить дорогу в запутанном лабиринте из пластиковых труб, ориентируясь на ультразвуковой свисток, а ещё – по собачьей команде «Фас!» ловить в прыжке зубами игрушечный мячик.

Время шло, служить оставалось считанные месяцы. Братья в очередной раз предложили вернуться на родину и, получив очередной отказ, обозвали бестолочью и дармоедом.

А тут и дядя объявился, со своим, совсем другим предложением, не требующим ни учёбы, ни особых усилий.

Среди всей родни по материнской линии дядя Равшан выделялся, подобно утёсу посреди речной глади: во-первых – единственный мужчина, а во-вторых – намного старше обеих сестёр. Объяснялась разница в возрасте маминых детей просто: овдовев в двадцать лет, повторно она вышла замуж лишь в тридцать шесть. Вот и вышло, что младшему сыну своей младшей сестры дядюшка годился скорее в дедушки. Виделись они редко, тем не менее их связывала давняя не то дружба, не то какое-то родство душ. Мамин брат сам жил отшельником и к замкнутому мальчику относился уважительно, с наставлениями не лез, учить жизни по мелочам не пытался. Своих детей у историка не было – возможно, этим всё и объяснялось.
……….
Директор музея налил племяннику ещё чаю, себе подлил коньяка.

– Ты, надеюсь, слыхал о «проклятии Тимура»?.. Слыхал, разумеется… кто ж о нём не слыхал… А твой дед и мой отец стал первым, кого оно затронуло всерьёз.

Папа был одним из помощников знаменитого Михаила Герасимова, о нём тебе в школе должны были рассказывать… Рассказывали?

 – Это который лепил бюсты вымерших древних людей?.. Мальчик-неандерталец и разные прочие троглодиты?

– Ну да, тот самый. Его реконструкции внешности по черепам всему миру известны. Он… то есть папа, а не Герасимов, всего год назад окончил истфак Казанского университета и нанялся к нему, то есть Герасимову, рабочим в экспедицию. Деньжат надеялся подзаработать – там, на раскопках всяких, платили очень даже прилично. А он только что женился, жена – студентка, ребёнок наметился… зарплата у аспиранта – сущие слёзы, вот и рад был каждой копейке.

Заколачивать позарез нужные молодой семье бабки предстояло в Узбекистане. Здесь, в самаркандском мавзолее Гур Эмир, маститый археолог задумал вскрыть гробницу Амир Тимура, одного из величайших полководцев и правителей всех времён и народов. Залезть в гроб решили двадцатого июня тысяча девятьсот сорок первого года.

Вообще-то рыться в могилах простым смертным не дозволяется, исключение иногда делают только для археологов. Усыпальница Тамерлана, он же Темучин, он же Темир – имён великий полководец и правитель имел много – оставалась неприкосновенной до неприличия долго, и лишь по специальному приказу самого Сталина гробокопателям наконец удалось сунуть в неё свои любопытные носы. Организовали экспедицию, приехали в Самарканд и едва не были растерзаны толпой местных жителей – те готовы были костьми лечь, лишь бы не допустить поругания святыни.

Мавзолей Тимур в своё время строил для себя лично, но уже в древности с квартирным вопросом имелась напряжёнка, в том числе для покойников, и со временем в усыпальницу набилось аж десять мертвецов. Здесь разместились двое сыновей великого завоевателя, по паре внуков и внучатых племянников, учителя и даже некий якобы потомок самого пророка Мухаммада. У них у всех были саркофаги попроще, мраморные, а главный, Тамерланов – из тёмно-зелёного нефрита, с вырезанными по всем граням орнаментами и изречениями из Корана.

Наши любопытствующие хорошенько очистили верхнюю плиту от вековых наслоений, и их взорам предстали узоры причудливо переплетённых древних букв.  Дураку понятно: что-то написано, но что именно?..

Смотрители мавзолея помогать и читать отказались наотрез, не побоявшись даже угроз всесильных энкавэдэшников. А прочесть-то хочется!..  Пришлось отрядить гонцов, и срочно доставленный специальным самолётом из Бухары полиглот-арабист нараспев произнёс: «Хузуруму бозан херкес айси секесек ве олесек…» Помолчал минуту, молитвенно сложил руки и перевёл: «Всякого, нарушившего мой покой, постигнут страдания и смерть».

– Ух ты!.. – не удержался от комментария Шамиль, – Типа «Не влезай, убьёт!» Лично я бы ни за что туда не полез!..

– Впечатляет, ага… Вот многие годы никто и не лазил, и может быть, как раз из-за этой страшной надписи. «Страдания и смерть», ни больше ни меньше… Не один год понадобился мастерам пятнадцатого века, чтобы высечь арабскую вязь на камне, по твёрдости превосходящем гранит.

Руководитель экспедиции прекрасно понял смысл древней угрозы. Они не были глупцами – ни сам московский археолог-антрополог, ни его местные прихвостни. Поэтому не стали сами, своими руками сдвигать с места пролежавшую нетронутой пять с половиной веков монолитную плиту: ведь под ней могла скрываться ёмкость, наполненная смертельным ядом…

Тяжёлую и крайне ответственную работу поручили самым молодым и самым сильным – татарину Ильдазару Хантемирову и русскому Петру Лукину. Те прониклись оказанным доверием и взялись за дело с комсомольским задором. Вдвоём дружно крякнули, разом налегли на два лома, общими усилиями сдвинули тяжёлую плиту и первыми почувствовали странный запах, схожий одновременно со сладостью аромата роз и чесночной горечью.

Они не умерли – ни русский, ни татарин. Тогда не умерли. А через два дня, двадцать второго июня, все репродукторы огромной страны одновременно прохрипели страшное слово «война».

И уже двадцать четвёртого Пётр с Ильдазаром получили повестки, надели солдатские шинели и ушли на фронт, где оба погибли в первом же бою, только Хантемиров под Витебском, а Лукин под Львовом. Ну а Герасимов остался жив, и его местные соратники тоже… тогда остались… но и сам трупный портретист, и его приспешники скончались, едва перевалив за шестьдесят лет.

– Неужели из-за тех раскопок?

– Вот-вот… И меня, дорогой племянничек, с некоторых пор не оставляет мысль: «А не Тимурово ли проклятие в конце концов настигло осквернителей могил?..» Ведь ни один из них не дожил и до возраста, когда не стало самого величайшего...

Конечно же, мне никогда не узнать об отцовском участии в грандиозном святотатстве, если бы не мамины рассказы. Она, вполне возможно, ожидала от сынишки закономерного нигилизма в отношении всей исторической науки с археологией заодно, но эффект вышел прямо противоположным – я, как тебе известно, пошёл по отцовским стопам.

Да, в буквальном смысле по стопам: учился в том же университете на том же факультете, увлёкся арабским языком и санскритом, историей древнего Востока… и, представь себе, тоже умудрился пошарить по могилкам… Вот с этого момента и начнётся самое главное.

Ты говоришь, обокрали тебя… Эх, Шамиль, что ты в этом понимаешь!.. Вот дядю твоего, то бишь меня – действительно обокрали, да как!.. Во сне не приснится!

Ты пока не женился, и причина лично мне, пожизненному холостяку, совершенно ясна. Есть у тебя одна-единственная любовь, ещё со школы, да?.. Она, Карина?.. Красивая девочка, не спорю… А не ты ли мне рассказывал, как она тебя обзывала?.. «Недомерком» – было такое?.. «Весь ушёл в корешок, и корешок, поди, с вершок…» – тоже было?.. И ты всё-таки на что-то надеялся…
 
Я, скажу тебе честно-откровенно, в юности был такой же глупый, как и ты, даже ещё глупее, потому что и в институте не поумнел.

– И никакой я не глупый!.. Чего ты обзываешься?.. Подумаешь, влюбился человек – сразу глупым стал, да?

– Ну, извини, не принимай всерьёз. Я ничуть не умнее был...  Влюбился, втрескался и голову потерял окончательно. Она на моём факультете училась, и нам с нею выпало вместе поехать в Индию, как бы по обмену опытом молодых учёных и студентов. Шёл шестьдесят второй год, такие контакты недавно вошли в моду, и молодёжь с удовольствием и не без пользы каталась по разным странам. Среди студентов-дипломников провели конкурс, отобрали семерых, и вперёд.

Ребята в основном нормальные были, мозги особо не сушили. А я… А я, видишь ли, тогда думал: ка-ак открою чего-нибудь этакое, ей одной покажу-расскажу, и у неё на меня сразу глаза ка-ак откроются…  Понимаешь, да?.. дурачок, а как же…

И вот этот дурачок, мечтая об аспирантуре и любви, разбирая библиотечные завалы древних рукописных книг и чихая от пыли, выкопал-таки чего-то этакое!..

– Выкопал?.. Клад нашёл?.. Прямо в библиотеке?.. Под полом?

– Скажешь тоже – под полом… Выкопал – это в переносном смысле. Скорее, конечно, вычитал. Студент Хантемиров обнаружил в индийской университетской библиотеке рукопись поэта, астронома и врача Абду аль-фадля Илламеи, в пятнадцатом веке бывшего учителем старшего сына правителя Делийского султаната Алькандар-шаха-лоди.

В том сочинении древний мудрец писал об индийском походе Тамерлана.  Да будет тебе известно: в тысяча триста девяносто восьмом году он предпринял грандиозный набег на Индию. Дели был разграблен и сожжён. Сто тысяч пленных индийских воинов захватчики казнили, а из их голов сложили огромную пирамиду – очень любил Тимур такую архитектуру. Видел картину Верещагина «Апофеоз войны»? Изображённая баталистом пирамида из черепов – не самая большая, в ней, говорят, тысяч тридцать… Делийская была побольше. Так отмечал кровавый царь свои победы.

До сих пор как наяву вижу те письмена и словно слышу голос летописца…

 «…С единственной целью пишу я эти строки – донести до потомков хоть малую толику ужаса, постигшего мою несчастную страну Бхаратварша с приходом хромого чудовища и его несметного войска.

Пишу, не слагая стихов, ибо не лежит душа моя к тому, чтобы сложить поэму о страшных событиях тех далёких лет. Не лежит, поскольку стихи пишутся о счастье, а не о горе. Стихи призваны передавать красоту природы и пение птиц, тихие слова признаний и порывистое биение любящих сердец, в стихах надлежит писать о прекрасных восходах и закатах, о рокоте волн и журчании ручьёв. Но нельзя слагать их о зареве пожаров, реках крови, о воплях невинных жертв и жестоком рёве беспощадных убийц. Нельзя передавать стихами мольбы о пощаде и горький плач матерей, видящих смерть своих детей, клёкот стервятников над горами трупов и смрадную вонь разложения многих тысяч непогребённых мёртвых тел. 

Всё это видел я тогда, и горе пережитого вечно будет жечь моё сердце.

Но не об этом мой рассказ. Не могли бессмертные боги долго взирать на творимые хромым дьяволом злодеяния, и по их воле достойно воздалось омерзительному отродью демона, сошедшего на землю ракшаса, одержимому духом человеконенавистничества. Всего пять раз замёрзли и вновь оттаяли горные реки, и кровожадный хромец отдал свою чёрную душу четырёхрукому Йаме – богу смерти. Пресыщенный невинной кровью демон сгинул навеки. Орудием же для отмщения были избраны два взаимоисключающих начала – любовь и ненависть.

Огромная армия Железного Хромца была разделена им на три равные части. Центральную вёл он сам, две других возглавляли его зять Сулейман-шах Бохадур и племянник Махмуд-хан Чагатаид. Последний шёл со своим войском через горный Кашмир, а главным городом этого края был в ту пору Саринагар.

Обороняли Саринагарскую крепость более десяти тысяч храбрых, хорошо вооружённых воинов. Противников было намного больше, однако защитникам помогали высокие стены и глубокие рвы, запасов оружия и продовольствия хватило бы на многие месяцы. Осада началась в конце осени и не могла продлиться долго: ведь зима в горах сурова, наступающий враг был вынужден страдать от дождей и снега, ветров и холода под открытым небом, тогда как гарнизон ни в чём не знал недостатка.

Но несколько самых богатых купцов и вельмож свершили гнусное предательство. Эти мерзавцы договорились с врагом сдать крепость без боя, за что всем защитникам были обещаны жизнь и свобода. Однако напрасно полагались изменники на слово завоевателя – сдавшихся воинов разоружили, связали по четверо и увели в горы, где с наступлением ночи перебили, сбросив их тела в узкое ущелье и завалив камнями.

Горожанам же сообщили, будто их сыновья, мужья и отцы отправлены на строительство мостов через Инд и Ганг. И всю зиму обманутые люди посылали пленным провизию, достававшуюся вероломным негодяям. Обман раскрылся лишь весной, когда талые воды вынесли в реку Рави множество разлагающихся трупов.

В Саринагаре кочевники оставили семь сотен солдат, сделав город временным станом. Здесь размещались запасы продовольствия и другого имущества для огромной армии на весь обратный путь. Здесь надлежало выполнить и одно весьма деликатное поручение властителя – изготовить необычайно роскошные и дорогие свадебные украшения для его будущей самой младшей и самой любимой жены Таваккуль Малик-ханим.

Подобия эскизов потребных ему изделий хромой сластолюбец рисовал собственноручно. Были среди них вплетаемые в косы дамини и полумесяц чанду, ленты-цепочки матхапатти и налобная тика, подвески джумар и, разумеется, хаара – дивное ожерелье из множества жемчужин, сапфиров, рубинов и изумрудов.

Лучшие золотых дел мастера сутками напролёт трудились, подбирали, гранили и скрепляли золотыми пластинками драгоценные камни. Заказ «величайшего», как называли главного злодея его подчинённые, был выполнен в срок – к приезду тирана. Тогда-то и произошло событие, послужившее началом конца злейшего и жесточайшего человека в истории.

Завоеватель осмотрел украшения, остался доволен. Он уже готовился отойти ко сну, когда стражники ввели в его покои небогато одетого юношу с окровавленным лицом.

– Вот, о величайший, взгляни, – с глубоким поклоном доложил юз-баши, командир дежурной сотни, – Это – вор, посмевший посягнуть на твоё достояние.

– Разве вам неизвестно, как следует поступать с ворами?.. Или в темницах не осталось места, а секиры палачей затупились?.. Зачем мне глядеть на этого несчастного?.. Отрубите ему голову, а поймавшего – наградите.

– Видишь ли, величайший, его никто не ловил.

– Вот как?.. – поднял правую бровь великий деспот, – Почему же тогда вы называете его вором?

– Он признался сам.

– Вот как?.. Сам признался… Глупец!.. Неужели ему неизвестно, как я поступаю с ворами?.. А что именно он у меня украл?

– Он – один из мастеров, делавших ожерелье для твоей несравненной жены, и украл он лучшие, самые крупные жемчужины и драгоценные камни.

– Неправда! – воскликнул юноша, – Не самые крупные, и на качестве твоего хаара, господин, это никак не сказалось!..

Стражник поднял плеть, но Тамерлан повелительным жестом остановил его.

– Вот как?.. Совсем не сказалось? И ты настолько уверен в этом, что смеешь возвышать свой ничтожный голос при мне?.. Может быть, тебе неизвестно, кто я такой?.. Отвечай, не бойся. Здесь тебя бить не будут.

– Да, господин…

– Величайший!.. – ткнул арестанта ножнами меча стоящий за его спиною воин, и тот, запнувшись, исправился.

– Да, величайший, я знаю, кто ты такой. И тем не менее я говорю правду. Для твоего подарка нам велели отбирать жемчуга и камни не меньше ногтя большого пальца годовалого младенца. А взятые мной для моего дара моей невесте под этот размер не подходят.

– Ах, вот как?.. – теперь Тимур поднял обе брови, что служило признаком чрезвычайного удивления, – Ты воровал мои камни и золото, чтобы сделать подарок своей невесте?.. А до этого, видимо, воровал их у других заказчиков?

Мастер гордо вскинул голову и отчеканил:

– Я никогда в жизни не украл ни у кого ни крошки камня, ни пылинки золота!

– Почему же ты решил сделать исключение для меня?

– Меня всё равно казнят, поэтому скажу тебе правду: взяв твои камни и золото, я ничего не украл, ибо всё это уже украдено тобою у моего народа!

– Вот как… Что ж, в смелости тебе не откажешь… хотя ты неправ – я у твоего народа ничего не воровал. И мои храбрые нукеры ничего не воровали у твоих соплеменников. Вор похищает тайком либо отбирает грабежом, а воин добывает трофеи в честном бою. Твой народ слаб, и потому все его ценности теперь мои. Тебя казнят не за твои слова, а за твоё воровство… Но я не могу понять одного: почему ты сознался?.. Ведь ты мог, никому ни слова не говоря, унести всё взятое тобою и остаться безнаказанным?

– Я не хочу ничего уносить.

Царь вопросительно взглянул на командира стражи, тот положил на низкий столик тряпичный узелок и развернул. Комнату озарило разноцветное сверкание. Хромой владыка брезгливо приподнял украшение и швырнул обратно. 

– Что значит – не хочешь уносить?.. Не понимаю тебя. Ты раздумал воровать?

– Я не считаю себя вором. Я просто сделал то, что хотел сделать. Изготовленные для тебя вещи намного богаче, в них сотни великолепных алмазов, изумрудов, рубинов, сапфиров и жемчужин, но моё хаара – красивее, ибо в него я вложил всю свою любовь к самой прекрасной, самой лучшей девушке на свете!.. Жемчуг в нём сияет белизной её зубов, изумруды мерцают зеленью её глаз, рубины пылают свежестью её алых губ!..

– Да ты заговорил как поэт!.. Но я не верю твоим словам, будь ты поэт, ювелир или вор. На свете есть лишь одна женщина, чьи зубы блеском равны жемчугу, глаза – изумруды, а губы – рубин, и эта женщина – моя Таваккуль!

– Я никогда не видел твоей невесты, но могу поклясться: мои слова – чистая правда.

– Может быть, может быть… глаза влюблённого имеют особое устройство… Тогда я тем более тебя не понимаю!.. Зачем ты сознался в преступлении?..  Тебя ждёт такая красивая девушка, а ты добровольно идёшь на казнь?.. Почему?

Мастер опустил голову, по щекам его потекли слёзы.

– Потому что она больше не ждёт меня.

– Ах, вот в чём дело… Она не хочет быть твоею… передумала. Бывает…  И ты от горя решил…

– Нет, всё совсем не так!.. Она не передумала, мы поклялись всегда быть вместе, но случилась беда. В город пришли твои воины, их главный начальник сегодня увидел мою Рашми, её схватили и увели к нему. А она гордая, она сильная, моя Рашмаджани. Она не станет его рабыней и наложницей – скорее умрёт. Поэтому нам уже никогда не увидеться с нею, и поэтому мне больше незачем жить. Вот почему я здесь.

Тимур снова взял со стола ожерелье, полюбовался и протянул юноше.

– Возьми. Тебя не казнят… сегодня.

И обратился к начальнику караула:

– Юз-баши, если я не ошибаюсь, твоё имя – Сиддик-барлас?

– Точно так, величайший!

– Ступай к Махмуд-Чагатаиду, передай: я сию минуту хочу видеть его. Сию минуту!


Наместник Саринагара не мог не подчиниться воле всесильного дяди. Невесту мастера-ювелира отняли у него и…

О, как бы мне хотелось завершить сей рассказ словами: «И смягчилось железное сердце тирана, и по его воле влюблённые соединились, и им разрешили уйти домой, и богами была им дарована долгая счастливая жизнь…»

Увы, на деле всё произошло совсем не так. Да, невесту отняли у сатрапа и отдали влюблённому юноше, но лишь на одну ночь. Он смог подарить любимой и своё чудесное ожерелье, и всю силу своей страсти, и всю нежность своего страдающего сердца, и любимая смогла достойно ответить ему.

А с первыми лучами зари в дверь царской опочивальни, где они стали мужем и женой, постучали. Три тяжёлых удара означали: время любви прошло, для одного из них настало время смерти. Услыхав их, мужчина взял кубок, поставленный возле ложа любви царскою рукой. Кубок царь сам наполнил вином и на глазах мастера высыпал в него серый порошок из своего медальона.

– Знаешь, что это?..

– Яд?

– Ты догадлив, мастер. Я всегда ношу его с собой – ведь в битвах бывает всякое, и если враги когда-нибудь осилят мою армию, меня им живым не взять. Я сказал: тебя не казнят. Но и пути отсюда у тебя не будет.

– А она?.. Её отпустят?

– Да. Её отпустят, и пусть сама определяет свою дальнейшую судьбу.

Разумеется, хромой зверь солгал. Красавицу он собирался вернуть племяннику. Но она определила свою судьбу сама: как только её возлюбленный, отпив половину отравленного вина, пал бездыханным, подхватила выпавший из его руки кубок и допила до дна.

Их похоронили вместе, и на гранитной плите, скрывшей тела влюблённых, царь повелел выбить слова: «Здесь покоится любовь, победившая смерть». А на груди юной женщины сияло и переливалось хаара – жемчуга, словно её зубы, изумруды, подобные глазам, и рубины – будто губы…

Любовь, победившая смерть – таким виделось богам первое слагаемое двуединого орудия возмездия. За нею пришёл черёд ненависти.

Упомянутый мною Махмуд-хан Чагатаид, младший племянник Тамерлана и один из самых умелых его военачальников, не забыл нанесённого ему оскорбления. Не забыл и не простил.

Дядя поручил хану подготовить все необходимые припасы для следующего, китайского похода великой армии – лошадей и вооружение, провиант и осадные орудия, одежду и утварь. Хан успешно справился с задачей, и спустя четыре года после покорения Бхаратварши громадное войско двинулось на Китай.

Среди многих нужных на войне вещей не последнюю роль играет и тёплая одежда. В ней нуждаются не только рядовые нукеры, но и сам властелин мира. Он был уже немолод и подвержен свойственным возрасту недугам, особенно досаждала хромому покалеченная в одном из сражений правая нога – в зимние холода боль в колене становилась невыносимой. На привалах в его шатре жарко пылал очаг, а верхом на коне костра рядом не разведёшь… Спасали тирана от мучений лишь специально сшитые из овчины чулки, их он всегда имел при себе.

В преддверии очередной зимней кампании Махмуд-хан доставил дяде в подарок пару отлично выделанных, мягчайших и тёплых чулок из кашмирской каракульчи – белоснежного меха новорождённых ягнят. Упакованы они были также особенно – в пергаментный конверт, обшитый золотой нитью.

Войско выступило в поход, вторглось в Китай. Снова рушились стены крепостей, снова горели дома, гибли люди, и снова путь великой армии отмечался пирамидами отрубленных голов.

Пришла зима, а с нею и боль в хромой ноге. На очередном привале царь разорвал пергамент, надел подаренный чулок, порадовался исходящему от него теплу, по-молодецки легко взлетел в седло и целый день без устали скакал во главе армии. Но соскочить с коня самостоятельно он уже не смог – всё тело словно горело в огне, руки и ноги отяжелели. Царский лекарь сделал кровопускание, поднёс горячего вина… никакие лекарства не помогли. Силы покинули «величайшего», разум его помутился, и через два дня гонцы понесли по миру весть: железного хромца не стало.

Так ненависть встала рядом с любовью и нанесла свой неотвратимый удар. Так постигла божья кара самого злобного из жесточайших тиранов рода человеческого.

Мало кому было известно: обе женщины, выделывавшие каракульчу и шившие драгоценные чулки, умерли от непонятной болезни, названной «овечьей горячкой». 

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром… – прервал Шамиль дядюшкин рассказ, – Это что же получается: тот племянничек каким-то образом отравил самого Тимура?!.. А разве тогда были такие яды?

– Знаешь, разные яды бывали всегда… я этим вопросом специально не занимался, но, как мне кажется, более вероятно не отравление, а скорее инфекция, например, та же туляремия… бывает ещё какая-то злокачественная овечья лихорадка...  По словам Абду аль-фадля, Тимур умер очень быстро, но что произошло на самом деле, никто доподлинно не знает. Возможно, яд скрывался не в чулке, а в вине, ведь великий завоеватель отнюдь не чурался зелёного змия и пил весьма изрядно… возможно, никакого злого умысла и не было – простудился, воспаление лёгких, и сушите доски. Ты ж не забывай, ему почти семьдесят стукнуло, в то время это как сейчас все сто... Дальше рассказывать?

– Конечно! Ты же до своего воровства так и не дошёл!

– Не моего, а у меня. Слушай.

…Наши ребятки, как я уже говорил, особым рвением не отличались. В те годы Индия, даже её столица, понятно, была не Европой и уж далеко не Америкой, однако и там жизненных радостей молодым бездельникам хватало выше крыши. Один я, как последний болван, глотал вековую пыль в библиотеке…

– Но зато ты нашёл эту книгу!.. Такие факты открыл!..

– Открыл, да… Вообще-то, на открытие это сначала совсем не походило. Подумаешь, раскопал очередные бредни очередного басноплёта… Но дуракам везёт, повезло и мне. Вышло почти невероятное стечение обстоятельств – в университете училась одна девушка, родом как раз из того самого Саринагара… то есть тогда, как и сейчас, он назывался уже Шринагар.

– И ты за ней приударил?

– Да брось… не забывай – моё сердце всецело принадлежало Ларисе. Они, кстати, были довольно дружны, моя Лара… я почему-то уже считал её «своей»… и эта Свапнила, Свапи.

…Я, как все влюблённые, малость свихнулся и готов был днями напролёт, ибо ночи пока оставались недоступными, пудрить Ларке мозги всеми способами. И о старинной сказке, естественно, рассказал. А она, в свою очередь, поделилась с подружкой.

Представь себе моё изумление, когда индийская барышня заявляет: «У нас в Шринагаре на кладбище Хан-Маслим есть такое захоронение!» Я, признаться, поначалу не поверил – она, эта девушка, говорила, будто в том же захолустье похоронен и сам Иисус Христос*. Но Свапи готова была поклясться чем угодно, и мы организовали свою типа экспедицию.  Самим нам, бесправным пятикурсникам, такое ни в жизнь бы не потянуть, помог наш руководитель.

Этот молодчик отчего-то сразу проникся идеей махнуть туда, в Кашмир, поработать, как принято говорить у историков, «на земле». Я-то, дурень, и не понял, в чём его интерес… потом дошло, да поздновато. Он, кандидат наук Владлен Князев, для нас был ну прям свой в доску, просил звать «Владиком» и лез во все дырки. Ходил с ребятами по барам, с девчонками по киношкам, базарам и так далее… по-видимому, стучал в «контору», как тогда называли кагэбэ, но это недоказуемо, да и ненаказуемо – органам в каждой загрангруппе полагалось иметь стукача.

Как мы в те края добирались – отдельная песня. Поехали вчетвером – я, Ларка, Владик и Свапи. Самолёт – не по карману, дороги в Индии и нынче не ахти, а в те годы… Добрались, убедились: да, есть-таки вросшая в землю жутко старая плита с до блеска отполированной надписью. И написано на древнеарабском именно так «Здесь покоится любовь, победившая смерть». С ума сойти!.. А отполирована плита по самой банальной причине: припасть к ней считается у местных молодожёнов примерно тем же, что у наших возложить букет к памятнику Ленину – на счастье, так сказать, и долгие годы.

Плита – хорошо, надпись – отлично, а в могилу – как влезешь?.. Город по местным меркам не слишком-то и большой, население всего около миллиона человек, но просто так взять лопаты и разрыть гробницу нигде в мире никто не позволит, а уж такую, куда ежедневно приходят толпы женихов с невестами – нечего и думать.

Решить неразрешимую задачу помогла Свапнила, с виду простая студентка, а на деле – дочка не самого мелкого тамошнего чиновника. Советско-индийская дружба в шестидесятых развивалась по всем направлениям, и московским археологам при содействии местного бизнеса в рекордно короткий срок дали зелёный свет. Насчёт Москвы врать не пришлось: мы прилетели в Индию из столицы Страны Советов, ибо из Казани в Дели самолёты не летали. Срок вышел действительно рекордный: если тому же Герасимову при всех его регалиях пришлось ждать сталинского соизволения больше года, то нам – всего ничего. Не прошло и недели, как участок старинного кладбища обнесли забором, я взялся за кайло и повторил отцовский подвиг – сдвинул и приподнял могильную плиту, пролежавшую пять с половиной веков.

Так и было сделано то порядком нашумевшее открытие. Скелеты – а в могиле действительно лежали двое, мужчина и женщина – истлели практически полностью, кости при попытке вынуть да разглядеть поподробнее рассыпались в прах. Оно и немудрено – влюблённых, в отличие от их убийцы Тимура, никто не бальзамировал… ну, а ожерелье… ожерелье сохранилось отлично. Жемчуг, естественно, потемнел, а всё остальное, когда смахнули грязь, смотрелось как новенькое.

– Ух ты…

– Ага, ух… Но не я.

– Что значит – не ты?

– То и значит, Шамилёк. Ты спрашивал о воровстве?.. Вот сейчас я к нему и перейду, – историк потёр левую половину груди, вздохнул, – Выпьешь?

– Спасибо, дядь Рава, я не пью.

– Да ну?.. Совсем?.. Молодец.

– Я лучше ещё чаю, и с лукумками, если можно.

– Конечно, – дядюшка заварил свежий чай, выложил сладости, посмотрел на свет сквозь свой бокал, – Перейдём к главному…

– Может, и тебе не надо?.. У тебя же сердце?..

– Сердце у всех есть… А коньяк помогает – сосудики расширяются. Да, так вот…

…Вытащил я эти бусы, отряхнул и был здорово разочарован. Нет, золото выглядело как обычное золото, потёр – заблестело. И камушки, красненькие и зелёненькие, тоже. Весь вид портили серые шарики.  Жемчуг, в отличие от всех прочих драгоценных камней, от времени и контакта с землёй и мертвечиной тускнеет. Не зря его рекомендуют носить молодым, красивым и желательно живым женщинам.
 
Вернуть блеск довольно непросто. В древней Индии потемневшие жемчужины давали склевать петуху, лучше всего красному или разноцветному. Скормят, запрут в клетку понадёжнее, чтоб какашки держать под контролем, а через две недели бедную птичку зарежут, скушают, камушки отмоют – и снова на шею.

Нечто сходное хотели проделать и с моей находкой, благо кур и петухов там было немерено, как и среди их владельцев – желающих поучаствовать в реставрации и таким манером прославиться. Но петуха как такового – мало. Требуется предварительно разобрать украшение, потом восстанавливать… Морока приличная, и мастера ещё найти надо, и хотелось бы почестнее… Поэтому поступили проще – положили в морскую воду на месяц, и все дела. Жемчуг ожил, блеск вернулся. Это что касается хаара. Но главное, как ты уже должен догадаться, не в нём, а в краже.

– Так его украли, что ли?.. Ожерелье кто-то стащил?

– О, если бы так!.. Нет, Шама, стащили не ожерелье. К моменту, когда я в паре с Сидом… Сидхартхой, крепким местным пареньком, влез в могилу влюблённого ювелира и его избранницы, там от репортёров и прочей публики уже не яблоку, а просяному зёрнышку некуда было упасть. Обставили наши раскопки с размахом, и шоу вышло неплохое.

А я, как неоднократно говорил, вёл себя абсолютно по-дурацки. Не понял?.. Объясняю. На раскопках – кто, по-твоему, главный?..

– Археолог, кто ж ещё…

– Ага, археолог, и никто иной. Тут ты, безусловно, прав, но есть некоторые нюансы. Роль археолога, даже двух, в том шоу досталась отнюдь не мне, болвану с ломом и лопатой.

Понял?.. Нет ещё?.. Объясняю дальше: в Индии, Мексике, Бразилии и Южной Африке с Египтом заодно археологи сами ничего не роют и не копают. Копают рабочие. А археологу полагается созерцать и направлять ход работ.

Вот этим – созерцанием и направлением – и занимался наш славный кандидат наук Владик Князев. Если быть уж совсем точным, то созерцали и руководили они вдвоём – будущие муж и жена Князевы, Владлен и Лариса.

– Муж?.. Жена?.. Твоя Лариса – его жена?!..

– Ага. Понял теперь, что у меня там украли?.. Я, весь в пыли и мыле, крутился и вертелся, то бегом, то скачками, а он времени даром не терял. Я носился от муниципалитета к мэрии и обратно, с кем-то договаривался сам, с кем-то через посредников – саму Свапку и её папку, расчищал площадку, грузил штакетник и мостил забор, покупал инструменты, красные ленты и гвозди, обсуждал с Сидом план работ и так далее. А он появлялся, когда всё было уже решено, и с умным видом подписывал составленные мной договоры. Мне некогда было помыться, побриться и переодеться, а он ходил в отутюженном костюмчике, начищенных туфлях, при галстуке и белой шляпе. Пижон даже тросточку для понта носил, лакированную.

По итогу на телеэкранах вышла такая картина: какой-то зачуханный потный рабочий лезет в могилу, вытаскивает какую-то грязную хреновину, отряхивает, обтирает своим замызганным носовым платком и отдаёт её, уже заблестевшую, кому?.. правильно, археологу Князеву и его будущей жене, нашедшей в библиотеке и расшифровавшей древние письмена…

– Постой, но ведь в библиотеке работала не она, а ты?

– Да, работал я. И рукопись нашёл я, и разобрал древние каракули тоже я. А формуляр для выдачи из архива и исследования той самой книги оказался выписанным на её имя, а не на моё… Телефон, дружок, уже тогда работал неплохо, даже в Индии. Вот так.

– Ну и гады!..

– Да-да… Гады. Я, когда узнал… А узнал я про их гадство прямо там, над могилкой. Представляешь ситуацию: они, красивые такие оба, стоят в скульптурных позах перед камерами на фоне живописного пейзажа, улыбаются во все зубы, слова всякие говорят про научную интуицию, связь времён и так далее, репортёры вспышками щёлкают…

Я – туда, к микрофонам и камерам, а меня полицейский в сторонку оттирает: не суйся, работяга, куда не просят, твоё дело лопатой махать!.. Я что-то мямлю, типа: «нет, ребята, всё не так!..»

А они уже целуются и к надписи на плите ладошки прикладывают: вот, мол, на этом месте и в это время образуется новая семья, и согласно местному обычаю…
Тут на меня затмение нашло – полисменов расшвырял, к ним подскочил, её за руки хватаю, тросточку об колено – хрясь, ему кулаком по морде раз, другой… Понимаешь, чем кончилось?

– Скандал?

– Если бы!..  Меня в наручники, и в двадцать четыре часа, не заезжая в Дели, вернулся я на Родину. А наша Родина в те времена к заблудшим своим сыновьям бывала весьма сурова. Всего трёх суток хватило, чтобы дебошира и злостного хулигана, пытавшегося опозорить, опорочить, скомпрометировать, бросить тень и подорвать международный престиж, исключили из комсомола, выгнали из института…

Напрасно мама бегала по райкомам и горкомам, писала в Академию наук и Центральный комитет, плакала-рыдала, умоляла и потрясала отцовской похоронкой, напрасно я сам винился-каялся и, скажу честно, тоже плакал… не от жалости к себе, а от бессильной злобы… всё было напрасно. Новый учебный год бывший студент-историк, а отныне рядовой-мотострелок Хантемиров встретил на полковом плацу.

Рассказчик снова потёр грудь, допил коньяк и открыл новую бутылку.

– Вот это, дружок, и называется – обокрали.

– Ух ты… Да за такие вещи убивать надо!..  Ну, гад… Я бы…

– Нет, дорогой мой. Убивать не надо. Не при Тимуре живём. И ты бы, если б подумал, не говорил так. Да, Владик оказался гадом и подлецом… да, славу открытия они у меня украли… а с институтом и комсомолом я сам виноват – драку устроил перед камерами Пресс-Траст Индии, Си-Эн-Эн и ТАСС, замять невозможно.

Славу украли, да… но её-то, Ларису, он ни к чему не принуждал, не насиловал и не похищал. Она сама определила свою судьбу. Подумала и решила стать женой не бедного, пусть и без пяти минут знаменитого студента, а перспективного учёного с надёжным, хорошо обеспеченным будущим… да, я ведь не сказал: Князев – фамилия в тогдашнем научном мире не последняя, и в партийно-государственной номенклатуре – аналогично.

Она выбрала свою судьбу, всё у них сложилось супер-пупер, прожили много лет в мире-согласии, да и сейчас не бедствуют: кайфуют в своём поместье где-то в Майами или в Калифорнии. Двух дочек вырастили.

– Всё равно гад!.. А ожерелье?

– Ожерелье?.. – директор музея встал с кресла, подошёл к огромному, во всю стену, книжному шкафу, извлёк небольшую плоскую коробочку, бросил племяннику на колени, – На вот, взгляни.

Шамиль открыл украшенный затейливым узором футляр. На чёрном бархате, искрясь в свете люстры разноцветными бликами, лежало сокровище.

* В индийском Кашмире, в Шринагаре, есть место, называемое Розабал. По некоторым легендам это – гробница Иисуса Христа. Сторонники этой теории утверждают, что Иисус не умер на кресте, а переехал в Индию, где жил и проповедовал под именем Юза Асиф.
 
Глава пятая. Музейные странности

Свет в залах краевого музея погас в середине получасового обеденного перерыва, в тринадцать часов семнадцать минут. Отключились все электрические приборы – потолочные и настенные светильники, компьютеры и вентиляторы, камеры слежения и мониторы, холодильники и кондиционеры, контактная и фотоэлементная охранная сигнализация, металлодетекторы на входе-выходе, кофемашина и кассовые аппараты.

Дежурные охранники моментально приняли предписанные меры. Первым делом закрыли ворота, прекратив доступ с улицы жаждущих ознакомиться с экспозицией. Закрыли и высоченную двухстворчатую входную дверь, дабы никто из уже ознакомившихся не смог покинуть музей, минуя детекторный контроль. Как предусматривалось инструкцией на такой случай, один из двоих дежуривших отправился на второй этаж старинного здания. Здесь, в главном зале, ему следовало находиться безотлучно, пока обстановка не нормализуется.

К счастью, на время перерыва главный зал закрывался. В течение пятнадцати минут помещение облучалось бактерицидными лампами, затем проветривалось, а посетителей просили подождать либо пройтись по другим залам. Свет погас, когда кварц уже выключили и открыли форточки. Очередь ни у ворот, ни у входа в зал собраться не успела: через четыре минуты, в тринадцать двадцать одну, всё вновь заработало – и лампы, и камеры, и кофемашина, и остальное. И охранник с полпути вернулся на основной пост, к воротам. 

Внеочередной контрольный обход показал: ничего сверхординарного не произошло, витринные стёкла целы, все экспонаты, в том числе особо ценные, на месте. Разумеется, проверяли наличие ценностей сугубо визуально – пломбы не снимались, витрины не вскрывались. Специалистов-ювелиров, способных с одного взгляда определить подлинность экспоната, к осмотру также не привлекали. Зачем попусту тревожить людей – никто ведь ничего не украл и даже не попытался…

Работа пошла своим чередом. Посетители ходили по залам, восхищались, вполголоса разговаривали. Время от времени кто-то из них, в нарушение правил, пытался фотографировать либо снимать видео, следовал окрик смотрительницы, извинения нарушителя, и вновь – обыденная музейная рутина.

В общем, всё шло как обычно. Обычным был и сам день, необычной была лишь длившаяся третью неделю экспозиция под названием «Сокровища Тамерлана».

Название придумал директор. Броское, претенциозное и не вполне соответствующее реальному содержанию выставки – на самом деле среди доставленных из Самаркандского музея-заповедника экспонатов к эпохе великого воителя относилось менее трети от общего количества.

Тем не менее ценность нескольких сотен древних ювелирных изделий, документов и монет действительно зашкаливала.  Одежда и личные вещи завоевателя, рукописи и часть личной переписки с монархами европейских стран, печать Амира Тимура из трёх колец, символизирующих покорённые Европу, Азию и Африку, монеты «танга», денежные знаки чингизидов, кухонная утварь, светильники, пиалы, доспехи и оружие воинов...

Более всего прочего внимание публики привлекали, разумеется, собственно драгоценности. В специальных витринах из небьющегося стекла с особой выигрышной подсветкой выставлялись украшения, принадлежавшие жёнам самого «Железного хромца», его сыновей, внуков и племянников. Богато украшенные драгоценными камнями золотые и серебряные браслеты, бусы, плюмажи, монисто и серьги таинственно мерцали и переливались всеми цветами радуги. 

Одна вещица, относительно скромная, выделялась из общего ряда и помещалась отдельно. Надпись на табличке у этой витрины тоже была особенной: всего два слова «Любовь и смерть». Ниже несколькими строками убористого текста кратко излагалось древнее предание: якобы во время индийского похода Тимура он собственноручно положил это ожерелье в гроб изготовившего их мастера и его невесты, отказавшихся подчиниться воле покорителя мира.


Рабочий день закончился, авария со светом забылась, выставке предстояло работать ещё больше недели, а с директором вскоре случилась беда. Не иначе, переволновался, как решила одна из музейных смотрительниц, служившая здесь давным-давно и хорошо знавшая своего начальника.

– Вы знаете, я сразу поняла – не к добру это, – рассказала позже хранитель фондов Агата Мироновна Белкина, – Не нужна нам была эта выставка, хотя директор и называл её «главным делом всей своей жизни». До неё наш Равшан Ильдазарович всегда выглядел на зависть молодым – энергичный, уверенный… А как привезли все эти побрякушки, он стал казаться больным, совсем больным. Такой, понимаете, бледный…

«Когда вдруг погас свет, – поведала Агата Мироновна, – Директор как раз заглянул в главный зал… это перерыв был, мы с Зиночкой форточки открыли и собрались чаю попить, как всегда делаем… Он очень встревожился, говорит, сбегайте на главный вход, там силовой щиток, пусть инженер пощёлкает – может, реле выбило из-за кипятильника чьего-нибудь или просто замыкание… Мы, конечно, побежали, а пока дошли, всё уже опять загорелось… Вернулись, и тут я за него испугалась прямо – покраснел, дышит тяжело, и руки дрожат…»

Окончание пятницы прошло как обычно: публика покинула залы, сотрудники проверили и заперли помещения, включили дверную сигнализацию и – по домам.

Последним всегда покидал музей директор. В тот день перед уходом он, как и весь без исключения персонал, прошёл строгий контроль – предъявил к осмотру содержимое своего портфеля, а затем, сняв часы и выложив из карманов ключи, бумажник и мобильный телефон, проследовал через арку металлодетектора.

Проводившему осмотр контролёру пожилой мужчина больным или уставшим не показался.

– Как выглядел?.. – пожал плечами сотрудник вневедомственной охраны, – Нормально он выглядел… мы дежурим посменно, с восьми до восьми, и его видим обычно один раз, когда приходит или когда уходит. В ту пятницу я заступил с утра, сменщик доложил: он уже пришёл. Уходил директор… вот, у меня отмечено… да, в восемнадцать двадцать две. «До свиданья», говорит, пошёл к своей машине, сел и уехал. Бледный?.. Да нет, я бы не сказал… Больной?.. Не знаю, я ж не доктор…

Завтрашний рабочий день – а по случаю выставки музей работал и в субботу – для большинства работников музея начался как обычно: явились в положенный час, прошли входной контроль и приступили к служебным обязанностям. Не совсем обычным начало дня показалось лишь директорской секретарше. 

Ксения Петровна ежедневно в одно и то же время, в начале десятого, приносила начальству почту и документы на подпись. Она постучалась, ожидая услышать из-за двери кабинета привычное «Да-да?..», не дождалась, попыталась открыть дверь… заперто. Странно…

Но, как во всех давно и слаженно работающих коллективах, отсутствие руководителя в первый день на ход работы никак не повлияло. Некоторое беспокойство около полудня проявила главный бухгалтер Софья Захаровна Берестовицкая. Она пришла обсудить насущные вопросы, ткнулась в закрытую дверь, выслушала сказанное кому-то по телефону секретарское «Директора пока нет, когда будет, не знаю», и взялась за телефон сама.

– Домашний молчит, мобильник молчит, и машины не видно… Странно… Ксюша, он вчера тебе ничего не говорил – может, собирался куда-нибудь?..

Вместо ответа Ксения Петровна недоумённо пожала плечами, а телефон зазвонил в очередной раз. Она сняла трубку, но сообщить звонившему: «Его нет» не успела. «Его нет» сказали ей самой. Директора краевого музея Хантемирова Равшана Ильдазаровича больше нет и никогда не будет, сообщил врач городской больницы. Он умер вчера вечером у себя дома от сердечного приступа.

Смерть наступила в восемнадцать часов пятьдесят восемь минут. Установить время с такой точностью позволила запись вызова «Скорой помощи»: без трёх семь директор позвонил медикам со своего домашнего телефона. «Скорая?..» – хриплым шёпотом произнёс мужской голос, – Помогите, прошу… сердце… Парковая, шесть… Хантемиров…»

Принявшая вызов фельдшерица посоветовала больному немедленно принять нитроглицерин и аспирин, сесть поудобнее, успокоиться и ждать прибытия врача. «Вы меня поняли?» – спросила она в завершение разговора, но ответа не последовало, и тогда встревоженная сотрудница направила по указанному адресу ближайшую кардиологическую бригаду.

Медики прибыли на место в девятнадцать семнадцать, вошли в незапертую дверь особняка и нашли пожилого человека сидящим в кресле без признаков жизни. Телефонную трубку он уронил на колени, а на журнальном столике перед ним стояла ополовиненная бутылка коньяка и бокал с остатками того же напитка. Пахло в помещении как в свинарнике.

– Интеллигенция, блин-н… – прокомментировали атмосферу холостяцкого жилища скоропомощны;е эскулапы.

Умершего попытались реанимировать – сделали искусственное дыхание, укол адреналина, массаж сердца… безуспешно. Констатировали смерть от острой сердечной недостаточности; этот вывод в дальнейшем подтвердило и вскрытие.

……………

Музей – не корабль в бурном море, не центробанк в период кризиса и не полк на поле боя, где без капитана, банкира или полковника часа не прожить. И всё же без головы жить не полагается даже музею.

Штатных заместителей у директора имелось целых два: один по научной, образовательной и просветительской работе, другой – по административно-хозяйственной. Но вот беда: первую должность уже полгода чисто номинально занимал престарелый и вечно больной Матвей Юрьевич Полозов, ну а завхозу руководить серьёзным учреждением никто не предложит, разве что в военное время, когда все фонды эвакуированы куда-нибудь в Забайкалье. Посему управлять поручили главному хранителю. Назначение свершилось предельно просто: в понедельник, сразу после похорон, приехал мэр, собрал руководителей структурных подразделений, помолчал положенную минуту, поручил и уехал.

Марианна Поликарповна Голубович никогда в жизни ничем и никем не управляла, даже автомобилем. Не управляла и управлять не хотела, не стремилась, не умела и своему назначению на ответственный пост, пусть и временному, воспротивилась бы всеми силами. Если бы успела. Но мэр ждать её возражений не стал – поставил перед фактом и укатил.

Так скромная, знающая лишь свой раздел работы женщина оказалась на мостике корабля, за столом банкира и в полковом штабе. Спасало одно: все без исключения сотрудники, как и она сама, свою работу знали, любили и делали добросовестно.

Так и пошло дело без головы – ни шатко ни валко, по накатанной годами колее. Так и шло – первый день, второй, а на третий посреди колеи из ниоткуда возник огромный, невозможный по определению ухаб, выглядевший точь-в-точь как один из главных, чрезвычайно дорогих экспонатов чрезвычайной выставки.

Накатанная колея во мгновение ока обернулась бездонной пропастью, моментально поглотившей весь безголовый музей вместе с временно исполняющей обязанности директора. А где-то посреди бездонной пропасти летящая вверх тормашками Марианна Поликарповна мечтала о глотке корвалола и мучительно обдумывала способ самоубийства.

Странности начались в полдень третьего дня безголового руководства. Временному руководителю позвонили из мэрии и попросили срочно принять отправленную к ней делегацию. Голубович, будучи человеком исполнительным, вышла к воротам.
 
Из подъехавшего микроавтобуса выбрались пятеро, двух из них она знала: прибыли начальница отдела культуры и главный городской ювелир, генеральный директор компании «Ювелир-гарант». Ещё одного, осанистого мужчину с полковничьими погонами, знали охранники: при его появлении они встали по стойке «смирно». Четвёртый и пятый ничем примечательным не выделялись – оба немолодые, оба седые… мужики как мужики, разве что один с лысиной, а другой с бородой.

На даму, ювелира и лысого металлодетектор не среагировал, а офицера и бородатого пропускать не хотел: возмущённо запиликал и замигал красной лампочкой.

– Ничего-ничего, пусть верещит, – махнул рукой охранный начальник, – Надеюсь, меня; вы раздевать и обезоруживать не собираетесь?

– Никак нет! – заверили сторожа, – Вас, товарищ полковник, ни в коем случае. А этого – надо бы досмотреть.

– Этот со мной.

Стражи смирились, хотя, судя по их красноречивым взглядам, «этого со мной» они, невзирая на присутствие женщин, охотно раздели бы догола и вытряхнули из него всё звенящее.

Странности продолжились на втором этаже. Приблизившись к дверям главного зала, начальственная дама безапелляционно заявила:

– Прошу на полчаса приостановить посещения. Во всяком случае, в этом зале. 

Исполнительная Марианна Поликарповна сделала соответствующие распоряжения, и спустя пять минут в зале остались только прибывшие и временная директриса, а на дверях висела табличка «Перерыв тридцать минут».

– Покажите нам, пожалуйста, вот эту вашу штуковинку – вежливо попросил генеральный ювелир, – И лучше живьём.

– Как – живьём? – изумилась Марианна, – Я не совсем понимаю…

– Без стекла. Нам надо рассмотреть вещицу поближе.

– Что значит – без стекла и поближе?.. Вы хотите, чтобы я открыла витрину?.. Единолично, без комиссии?.. Это невозможно!

– А мне кажется, очень даже возможно, – возразил лысый, – Вот здесь замочек, берёте ключик и открываете…

– Ключик?.. Но у меня его нет… Все ключи у директора, в сейфе…

– А вы – кто?

Осознав глупость ситуации, исполняющая обязанности обречённо вздохнула и пробормотала: «За что мне всё это?.. Прямо наказание какое-то…» 

Кроме наказания, имело место ещё и преступление, но об этом она пока не знала.   

Глава шестая. Когда археологи смеются

– Ожерелье? – дядя достал из книжного шкафа плоскую коробочку, бросил Шамилю, – На, взгляни.

В украшенном причудливыми узорами футляре на чёрном бархате лежали переливающиеся разноцветными искрами бусы.

– Ух ты-ы!.. – восхищённо выдохнул племянник, – Это оно?.. Настоящее?.. А как ты его раздобыл?

– Ха-ха-ха!.. Спасибо, насмешил старика… Ха-ха-ха!..  Настоящее… Раздобыл… Я, по-твоему, похож на мультимиллионера?..

– Ну, не знаю… Дом у тебя, вообще-то, крутоватый…

– Вообще-то этот крутой домик – не мой, а муниципальный. Я тут хозяйничаю, пока директорствую… как только уйду оттуда – попросят и отсюда. Квартирку какую-никакую взамен дадут, ясен перец, но крутизны поубавится, и платить за неё придётся мне самому, и убирать буду сам, а не приходящая дама, и готовить... Хреново, но правильно – пенсионеру крутизна ни к чему. Так что миллионов у меня нет, и ожерелье это – копия, всего лишь копия. Очень неплохая, тоже со своей историей, но до оригинала ей ой как далеко...

– Копия?.. А по виду как настоящее… увесистое, и камни – явно не стекляшки… По-моему.

– Ты, случаем, не ювелир? Откуда такие познания?

– Да так, ниоткуда, в общем… Ловили как-то одних деятелей с партией ворованных искусственных рубинов, меня с Алмазом привлекали. Там эксперты работали, говорили между собой, я слушал, на ус мотал…

– Мотал ты, может, и неплохо, но вид видом, а любой из твоих экспертов мигом разобрался бы, что к чему.  Давай уж закончим нашу историю… вернее, мою, конечно.

…Выперли меня из Индии с треском. Если бы не заступничество Свапиного папы, могли и в тюрягу определить, за избиение полицейского. Я ж ему, бедолаге, мимоходом по уху заехал… Отмазал меня сахиб, выкупил, можно сказать.

Выслали дурачка в Союз, шуганули из ВУЗа, забрили в солдаты, а эти красавчики остались, прославились и обвенчались… шутка, сам понимаешь – он кандидат в партию, она комсомолка – какое там венчание… оформили брак, одним словом.

Плиту с роковой подписью уложили на место, как была, даже облагородили: тропку вымостили, навес и оградку смастерили, цветочки всякие… и новобрачные потянулись к ней уже со всей страны, хоть билеты продавай. 

Мысль о билетах пришла не мне одному. Ну кто упустит шанс срубить неплохие деньжата практически на ровном месте?.. Свапин папа и не упустил, он же тогда получил своего рода монополию на сенсацию. А как иначе – ведь пробивал разрешение и финансировал раскопки он, приглашал прессу, телевидение и прочих борзописцев тоже он. Он, и никто другой, рисковал вместо триумфа крупно обмишуриться – а вдруг там, под плитой, не обнаружится ни шиша, кроме гнилых косточек? А как только оттуда что-то реально блеснуло, вспышка озарила и его предприимчивые мозги... Ты индийские фильмы любишь?..

– Да что там любить?.. Чушь, по-моему – сплошь слёзы, песни и танцы… И сюжеты – как под копирку.

– Вот и у меня на сей счёт мнение примерно такое же. А многим, особенно бабам, нравится. Слёзы нравятся, и песни, и вообще… Сказок у людей по жизни немного, а там – сплошь сказки, вот и тянется народ… Догадался, на чём поднялся наш спонсор?

– Кино снял, про Тимура и его команду безвинно убиенных?

– Ага. Только сделали, как у них заведено, не трагедию, а скорее мелодраму.  Типа «Зиты и Гиты» или «Рама и Шиама». В роли хромого завоевателя снялся сам Радж Капур, мастера играл жутко популярный Амриш Пури, его невесту – начинавшая карьеру красавица Хема Малини. Режиссёра удалось уговорить самого крутого из Болливуда, был там такой Сатьяджит Рай. В летописи страдалец-ювелир проходил безымянным, а для кино парня окрестили Джагдишем, девушке имя оставили летописное – Рашмаджани.

У них вышло, будто сердце Тимура всё-таки дрогнуло, и он самолично выплеснул в рожу придворному палачу предназначенный для несчастных голубков кубок с ядом. Кровопролитные битвы и народные страдания в фильме как-то ненароком отошли на второй план, преобладали крупные анфасы и профили измученных, заплаканных, но тем не менее чистых и свежих лиц. Две полуторачасовых серии содержали множество песен и танцев, немножко крови и реки слёз… полный набор. В финале все злодеи, разумеется, наказаны, торжествует любовь и счастье.

У нас эту картину с красивым названием «Любовь и смерть» переименовали в «Джагди и Рашми». Она в шестьдесят девятом поставила рекорд по количеству зрителей, опередила даже «Войну и мир» и «Кавказскую пленницу» Я её, правда, так и не посмотрел. Чисто принципиально.

Да-а, кино для Индии из всех искусство уж точно главнейшее… И это ожерелье тогда стало у них очень популярным. Делали их… я имею в виду – подделывали… штамповали в каждой кустарной мастерской, тысячами, и всё равно на всех желающих не хватало. А настоящее, между прочим, вскоре оказалось у нас.

– У вас?..

– У нас, в Союзе.

– Типа на выставку привезли?

– Не угадал!.. Его в числе прочих ценных и не особенно вещей совершенно официально подарили Советскому Союзу как бы в знак дружбы и уважения между нашими народами. На самом деле, как мне кажется, исключительно из желания одной индийской дамы потрафить одному нашему деятелю, а именно лично дорогому Леониду Ильичу.

– Брежневу, что ли?

– Ему, ему. Он же страшно любил кино, и индийское в том числе. А на этом «Джагди и Рашми», сколько ни смотрел, каждый раз рыдал горючими слезами. Но суть не в его слезах, вернее не только и не столько в них, а в делах военных: тогда шёл семьдесят второй год, буквально на днях закончилась индо-пакистанская война из-за Бенгалии, то есть Бангладеш. Если б не советские танки, самолёты и корабли, а ещё и прямое участие нашего флота, индусам ни за что не победить. Вот они и отблагодарили, чем могли.

– И у нас после кинопоказа начали делать копии?.. Эту, получается, тоже?..

– Ха-ха-ха!.. Делать нам больше нечего!.. Эту мне, также в знак дружбы и уважения, подарил лично один из самых успешных болливудских кинопродюсеров… Догадаешься, кто?

– Неужели тот самый, папашка вашей Свапи?

– Он. Его зовут… Нет, пожалуй, этого тебе знать ни к чему… о нём мы поговорим как-нибудь в другой раз. Вот он как раз мульти-пульти-миллионер: начал с одной сопливой картины, а потом разошёлся – не остановить.

– А как он тебя нашёл? Или ты опять туда ездил?

– Это не он меня нашёл, а она, Свапнила. Пожалела несправедливо обиженного или нравился я ей, уж не знаю, но первое письмо мне в армию пришло, представляешь, прямиком из Индии.  Полковой замполит чуть с ума не сошёл – ни фига себе, вместо студента шпиона в армию призвали!.. Я ему перевожу, а он не верит… И позже, когда уже в университете восстановился, переписывались с нею регулярно.

Ну а после защиты кандидатской я с полным правом, да, съездил в Дели. Аж в восемьдесят третьем... На шринагарскую могилку не пошёл, опять же из принципа, а с ними встречался, повспоминали, поплакали… На прощание добрый и уже о-очень богатый киношник мне и подарил вот это хаара. Оно делалось специально для съёмок «Любви и смерти», потом ещё в нескольких фильмах мелькало… знаменитая, я бы сказал, подделка.

– Ух ты… Так оно оттуда, из Индии?.. Я же говорю – как настоящее!..
 
Шамиль несколько раз пересы;пал сверкающие камешки из ладони в ладонь и лишь теперь заметил на дядюшкином лице странное выражение. Тот смотрел на него изучающе, словно сомневался, стоит ли посвящать племянника в какую-то тайну.

– Слушай, а ты зачем меня позвал?.. Чаем напоить или этой штукой похвастаться?.. Я целый день ехал, чтобы на подделку поглядеть?

Директор музея кивнул головой, видимо, принимая решение. Отодвинул бокал с недопитым коньяком, взял из рук племянника ожерелье и убрал назад в шкаф. 

– Нет, Шама. Позвал я тебя сюда не чаю попить и не побрякушками полюбоваться. Скажи-ка мне, дорогой: не хочешь ли ты хорошо заработать?
…………

Дядин вопрос вызвал к жизни детские воспоминания.
 
«Монета без ног, сама не придёт!» – этой поговорке Шамиля научил старший брат. Однажды маленькому Шаме, ещё не ходившему в школу, захотелось чего-то вкусненького – кусочек пахлавы; или чак-чака. Они с Муссой гуляли в парке у речки и повстречали шумное семейство. Двое взрослых – очевидно, родители, с ними семеро детишек мал мала меньше, и каждый, на зависть дошкольнику, жевал что-то сладкое. Невдалеке виднелся павильончик, где торговали всякими деликатесами, но в тот день малышу ничего не досталось. Не было у брата денег на сладости.

– Вот вырастешь, станешь сам зарабатывать, тогда хоть всю пахлаву в городе покупай и ешь, сколько влезет, а сегодня нам с тобой мама дала на хлеб и кое на что ещё, по списку, – пояснил Мусса, – Извини, братишка, но пахлавы в этом списке нет.

– Так пусть мама даст больше!

– Ты думаешь, к ней деньги сами приходят?..

– У папы возьмёт и даст!

– А к папе – с неба падают?.. Нет, брат, монета без ног, сама не придёт. Её заработать надо!

Иметь монету, и побольше, не только на пахлаву и чак-чак, но и на разные другие вещи, Шамилю хотелось всегда, но вот зарабатывать хотелось не очень.

Служба кинологом в этом смысле поначалу казалась ему лучше многого другого: думать особо не требуется, всё решает начальство, а собак он любил и обращаться с ними умел. Правда, когда его самого после горной командировки с бухты-барахты произвели в какие-никакие начальники, желания служить поубавилось.

Срок контракта подходил к концу, подходила к концу и учёба по новой специальности… вот тут и позвонил дядя, позвал для важного, как он сказал, разговора.


«Хорошо заработать…» Эти слова, сопровождавшиеся демонстрацией сокровища, пусть и поддельного, тронули в душе племянника некие глубинные струны.

– Кто ж не хочет заработать, особенно хорошо… А что конкретно надо сделать?..  Но сразу предупреждаю – на раскопки не поеду. Не хватало мне только в костях всяких ковыряться!..

– Не бойся, костей и раскопок не будет.

– И в музей к тебе, уж извини, не пойду. Там, насколько я понимаю, высиживать придётся с утра до вечера, на проходной отмечаться…

– А чем бы ты хотел заниматься?.. Дома сидеть, а денежки чтобы сами в карман лезли?.. Прямо пачками?.. Или возникали на блюдечке, с голубой каёмочкой?

– Ты меня совсем в тунеядцы-то не записывай. Это бы неплохо, на блюдечке, но о таком кайфе можно только мечтать. А я на электрика и электромонтёра учусь, без отрыва от основного, так сказать… два месяца осталось… окончу, уволюсь, устроюсь… У нас там строят много, платят неплохо, всегда есть шанс подхалтурить, а главное – не надо каждый день службу топтать…

– На стройке, говоришь… Стройку я тебе обеспечу, и топтать ничего не понадобится. А неплохо – это, по-твоему, сколько?

Вместо ответа Шамиль надулся и обиженно засопел, всем своим видом давая понять: сколько б ни было – всё моё. Мы не директора, однако и не нищие. Дядя примирительно улыбнулся, потрепал будущего монтёра по плечу.

– Ладно, не обижайся. Можешь не говорить, я и сам примерно представляю. Никаких раскопок, повторяю, предлагать не собираюсь. Электрик – это хорошо, это просто замечательно! Будешь электриком, и именно на стройке, точнее, на реконструкции одного старого дома, поблизости от моей конторы. Халтурить, правда, нежелательно.

– А жить где?.. Я бы у тебя поселился – второй этаж, небось, пустует? Сколько там комнат – три, четыре?.. Мне и одной хватит.

– Нет, Шама, у меня никак нельзя, и не только тебе – вообще никому. Снимешь себе что-нибудь. Не переживай, это ненадолго. Но ответь мне ещё на один вопрос: ты собак дрессировать умеешь?

– Конечно!.. Ну, то есть не совсем дрессировать… в цирк меня, наверно, не возьмут, но кое-чему обучить могу.

– Да-да, как раз это я и имею в виду – кое-чему обучить. Или натаскать… не знаю, как это точно называется…

– На охрану и розыск – могу, запросто. Охотничью натаскать – честно говоря, не сумею, там подходы другие.

– Нет. Не на охрану и не на охоту. И обучить желательно не кого-то, а конкретную таксу. Или рассел-терьера.

– А на кой тебе сдалась норная собака?

– Ты мне сначала скажи – возьмёшься? Срок – два месяца, как раз уложишься в курсы свои электрические.

– Маловато, вообще-то… И на щенка неплохо бы сперва взглянуть – стоит ли с ним время тратить… А сколько заплатят?..
 
– Срок определяю не я, поэтому два месяца – предел. Щенка… нет, щенок не нужен. Собачку ты должен раздобыть сам. А сколько… Вот ты по сотне тысяч зелёных убивался… А если их будет десять раз по столько – как ты на это посмотришь?

– Сколько?.. Десять?!.. Это же… Ты серьёзно?

– Серьёзней некуда. Научить нашу ищейку нужно вот какому делу, потому и нужна предпочтительно такса... Её задача предельно проста – всего-то пойти, взять и принести.

– Куда пойти, что взять, кому принести?

– Слушай.   

О будущей собачьей работе директор рассказал подробно, а в конце объяснения кинолог отрицательно покачал головой.

– Нет, дядя. Не возьмусь. И сразу скажу, чтоб ты не надеялся и не искал кого-то ещё: ни черта из твоей затеи не выйдет.

– Не берёшься?.. Жаль. Ну, что ж…

– Подожди. Я имею в виду – с собакой не выйдет. Если даже там есть достаточно широкий проход… план планом, но ему сколько лет, плану твоему?.. Да, дождевая вода там когда-то протекала, каналы эти иногда чистят, промывают и так далее, но ни одна такса в нору просто так не полезет, ей нужна цель – она всё-таки охотник. Я с охотничьими, повторяю, всерьёз не занимался никогда, но понятие имею. Не пойдёт туда собака.

– Не пойдёт… Жаль. Но и крест на этом деле я ставить не хочу… Тогда, раз уж снизу не выходит… может, стоит попробовать как-нибудь сверху?.. Я имею в виду – по воздуху переправить… голубя почтового, или этот, как его… дрон использовать?

– Голубя сперва полагается на место пронести. А там, ты говоришь, охрана будет покруче, чем в Кремле… Что ты им скажешь, ребяткам с пистолетами?.. «Птичка вот у меня любимая, скучает без меня, не могу дома одну оставить…»? Боюсь, не поверят… В дронах лично я не секу, и где этому научиться, не знаю… С ним управляться непросто. И через решётку… там же у вас решёточки имеются?..

– А как же!.. Красивые такие, узорные. Кованые, между прочим, сам заказывал.

– Вот-вот. Через решётку ни один дрон не пролезет.

– Значит, отказываешься?

– Я разве сказал – отказываюсь? От таких денег отказаться – полным идиотом надо быть! Я сказал, собака нам не подходит – не справится она с твоей задачкой. А кто подходит и справится, я тебе покажу, когда приеду на твою стройку устраиваться.

Глава седьмая. Музейные страсти

Услыхав просьбу открыть витрину и предъявить экспонат или, как выразился главный ювелир, «штуковинку», для осмотра «живьём», Марианна Поликарповна не поверила своим ушам.

«Как это – открыть? – мысленно возмутилась музейная начальница, пусть и временная, – Какие ещё осмотры?.. Это, знаете ли, господа посетители, музей, а не какой-нибудь базар!.. В своих магазинах – открывайте сколько угодно, а у нас порядки строгие, в этих стенах я ничего подобного не допущу!»
 
– Открывайте, открывайте, – поддержала ювелира заведующая культурой, – Не бойтесь, не украдём мы у вас вашу бранзулетку.

И, пока поборница строгого порядка готовила достойный ответ на неуместную шутку – нечто вроде «Конечно, не украдёте – никакой витрины я вам не открою…» или «Только попробуйте – я мэру пожалуюсь, он вас всех уволит…», дама из мэрии добавила:

– Её у вас уже украли.

– Что-о-о?!..

На вопль временного директора в двери испуганно заглянула Агата Мироновна. Беспокойство смотрительницы было легко объяснимо: такого на её памяти здесь ещё не случалось, да и вообще в музеях кричать не принято.

Женщине дали понять: ситуация под контролем, но стакан воды не помешает.

Осушив стакан, готовая к обмороку Марианна Поликарповна в сопровождении полковника отправилась в свой временный кабинет, где извлекла из сейфа хранившиеся там витринные ключи, затем к воротам – предупредить стражу о предстоящем срабатывании сигнализации, и на ослабевших ногах вернулась в главный зал. 

 Драгоценность извлекли, поднесли к окну, рассмотрели невооружённым глазом и с помощью сильных увеличительных стёкол.

«Да, вещица красивая, – констатировали уже два специалиста, ибо седой безбородый тоже оказался ювелиром, из другой фирмы, негосударственной, – Неплохая копия, сработана на совесть. Вероятнее всего, не у нас… возможно, даже в Индии… но никак не раньше года семидесятого, а может, и восьмидесятого. Тогда как раз научились массово делать нормальные изумруды, да и жемчужинки более-менее правильные фабриковать… Кроваво-красные камни – натуральный гранат, точнее, его разновидность под названием пироп, иначе именуемый «богемским рубином», и цвет подобран замечательно, ничего не скажешь…»

– Как – семидесятого?! – хватаясь за сердце, вскричала главная хранительница, – Как – фабриковать?!.. Что значит «более-менее»?.. Какой гранат?.. Почему – богемский?!.. Это индийская вещь пятнадцатого века!..  Копия?!.. Откуда в музее взялась копия?.. Я же три недели назад помещала экспонат на витрину своими собственными руками, вот этими…

Услыхав повторяющиеся надрывные крики начальницы, Агата Мироновна уже по своей инициативе принесла второй стакан воды. Её послали в аптеку за корвалолом, а исполняющей обязанности разъяснили:

«Да, в музей поступили драгоценности из той давней эпохи. И, вполне вероятно, три недели назад вы своими собственными руками помещали на витрину подлинное старинное украшение. Но конкретно вот э;то изделие ничего общего с теми временами не имеет.

Обратите внимание на характер блеска этих так называемых жемчужин: он должен быть интенсивным и глубоким. Шарики, причём не абсолютно правильной формы, должны как бы светиться изнутри, а не просто переливаться, как представленная здесь имитация. Кроме того, в натуральном жемчуге высокого качества всегда есть контраст между ярко освещённым участком и затенённым соседним – возникает иллюзия лунного сияния. Не зря же в древности считалось, будто жемчуг – это лунный свет, попавший в полнолуние в раскрытую раковину. Там он застыл и превратился в крохотное подобие луны, сияющее, как настоящее ночное светило.

Теперь о других камушках: вот эти изумруды – и не изумруды вовсе. Это игмеральдиты – искусственно выращенные копии натуральных смарагдов. Видите, в них нет ни малейших внутренних дефектов, чего в природе не бывает, и цвет на солнце чуть желтоватый, и грани не совсем чёткие…  А вместо рубинов наши имитаторы недолго думая взяли гранаты. Пиропы – тоже не копеечная вещь, но всё же, всё же… И золотом применённый для скрепов сплав даже не пахнет, хотя очень похож.

Так что столь строго хранимое вами ожерелье – подделка, всего лишь подделка. И стоит оно никак не заявленные в декларации десять или двенадцать миллионов долларов, а максимум десять-двенадцать. Не миллионов, а так, бумажками. Это, увы, факт».

«Повешусь, сегодня же, – решила Марианна Поликарповна, – Недели не поруководила, и нате вам, пожалуйста! Вот уедут они, пойду в кабинет и там, на люстре… Или лучше отравиться?.. Вены порезать тоже неплохо…»

– А теперь давайте взглянем вот на это.

Фразу, спасшую жизнь временному директору, негромко произнёс седой бородатый мужик. Он вместе со всеми поучаствовал в осмотре экспоната, заинтересованно выслушал комментарии специалистов, а затем достал из кармана и подал ювелирам плоскую картонную коробочку с надписью: «Карандаши Конструктор».

………………

Пятью днями ранее этот человек приехал на работу. Ему, начальнику охраны казино и яхт-клуба, строго соблюдать время прихода-ухода не требовалось – скорее наоборот, чтобы подчинённые не расслаблялись. Сегодня, в пятницу, решил заявиться к обеду.

Большим любителем ходить по музеям и разного рода экскурсиям он не был. О какой-то грандиозной выставке, где показывают сокровища чуть ли не самого Тимура, конечно, знал: было бы странно не знать, ведь музей – вот он, под боком. Многие знакомые уже побывали, посмотрели, оценили: «Вау!.. Круто!» А у него всё как-то не находилось времени. И наконец решил: сегодня на работе крутнусь и схожу, гляну, а то все были, а я что – самый бедный или самый жадный?.. да и любопытство никто не отменял…  С такой мыслью он зарулил на стоянку, с трудом нашёл свободное место и выбрался из пыльной «Нивы».

Из припарковавшейся по соседству машины вышел низкорослый молодой черноволосый мужчина в дымчатых очках и с аккуратной бородкой. Очкарик открыл пассажирскую дверцу и сказал кому-то:

– Спокойно, Алмазик, спокойно… Сейчас придём на место, погуляешь. И поработаешь заодно.

Он взял стоящий на переднем сиденье пластиковый контейнер с сетчатыми окошками по бокам и в торцах, причём взял не за ручку на крышке, а двумя руками, как берут детскую колыбельку. Контейнер раскачивался, и складывалось впечатление: внутри кто-то мечется туда-сюда.

 «Алмазик»? Странное имя для кота… – забывая о музее, подумал охранник – Ведь этот мужичок держит не что иное как кошачью переноску… Подумать только, сколько воспоминаний способно вызвать одно-единственное слово!..  Алмазик… «Алмаз»… да, именно такую кличку назвал тогда, шесть лет назад, тот небольшенький милицейский сержантик… «Алмаз», окликнул он свою здоровущую псину, и приказал: «Ищи!..»

Пока они шастали по двору и по дому, всё шло путём, даже кроссовки удалось отмазать, хотя пёсик, как мне показалось, был о-очень близок к мысли пощупать зубками мою филейную часть… Штатский следак, похоже, держал участкового за полного кретина, это меня и спасло. А вот когда собачке дали команду: «След!» – тут-то я, признаться, чуть в штаны не наложил… Хорошая у него была собака, умная. Странно, что не нашла.
 
Хотя что значит – не нашла?.. К базе она… или он?.. правильнее, конечно, ОН – ведь та немецкая овчарка-ищейка была псом… К базе он их привёл, и конуру наверняка показал, а почему не раскопал мешочек с деньгами – одному богу известно. Вероятнее всего, просто не позволили. Копаться в дерьме – некрасиво, решил Петрович, да и распорядился по-своему. А зря!..
 
Ага, зря… Пойди тогда всё нормально… нормально, разумеется, с их, ментовской, точки зрения – сидеть тебе, дорогой мой, за решёткой, как пить дать сидеть. Минимум пятак впаяли бы за здорово живёшь.

Хорошо, если судьи поверили бы в случайную прогулку, находку и так далее. А если нет?.. Приплести соучастие в нападении на инкассаторов, тройном убийстве – легче лёгкого, тем более все улики налицо, и все – против тебя, отставника, вороватого по определению бывшего прапорщика. Ещё и в организаторы могли записать, а тогда… Что тогда, и думать не хочется… вышки, слава богу, у нас нету… тогда – нары и баланда на всю оставшуюся жизнь… Так что спасибо скажи покойнику, мир его праху, несмотря на все его сомнительные прелести.

«Алмазиком», значит, кошака кличут. А может, это щенок?.. Мужик, судя по одёжке, в некотором роде коллега. Банковская охрана как раз в такой униформе щеголяет. Мои, казиношные – в серой, а эти – в камуфляже, под армейских рядятся... Из новых, раньше я его здесь не встречал…

Впрочем, стоянка большая, всех не повстречаешь. Да и камуфляж нынче норовят напялить все кому не лень… Сегодня наплыв желающих посетить банк больше обычного, вот он и прикатил на нашу сторону. И моё привычное место занято, а так – годами можно работать… да что работать – жить по соседству, и ни разу не пересечься…»

Начальник охраны с силой – иначе не закроется – захлопнул дверцу своего вездехода и щёлкнул старомодным замочком, а стоящий у соседнего автомобиля незнакомец едва не выронил резко качнувшийся контейнер.

– Тихо, Алик! – успокаивающе сказал он, – Не бойся, никто по нам не стреляет.

– Извините, пожалуйста, – улыбнулся мужчина в сером, – Мою старушку по-тихому не закрыть. Бывает, трижды хлопать приходится... Напугал вашего котика?.. или пёсика?

– Нет, ничего… Всё нормально.

Не поддержав разговора, «коллега» с переноской отвернулся и зашагал направо, но не к банку, а к забору стройки – там муниципальные строители второй год реконструировали здание детского санатория.
 
Владелец «Нивы» пожал плечами, поправил свои солнечные очки, почесал седую бороду и пошёл в другую сторону. Хотел было выбросить из головы и самого камуфляжного, и его ношу, но получилось наоборот.

«Кстати, о котиках… А ведь это мысль!.. Тиша – вот кто нам нужен, и сегодня же… Прямо сейчас за ним и сгоняю, музей подождёт… а вот переносочки нет… да нам с ним она и ни к чему – Тихон Второй у нас парень самостоятельный, в клетке сидеть ни за что не согласится».

Крысиная проблема обострилась недели две назад – до того серые зубастики всерьёз не досаждали, довольствуясь шастаньем по мусорным бачкам. Подземелье, конечно же, их вотчина, человеку туда пролезть весьма затруднительно, поэтому люди там появляются нечасто и только по делу. А в последнее время участились случаи повреждения проводки. От острых зубов страдали телефонные, компьютерные и даже силовые кабели, а самое неприятное – хвостатые проныры умудрились как-то прокусить проводок охранной сигнализации.

Что тут началось!.. Среди ночи затрезвонили звонки, замигали лампы, сигнал тревоги поступил в милицию, оттуда примчался наряд с автоматами и в бронежилетах… Пока разобрались, что к чему, чуть друг друга не поубивали. Отраву разбросали, а толку – ноль. Не помогает отрава, и не далее как вчера около полуночи нахальная серая морда высунулась из-под барной стойки. Сидевшая на высоком табурете дамочка напугалась до полусмерти сама и повергла в ужас бармена – как своим визгом, так и задранными к потолку голыми ногами.

Вид кошачьего контейнера привёл начальника охраны к закономерному и, пожалуй, самому верному решению. Не стрельбу же устраивать… Кот, и не какой-либо абстрактный, а проверенный, надёжный и беспощадный крысолов Тихон спасёт казино от нашествия грызунов.

В приморском посёлке до его появления тоже всяко бывало. Местные коты особым рвением в отношении крыс не отличались, и те наглели вовсю. А стоило тогда ещё юному Тишке задавить нескольких бестий, превышавших размерами его самого – наступил покой. Совсем не пропали, нет – появляются иногда, но исключительно в холодном виде, на крылечках. Так он даёт жильцам понять, кому они обязаны избавлением.

«Сегодня, сейчас же привезу, а службу потом проверю. И коту развлечение… да и тренировка не повредит, а то, поди, жирком скоро начнёт обрастать». 

Сказано – сделано. Важные дела откладывать в долгий ящик не следует.

– Дрыхнешь, лентяй? – спросил хозяин, хватая беспечно дремлющего Тихона в охапку, – А прогуляться не хочешь?.. Поехали, поехали, дельце для тебя есть!

Спящий особого восторга по этому поводу не выразил. И неудивительно – разве хоть одному существу на планете Земля понравится такое?.. Лежишь себе, никого не трогаешь, перевариваешь помаленьку что бог послал, и вдруг тебя – хвать!..
 
«Ну и куда ты меня поволок?.. Прогуляться – это нам по нутру, и проехаться мы, в общем, не против, но тут, похоже, пахнет не простой прогулкой… Дельце какое-то… Ни минуты не дадут отдохнуть несчастному котёнку… Лентяем ещё обзывается… Надо было завалиться прямо там, у соседки в саду, так нет же – домой зачем-то припёрся, дурачина, типа спокойнее здесь… Как бы не так!.. Спокойнее, ага… Покой, друзья, нам только снится…»

Думая так или примерно так, кот тем не менее ничем не выдал своего недовольства – ему, хозяину посёлка, суетиться и мяучить по мелочам не к лицу. Безропотно позволил усадить себя на пассажирское сиденье и внимательно смотрел на дорогу, пытаясь угадать, куда его всё-таки везут. Не дай бог, к ветеринару…

«Нива» с пушистым пассажиром повторно заехала на стоянку, и вскоре в подвале казино грозе крыс показали открытый люк.

– Глянь сюда, Тиша. Я думаю, ты уже усёк, что от тебя требуется. Если поймаешь кого – честь тебе и хвала, не поймаешь – так хотя бы шугани их как следует. Оборзели, понимаешь?.. А через пару-тройку часиков поедем домой, с меня причитается. Рыбки твоей любимой сварю, пальчики оближешь!

Произнеся напутственную речь, хозяин отправился по своим делам, а вернувшись в назначенное время, был несколько озадачен. По одну сторону горловины люка удовлетворённо вылизывался Тихон, а по другую аккуратным рядком лежало семь крысиных трупиков и кое-что ещё.


Это кое-что на две ночи лишило сна, заставило сходить-таки в музей, пристально рассмотреть один из экспонатов главного зала, а потом снова мысленно вернуться на шесть лет назад. Раздумьям о прошлых ошибках и превратностях судьбы способствовал кот – свернулся клубком на коленях и тихонько урчал.

«Тогда у тебя времени было в обрез, в этом всё дело. Если бы подумал чуточку – разве полез бы в тот фургончик?.. Полезть-то, может, и полез бы, а деньги… деньги – взял бы или всё-таки нет?.. Может, и нет, если б успел шевельнуть хоть одной извилиной… Начудил ты, брат, ох, начудил…

Натворил-наворотил, да-а… но назад всё равно не отмотаешь, чего зазря переживать, сейчас-то?.. Было дело, было… повёлся на сладкий запашок халявы, да и хватанул…  и что – сладкая халява получилась?.. много кайфа поимел?.. А не возьми – так и бежать бы никуда не пришлось, и Петрович прожил бы сколько Богом отпущено, и Дашка не ушла, и вообще…

Нет, пожалуй, не стоит нам, дружище Тиша, по новой затевать все эти заморочки. Чему в школе учили?.. Не твоё – не бери... А как же быть с твоим сюрпризом?.. А вот как…»

Седой человек погладил Тихона, набрал номер и сказал:

– Ефимыч, нужна помощь.


В казино своя система ценностей: деньги как таковые на игорный стол класть не принято, их оставляют в кассе. Там игроку взамен наличности дают фишки, там же в случае выигрыша их опять обменивают на деньги. Золото и бриллианты, брошки, кольца и серёжки в кассу не берут. Хочешь проиграть фамильную реликвию – ступай в ломбард, там её оценят (как правило, в разы ниже истинной стоимости), дадут пачку бумажек, и уж тогда – милости просим.

Но не бывает правил без исключений. И в «Прибое» исключения, крайне редко, но бывали. Случалось: сидит некая дама за покером или рулеткой, продулась в пух и прах, и денежки кончились. А поиграть ещё самую малость ну страсть как хочется! И снимает азартная мадам браслет, кулон или колечко, и умоляет…
 
Тогда на помощь зовут Макара Ефимовича Елецкого. Старый ювелир никогда не отказывает – приезжает стремительно, как «Скорая помощь» или «Горгаз», оценивает вещицу, выдаёт даме энную сумму… Выручает. К слову сказать, претензий к нему за многие годы такой практики не было ни разу. 

– Слушай, одолжи мне своего кота на пару деньков, а?.. – выслушав рассказ бородатого начальника охраны и внимательно осмотрев кое-что, попросил лысый ювелир.

– Мыши достали?
– Почему сразу мыши?.. Если он тебе за три часа такое принёс, представляешь, чего он за два дня может наволочь?

– Знаешь, Макар, он у меня шестой год живёт вообще-то, и кроме кротов да мышей с крысками до сих пор ничего не бывало.

– Значит, не дашь?

– Не дам. А то вдруг Тиша и в самом деле тебе чего-нибудь притащит…

– Вот я и говорю…

– Ага. А меня тогда жаба задушит. Нет, не дам.

– Жлоб ты, Паша, оказывается.

– Уж какой есть. Идём в музей?

– С ума сошёл?

– А ты что предлагаешь?

– В музей мы, конечно, пойдём. Но – не сразу, и не одни. Слушай сюда.

И спустя ещё двое суток исполняющей обязанности начальника музея позвонили из городской администрации с просьбой принять делегацию…


Карандашей «Конструктор» в коробочке не было. Главный ювелир ещё раз внимательно посмотрел на готовящуюся к суициду Марианну и жестом фокусника вынул из дешёвой картонки десять или двенадцать миллионов долларов. Именно столько, по оценке принимавшей экспонаты комиссии, стоило засиявшее в его руках старинное ожерелье.

У бородатого мужчины оказалась неплохая реакция: он успел подхватить падающую в обморок временную директрису. К счастью, нашатырь у Агаты Мироновны нашёлся свой, и ещё раз бежать в аптеку ей не понадобилось.


– Это не она, – уверенно сказал полковник, – Чтобы так сыграть, ей надо было не в историческом учиться, а в театральном.

– Согласен, – кивнул главный ювелир, – А кто?

– Не я?.. Что – не я?

Понемногу приходящая в себя хранительница с холодным компрессом на лбу занимала диван в директорском кабинете, а приезжие разместились кто где: дама из мэрии за начальственным столом, остальные в креслах.

В оригинальном шкафчике с приглашающе открытой дверцей обнаружилась початая бутылка из тёмного стекла, при виде которой мужчины восхищённо переглянулись. Охранный начальник на правах старшего взглядом спросил у остальных: «Не возражаете?», уловил в ответных взглядах согласие, и теперь представители сильного пола угощались из найденных в том же шкафчике пузатых бокалов. А безбородый седой ювелир даже курил, старательно выпуская дым в форточку. 

– Не вы подменили и украли ожерелье, – буднично-спокойно констатировала заведующая городской культурой, – Наши эксперты отлично знали, с чем имеют дело, и немножко провоцировали вас, уж извините.   Вы не крали, но кто-то ведь сделал это, или вы не согласны?..

Не согласиться с руководящей дамой было трудно.

– Кто-то украл… – беспомощно прошептала Марианна Поликарповна, – Значит, в нашем коллективе работает вор?

Офицер печально вздохнул:

– По-моему, он уже нигде не работает. Ушёл он и от вас, и от нас, и от бабушки, и от дедушки… от всех ушёл. Я тут, пока вас откачивали, кое с кем поговорил и кое-что для себя уяснил. Когда погас свет и отключилась сигнализация, директор… Хантемиров всё и провернул. Поэтому он и оказался там, в главном зале, как раз в нужный момент, во время этого электрического конфуза… мнится мне, он же тот конфуз и организовал – сам или с помощью сообщника. Свет погас, он изобразил озабоченность, отправил дежурных к щитку и взялся за дело. Поэтому к их возвращению и был такой, как ваша белая мышь… простите, Агата Мироновна ваша, говорит – раскраснелся, дышал тяжело… Ничего удивительного – ему надо было много чего успеть: открыть витрину, вытащить оригинал, уложить подделку в точности как лежал подлинник, закрыть… успел, всё успел, подлец. 

– Равшан Ильдазарович – подлец?.. Вы хотите сказать, наш директор – вор?!.. Не может быть!

– Быть, к сожалению, может всё… Впрочем, что бы я ни хотел сказать, доказать мы уже ничего не сумеем, и призвать его к ответу, соответственно, тоже. Вовремя помер, бедолага, мир его праху…

– Раз преступление не доказано, чернить его память мы не имеем права, – вступилась за вовремя помершего руководящая дама, – Некролог опубликован, что-либо менять я считаю нецелесообразным.

– Разумеется, – согласился офицер, – Тем паче что кражи, получается, как бы и не было… спасибо крысам. И коту, коту огромное спасибо!

– Каким крысам?.. – не поняла Марианна Поликарповна, – Какому коту?

– Не знаете, какие бывают крысы?.. Самые обыкновенные – серые такие или чёрные, с хвостиками такими длинными… Бегают всюду, лезут куда не просят, тащат и грызут что ни попадя… Уж не знаю, где ваш покойничек припрятал свою добычу, только кто-то из них, вездесущих, умудрился её стащить и поволок подземными тропами неведомо куда. А котик вот этого нашего товарища в свою очередь её, серенькую, цап-царап… И этот товарищ, спасибо ему большое, не стал уподобляться некоторым, вроде покойничка, а поступил как полагается…

Теперь вмешался безбородый, задетый несколько пренебрежительным определением «этот товарищ».

– В отношении «этого товарища», как вы, дорогой товарищ полковник, называете моего друга Пашу, одним «спасибо», даже самым большим, вам не отделаться… то есть я имею в виду – не вам лично, а городу и государству. Поступок Павла Васильевича называется «возврат найденной ценной вещи», и ему причитается двадцать процентов от её стоимости. Я прав?

После его слов в кабинете наступила задумчивая тишина: считать умели все присутствующие. Культурная начальница опомнилась первой.

– Размер вознаграждения установят уполномоченные органы. Павла Васильевича, полагаю, не обидят. И ещё. Хотелось бы, чтобы всё происшедшее осталось между нами… я хочу сказать, огласка данного инцидента крайне нежелательна. Если факт хищения, благодаря судьбе столь счастливо предотвращённого, станет достоянием общественности… короче говоря, я призываю вас, всех без исключения, держать язык за зубами. И пусть выставка, да и всё остальное, идёт как шло. Все согласны?

– Нет! – воскликнула пришедшая в сознание Голубович, – Я не согласна!

– Что-о?.. Вы хотите привлечь прессу?

– Нет!.. Прессу не хочу, но и как шло – не согласна!.. Пожалуйста, Инесса Львовна, снимите с меня это директорство!.. Ну пожалуйста!

– Ах, это… Тут могу обрадовать: руководить вам, дорогая моя, осталось недолго. О недоверии лично к вам речь не идёт, но на должность директора музея уже решено пригласить замечательного специалиста, доктора исторических наук Регину Владленовну Князеву, из Казани. Она выразила согласие, и месяца через полтора приступит к работе.  Больше возражений не будет?
Возражений больше не было, да и коньяк закончился, поэтому приезжие засобирались восвояси. Но человек предполагает, а у жизни свои резоны – за воротами делегацию ждал сюрприз.

Четверо расслабленных дармовым угощением мужчин и две трезвые женщины вышли из музея.  Первой шла пока ещё директор – ей не терпелось поскорее проводить незваных гостей, забыть о пережитом кошмаре и порадоваться скорому избавлению от руководящего ярма. И вдруг путь преградили представители тех самых масс-медиа, внимания которых им так хотелось избежать.

Держать язык за зубами согласились все находившиеся в директорском кабинете, а отнюдь не все, в той или иной мере посвящённые в тайну. Посетители, как их попросили, полчасика погуляли по другим залам и вернулись в главный, не подозревая о случившемся. Охранники, слышавшие тревожный звонок и наблюдавшие мигание красных огоньков на пульте, никому об этом не сказали, как им и было велено начальником.

А вот Агату Мироновну никто ни о чём не просил и ничего ей не приказывал, слова молчать она никому не давала. Никто не запрещал ей и подслушивать у двери. Ей было очень интересно узнать, чем вызваны вопли Марианны Поликарповны и вдруг возникшая потребность сначала в воде, чуть позже в корвалоле, а в конечном итоге и в нашатыре. И она узнала – не всё, разумеется, но достаточно, чтобы кое-кому позвонить и кое о чём сообщить. «Ты представляешь, Дениска, – заговорщицки понизив голос, сказала она внуку-тележурналисту, – По-моему, нас обокрали!»   
 
 – Здравствуйте, Марианна Поликарповна!.. В музее произошла кража, не так ли?

С этими словами приветливо улыбающийся юноша в футболке с буквами «ТВ-ньюс» на груди бесцеремонно сунул микрофон под нос первой вышедшей из ворот даме и, не давая ей опомниться, затараторил:

– Дорогие телезрители, мы находимся у здания краевого музея. Как вам уже известно, в настоящее время здесь проходит выставка «Сокровища Тамерлана», в которой представлено множество очень старинных и очень дорогих экспонатов, в том числе уникальных драгоценностей, принадлежавших жёнам великого завоевателя Тимура. И сегодня мы узнали: одно из самых дорогих украшений кем-то похищено!

Исполняющая обязанности потеряла дар речи и ощутила непреодолимое желание убить сначала этого всезнайку, а потом себя. Но перед тем она охотно выпила бы тридцать капель корвалола, а лучше – сто граммов коньяка. Молодец с микрофоном улыбнулся ещё шире:

– Сейчас директор музея Марианна Поликарповна Голубович расскажет нам с вами, как это произошло и какие меры принимаются. Итак, мы слушаем!   

– Я не директор… – пролепетала почти готовая к двойному убийству Марианна, и тут её решительно отодвинули.

– Никакой кражи не было! – заявила выступившая вперёд женщина, – Я не знаю, молодой человек, кто ввёл вас в заблуждение, но скажу сразу: не спешите распространять ложные сведения. А правду вы узнаете от меня, и ни от кого более. Моя фамилия Мороз, я заведую отделом культуры нашей городской администрации, и это я привела в музей гражданина, нашедшего в подвале одного из старых домов раскопанный крысами клад. Вот, прошу любить и жаловать: Павел Васильевич…

– Клад? – поразился новостной юноша, – Крысами, в подвале?!.. Правда?

– Конечно, правда, – продолжила культурная Инесса Львовна, – И этот гражданин, найдя показавшуюся ему ценной вещь, решил передать её государству. А в музей мы пришли, чтобы убедиться: найденное украшение очень схоже с выставленными здесь и может быть отнесено к той же эпохе.  И поэтому гражданину…

– Робину, – подсказал бородатый гражданин.

– Павлу Васильевичу будет выплачено… впрочем, конкретную сумму я предпочла бы не озвучивать, по вполне понятным причинам. С вашего позволения, мы отправляемся в мэрию для дальнейшей работы.

Полковник у себя за спиной сделал жест: «Убрать!» Стражники вышли из ступора и повиновались – вежливо, но настойчиво оттёрли в сторону юношу с разинутым от изумления ртом и его спутника с камерой на плече.
 
Делегация погрузилась в микроавтобус, туда же от греха подальше запихнули временную директрису.  Вместо сенсации телевизионщикам досталась пыль из-под колёс.

Глава восьмая. Строители, хранители и грабители

«Будешь электриком, и как раз на стройке, – распорядился дядя, – От тебя потребуется лишь приехать в назначенный день, познакомиться с будущим рабочим местом и приступить к выполнению. Но жить тебе лучше отдельно, так надо.» Временное жильё и транспорт – малогабаритную квартирку в панельной многоэтажке и подержанную легковушку – племянник с помощью интернета нашёл сам, а трудоустройством занимался директор, имевший множество полезных связей.

Рабочие разных строительных специальностей, и электрики в том числе – народ востребованный. Стройки ведутся повсеместно, работяги трудятся в поте лица и находятся в постоянном поиске: всем хочется работать поменьше, а получать побольше. Мест, где платят побольше, не так уж много, и лучшие работники стремятся туда – на возведение банков, храмов, отелей и элитного жилья. Ведущаяся под эгидой муниципалитета реконструкция старинного здания к элитным объектам не относилась, платили здесь немного, поэтому и лучшие кадры не задерживались.

Предшественник Шамиля лучшим из лучших не был, как и остальные здешние работнички, в большинстве немолодые, ленивые и склонные к употреблению известно чего. Бригада частенько оставалась на объекте после окончания рабочего дня, но не для сверхурочного труда, а ради неформального общения. 

Поскольку в среде пролетариата непьющие экземпляры встречаются нечасто, к этим посиделкам относились терпимо, до определённого момента. Момент наступил, когда прорабу кто-то позвонил поздно вечером и сообщил: в его вотчине происходит что-то нехорошее.

Прораб примчался и обнаружил всю бригаду крепко спящей в подсобке под рёв включённого на всю катушку магнитофона. Догорающие в импровизированном мангале шашлыки, дюжина пустых винных бутылок и пара недопитых дополняли картину. Разгильдяев, естественно, уволили, а через пару дней, так же естественно, большинство уволенных приняли обратно – работать-то кому-то надо… Но электрика не взяли – очень кстати появился человек, способный заменить ненадёжного пьянчужку.

Кто принёс нерадивым работничкам выпивку и организовал попойку, так и осталось неизвестным. Неизвестной осталась и причина усыпляющего свойства того не слишком-то крепкого вина.


Работа оказалась, что называется, не бей лежачего: реконструкция возведённого ещё в позапрошлом веке здания шла весьма и весьма неторопливо. Историей постройки Шамиль не интересовался – не считал нужным. Домище громадный, своды, колонны… на фасаде табличка «Памятник архитектуры второй половины восемнадцатого века». К архитектурному памятнику относились трепетно: даже машину на территории ставить не разрешали, приходилось парковаться за забором, на общественной стоянке.

Ну, памятник, и что?.. А ничего. На его взгляд, чем заниматься ерундой, бережно разбирая и по крупицам восстанавливая первоначальный вид этой рухляди, проще снести и построить заново. Но решать не ему. Сама по себе стройка или реконструкция, как ни назови – не его дело. Своё дело он знал, работы не боялся… объём – сущая чепуха.

Из всего полуразвалившегося дворца для Шамиля ценность представлял один лишь подвал, где под ржавым чугунным кругляшом с двуглавым царским орлом скрывался вход в подземелье.

Отсюда, по словам директора музея, до нужного места по прямой около семидесяти метров или чуть больше. Прямой, скорее всего, дорога не будет, человеку в любом случае по ней не пройти, да и нужды в этом нет. Для таких походов есть специально подготовленный кадр, а ему тут пробежаться – одно удовольствие.  Стартовать отсюда и здесь же финишировать предстояло Алмазику.

Нового электрика все остальные строители невзлюбили с первых же дней. Причина была проста до банальности: он не пил. Совсем. Мало того – и другим не давал.

– Ты когда проставляться будешь? – на третий день как бы невзначай поинтересовался бетонщик, он же бригадир Саша Булыгин, – А то народ волнуется…

– Никогда, – пожав плечами, ответил Шамиль, – Скажи народу, пусть успокоится.

– А что так? – непонимающе уточнил «Шурик», как представился новенькому шкафоподобный амбал.

– А что не так? – спокойно парировал новенький.

– Крутой, да?

– Нет. Просто не пью. 

– Совсем, что ли?

– Совсем.

– Да ну!.. Серьёзно?

– Серьёзней не бывает.

– Травкой балуешься?

– Ничем я не балуюсь.

– Ну, как знаешь…

На этом здоровяк отстал, и всё бы ничего, но однажды новый электрических дел мастер во время обеденного перекуса застал бригаду «реконструкторов» за бутылочкой известно чего. И всё бы ничего, но после того перекуса ни один из его участников не смог продолжить работу. Ни один агрегат, ни один станок не запустился – вредный трезвенник вырубил ток и включить наотрез отказался.

Потому его не любили, в друзья-приятели не набивались, общаться старались поменьше. Избегали, можно сказать. А он именно этого и добивался – занимайся чем хочешь, никто не помешает. И когда он вместо общей бытовки начал переодеваться в подвале, возражений не последовало.
 
Так, в молчаливо-враждебной атмосфере всеобщего неприятия прошла неделя, вторая, третья… и наконец наступил четвёртый день недели четвёртой, предположительно, последней. Но человек лишь предполагает, а располагает кто-то иной, и далеко не всегда так, как человеку хочется.

…………

– Алик, свист!
Повинуясь команде и указующему жесту, проворный зверёк рванулся вперёд и исчез в тёмном проёме. Экспедиция началась.

Спустя семь с половиной минут из люка выглянула, как могло показаться, улыбающаяся мордочка. Гонец вернулся. Хозяин расстегнул тонкую «молнию» на ошейнике, убедился: первое задание выполнено успешно – цвет вложенного картонного квадратика изменился с красного на зелёный.   

– Молодец! – похвалил он, – Умница!.. Получи, заслужил…

Умнице на ладони поднесли его любимое лакомство – королевскую креветку. Угощение исчезло за секунду, в тайник положили груз – для начала немного меньше расчётного, застегнули, и вновь прозвучало:

– Свист!
………….

В четверг Алмазик трижды прошёл намеченным маршрутом, и каждый проход обставлялся по-новому.

Первый раз – ознакомительный, типа разведки-рекогносцировки. Хотя разработчик замысла уверял: старинная система ливневой канализации вполне исправна, следовало убедиться в правильности предположения. Старый историк оказался прав: древние каменные трубы проходимы и, самое главное, связаны между собой.

Второй заход вышел уже тренировочным. В ошейнике лежали мелкие камешки общим весом восемьдесят граммов, и снова задание было выполнено на «отлично». Третий «рейс» также прошёл без сучка без задоринки, Алик отнёс по назначению важный груз, обратно вернулся порожняком. А четвёртый поход, он же последний и решающий, оставили на следующий день, пятницу, когда уже будет сделано главное дело. Завтра всё пойдёт наоборот: туда – пустым, назад – с грузом.


Перед пятничным рейсом Алика одному молодому человеку предстояло сыграть короткий спектакль одного актёра. Реквизит – синюю робу с набитой на спине белой краской надписью «Энергосети», он получил на своём рабочем месте. Получил и кое-что ещё, гораздо более существенное – возможность доступа в одно маленькое, но чрезвычайно важное строение.

Каменщики, штукатуры, столяры и бетонщики занимались серьёзным делом – восстановлением архитектурного наследия, и для этого на стройке имелось всё потребное электрооборудование, в том числе высоковольтное – бетономешалка, подъёмник, компрессор, камнерезный и деревообрабатывающий станки... Мощную аппаратуру на ночное время отключают при помощи рубильника, а на выходные дни полагается обесточивать всю стройплощадку, что входит в обязанности специалиста-электрика. Он в начале и конце рабочей недели выполняет предусмотренные инструкцией действия в ближайшей распределительной подстанции, по-простому именуемой «трансформаторной будкой».   

Подходит уверенным шагом, специальным ключом открывает два замка, надевает толстые резиновые перчатки, входит в пахнущее озоном и наполненное напряжённым гулом помещение, а там включает либо выключает нужные потребительские коммутаторы. В сущности, это те же рубильники, только помощнее.

Сегодня в таких действиях необходимости пока не было, ибо время другое – ещё не вечер, но мужчина в синей униформе так же уверенно подошёл к подстанции, снабжавшей электричеством как стройку, так и район краевого музея. Подошёл, открыл. Вошёл, через четыре с половиной минуты вышел и запер за собой железную дверь с устрашающей надписью «Не входить! Высокое напряжение! Опасно для жизни!»

«Ничего особенного, – подумали видевшие происшедшее люди, – Электрик что-то там проверил…» А он ничего не проверял, всего лишь выключил нужную линию, а спустя ровно четыре минуты включил. Из окружающих домов не донеслось ни одного проклятия либо возмущённого возгласа – народ, как и предполагал многоопытный родственник, попросту не успел среагировать. Чего и следовало ожидать.

Между тем электрик подошёл к оставленной за углом машине, снял робу и тут же превратился в охранника: под синей униформой у него оказался камуфляж. Однако внешность, как известно, обманчива: охранником этот молодой человек вовсе не был, а пятнистую одёжку носил из экономии – не выбрасывать же практически новые вещи, полученные на прошлой службе всего-то полгода назад…. Он сел за руль, вернулся на рабочее место, дождался сигнала мобильного телефона и отправил своего четвероногого питомца в четвёртый, последний и решающий поход. 

…………….

Свет в холле и залах краевого музея погас и загорелся точно в назначенное время. Сигнализация отключилась всего на четыре минуты. Ровно четыре – так директор определил сам. Пять ему показалось многовато, трёх оказалось мало: в этом он убедился после десятка репетиций с похожим на музейную витрину отсеком своего старомодного книжного шкафа. Кроме того, несколько раз быстрым шагом прошёл от ворот до двери главного зала, засёк: как раз около четырёх минут. Но охранник ведь сразу не пойдёт – им сначала потребуется закрыть ворота и сделать кое-что ещё…

Да, четыре минуты – то, что надо. И в пятницу, в тринадцать часов семнадцать минут, свет погас, а через четыре минуты, в тринадцать двадцать одну, вновь загорелся. Обычный для нашей страны сбой энергоснабжения. Бывает.

Свет загорелся, директор совместно с главным хранителем Марианной Поликарповной на всякий случай обошёл помещения, уверился: всё в полном порядке.  Вернулся в кабинет и закрыл за собой дверь на ключ.

На него навалилась безмерная усталость – словно в одиночку выкопал озеро размером с Байкал или построил пирамиду Хеопса. Он открыл недавно сделанный шкафчик, достал серебряное блюдо со стоящей на нём бутылкой коньяка и хрустальными бокалами. Очень хотелось налить половину пузатого сосуда, сесть в кресло и посидеть, наслаждаясь тонким ароматом, понемногу отпивая и ни о чём не думая, но вовремя вспомнился наказ племянника: запах алкоголя недопустим. И терять время по-пустому нельзя.

Да, время терять не следует, хотя он был уверен: подмена если и обнаружится, то никак не раньше, чем коллекция раритетов вернётся в Самарканд. Здесь, при отправке, проверять никто ничего не станет – он об этом позаботится. Отправит, поблагодарит коллектив за отлично проделанную работу и уйдёт. Пожалуется начальству на ухудшение здоровья, выйдет на пенсию и уедет якобы на лечение, а на самом деле – куда-нибудь подальше.

Здесь кражу не обнаружат, потому что проверять не станут. А там?.. Там, возможно, и проверят, да и то вовсе не обязательно. И многое зависит от того, кто будет проверять. Если музейные хранители, то бояться нечего, ведь он сам только что внимательно поглядел на лежащую за небьющимся стеклом подделку и понял: если не знать заранее, что-либо заподозрить трудно.

Это – за стеклом. Но и без стекла у киношной копии сохранятся приличные шансы сойти за оригинал: осматривать проверяющие будут не один экспонат, а великое множество. И даже если привлекут ювелира, то в череде сменяющих друг друга драгоценностей углядеть липу способен далеко не каждый из них… Старый продюсер абсолютно прав: опытные эксперты толпами по улицам не ходят, по музеям не снуют и на таможнях не сидят.

Итак, всё пройдёт по намеченному плану: вечером – звонок в Дели, несколько слов: «Здравствуйте, уважаемый!.. Как ваше здоровье?.. Хорошо?.. Очень рад… И моё тоже. И здоровье, и всё остальное в полном порядке!.. Да, ВСЁ В ПОРЯДКЕ.» Услыхав эти три слова, сахиб завтра же отправит сюда Свапнилу, они встретятся где-нибудь якобы случайно и обменяются очень похожими вещицами. А одновременно с обменом, ещё до того, как она наденет ожерелье, на его счёт поступят деньги. Счёт он открыл заблаговременно, сегодня на нём лежит всего сотня долларов, а завтра их станет во много-много раз больше. И он сможет всю жизнь прожить в своё удовольствие, без забот, хлопот и трудов.

Но это – завтра, а сегодня необходимо довести до конца самый ответственный этап. Директор вынул покрытое вышитой льняной салфеткой фанерное дно шкафчика, повесил на край проёма ультразвуковой свисток и нажал кнопку включения.  Достал мобильный телефон, отправил сообщение из нескольких повторяющихся точек и запятой, что означало: «Я готов, жду».
 
Через три минуты, показавшиеся вечностью, из шкафчика выпрыгнул Алик. Усталый мужчина выключил сигнал, угостил гонца кусочком сушёной крольчатины, а пока тот поедал подношение, положил в его ошейник вещь, которой впервые коснулся много лет назад. Потом взял хорька на руки, поднёс к дверце и скомандовал: «Свист!»

«Прыг-скок, и готово… – подумал человек, собирающийся стать миллионером, – И готово… Что ж, дело сделано, не грех и расслабиться.»

Он вернул шкафчику первоначальный вид, налил полбокала коньяка, уселся в кресло и пригубил напиток.

«Да, завтра я стану другим – богатым, свободным от забот и хлопот… Останется дождаться конца выставки, и можно будет начинать новую жизнь. А надо ли дожидаться конца?.. Не проще ли уволиться прямо сейчас, допустим, не завтра, а, скажем, в понедельник, вторник?.. Сердчишко-то у меня и впрямь пошаливает, подлечиться не помешает…»

Директор сделал ещё глоток… и коньячный вкус вдруг показался ему странным – полынно-горьким, тухлым… словно сам восставший из мёртвых Тимур сыпанул в бокал смертельной отравы. Теперь напиток не согревал душу, а жёг всё внутри – пищевод, желудок, сердце… Голова между тем оставалась ясной, и в мозгу, вместо желанного блаженства, возникло нечто совершенно иное.

«Ты не завтра станешь другим, – сказал ему кто-то его собственным голосом, – Ты уже другой, совсем другой. Глянь-ка вперёд попристальнее – что тебя там ждёт?.. Богатство?.. Свобода?.. Ни забот, ни трудов?.. Может быть, может быть… Но – какой ценой?.. Ведь три четверти часа тому назад ты из честного человека стал ВОРОМ!.. Уедешь куда-нибудь?.. Нет, ты не уедешь – ты убежишь, как бежит с места преступления всякий вор. И всю оставшуюся тебе жизнь ты проживёшь в страхе: будешь бояться, что кража откроется… а она рано или поздно откроется… будешь бояться, что тебя кто-то узнает… а рано или поздно кто-нибудь обязательно узнает… тебе придётся сменить имя, город, страну… Бояться и убегать – какая же это свобода?.. И на смену заботам праведным придут другие, продиктованные вечным страхом и поиском убежища. Но тебе, как и любому мало-мальски образованному индивиду, прекрасно известно: от себя не убежишь и не спрячешься… Отныне все твои друзья и знакомые, все подчинённые и коллеги, все честные люди будут помнить тебя не как историка, археолога, учёного, директора… нет, они будут помнить тебя как ВОРА…» 

– Нет! – вскакивая с кресла, ответил кому-то пожилой человек, – Нет!.. Я так не хочу!.. Я всё верну, я всё исправлю, ещё не поздно!

Он поспешно набрал номер племянника, забыв своё же распоряжение: никаких звонков, связь только заранее условленными эсэмэсками. Конечно же, никто ему не ответил. Не было ответа и во второй раз, и в третий, и ещё, ещё…

После десятой безрезультатной попытки директор выплеснул отравленный коньяк в форточку и налил новую порцию. Вкус оказался нормальным. Он открыл дверь кабинета и нарушил покой занятой компьютерным пасьянсом секретарши:

– Ксения Петровна, меня пока нет.

– Хорошо. А если позвонит мэр?

– Во-первых, он не позвонит… а во-вторых, если всё-таки позвонит, для него, так и быть, сделайте исключение.

Женщина кивнула и вернулась в виртуальный мир, а директору хотелось поразмышлять о делах сугубо реальных.

 «Почему Шамиль не отвечает?.. Ясно же – если я трезвоню раз за разом, значит, к тому есть веская причина… Возьми трубку, мальчик!..  – увы, очередная попытка поговорить с племянником ни к чему не привела, – Нет, не берёт… А может, мальчик не так прост, как мне показалось?.. Может, у мальчика имеются свои виды на доставленную зверем добычу?.. Я тут сижу, прикидываю, как исправить сделанную по глупой жадности ошибку, а он всё для себя давно решил, и мне, старому болвану, в его планах места нет?.. Как он сказал давеча?.. «От таких денег отказаться – идиотом быть надо…» А он-то, при всей его наивности, отнюдь не идиот… Неужели малыш решил меня, что называется, «кинуть»?!.. Я ему предложил миллион, но он же отлично слышал сказанные чуть раньше слова, насчёт цены вещицы: «чтобы её купить, нужно быть мультимиллионером…» Где он сейчас?.. На своей стройке или уже дома?.. На стройку заскочить можно, а где его съёмная конура, мне неизвестно… Метаться, искать – бесполезно, и уходить раньше обычного нельзя – всё должно идти как всегда. Значит, остаётся ждать вечера. Придёт?.. Если нет – понятно: кинул, маленький мерзавец. Наколол старого балбеса, присвоил трофей и свалил. Тогда… страшно подумать, что тогда. А если придёт, мне будет о чём с ним поговорить, и аргументы у меня найдутся…»
 
Директор дождался конца рабочего дня и ухода сотрудников, по обычаю обошёл опустевшее здание и, как всегда последним, уехал домой. Покидая музей, прошёл обычную процедуру досмотра, стараясь ничем не выдать своего волнения и спешки, а дома переоделся, открыл коньяк, приготовил чай для гостя, сел в кресло и стал ждать.
 
…………….

Коварный враг напал внезапно, и жизнь повисла на волоске. Ничто не предвещало беды, он неторопливо возвращался и предвкушал заслуженную награду, как вдруг…

Здесь, в узкой и тёмной каменной пещере, никого не было и быть не могло: пробегая несколько минут назад, никого не встретил, не увидел, не услышал и не унюхал. Крысы не считаются – эти длиннохвостые при его появлении проворно разбежались кто куда. А за мгновение до нападения почудился чей-то посторонний, опасный запах, но реагировать было уже поздно.

Откуда-то сбоку, из такой же абсолютной тьмы, бросился кто-то сильный и злобный. Сбил с ног и вцепился в горло. Боль, удушье… «Всё! – мелькнула в угасающем сознании последняя мысль, – Отбегался… Прощай, уютный домик, прощай, хозяин, прощайте, игрушки, лакомства. Прощай, жизнь…»


Доведись Алмазику появиться на свет и вырасти не в тепле и покое человечьего дома, а в обычной для предков норе, мать непременно научила бы сына первым приёмам охоты, обороны и нападения, а затем своё взяла бы уже природа. Инстинкты его племени – племени ловких бесстрашных хищников – непременно сделали бы из него сильного зверя, настоящего добытчика.

Но он рос не в дупле и не в норе, а в городской квартире, и жив остался попросту чудом, ведь родился самым маленьким и слабым из всего помёта. Материнского молока на всех не хватало, и могло статься, что его жизнь вскоре закончилась бы, не успев толком начаться. Но всё разом переменилось: матери рядом не стало, зато молока – вдоволь. Правда, не материнского и даже не коровьего, а искусственного, сделанного из концентрата под названием «Витаминизированное сухое молоко для котят с таурином». И пить можно было без малейших усилий – не из тугого скудного соска, отталкивая конкурентов, а из обильной резиновой соски.

Бегать, прыгать, пробираться по узким лазам и карабкаться на отвесные стены его учила не мать и не природа, а хозяин-человек. В поощрение за преодоление трудностей зверёнышу доставалась не добыча – птенец или мышонок, а ломтик варёного мяса, цыплячье крылышко либо, за особые успехи – изумительно вкусная креветка.

И драться Алмазик, разумеется, не умел. В природе такие как он, едва открыв глазки, начинают игры и шутливые бои с братьями и сёстрами, со временем перерастающие в настоящие потасовки, а ему играть приходилось с искусственной мышкой из кроличьего меха, ну а подраться и вовсе было не с кем.

В общем, попадись ему нынешний противник не здесь, в кромешной тьме и тесноте старинной каменной трубы, а дома, в светлой комнате, он, по всей вероятности, выбрал бы не войну, а мир. Не рвать друг друга когтями и зубами, а побегать, попрыгать, порезвиться вместе и затем на пару слопать чего-нибудь вкусненького. А что – в кормушке же еды навалом, ему не жалко!.. 


Сейчас Алик в прекрасном настроении – каким ещё может быть настроение, если ты отлично выполнил большую часть работы и вот-вот закончишь её, а за это получишь ласку и любимое лакомство?..  – бежал к финишу, предвкушая скорое угощение.

Работу ему поручили несложную. Её и работой-то назвать трудно, тем более не в первый раз. Пробираться туда-обратно по лабиринту, выстроенному из скользких пластиковых труб, бывало гораздо сложнее. А это поручение он и впервые выполнил играючи: спрыгнул в открытый хозяином люк, прислушался, определил направление, откуда звучал неслышный людскому уху переливчатый свист, и побежал. Там, на месте, вскарабкался по каменной кладке, выбрался на свет. Получил награду, и пока лопал сушёное мясо, знакомый человек расстегнул «молнию» закреплённого на шее чехла, что-то оттуда вынул и что-то туда положил.

 «Вперёд! – скомандовал человек, указывая на дверцу, – Свист!» Алмазику дважды повторять не пришлось – он отлично понял, что от него требуется. Прыг-скок, вниз-вбок, и вот он уже бежит, ориентируясь по своему запаху и доносящемуся издалека свисту. Прибежал, выбрался, получил награду… весело, нетрудно и вкусно.

Второй пробег вышел таким же – словно лёгкая прогулка. И третий – в точности как два до него. На следующий день в свой четвёртый рейс он отправился налегке, а возвращался с поклажей. Бежал теперь не торопясь: тяжесть хомутика пригибала шею, затрудняла движения. Ничего, это ненадолго. Бежать недалеко. Вот свист уже гораздо отчётливее, значит, выход близко. Сейчас, сейчас…

Из бокового туннеля бросился сильный, злобный зверь. Сбил с ног, мгновенно опрокинул на спину и вцепился в горло. Всё, отбегался...

Практически потерянную жизнь спас хозяин. Если точно – разумеется, не сам хозяин: человек никак не мог оказаться на месте скоротечной схватки. Спас застёгнутый его руками ошейник, немного мешавший и сейчас, на обратном пути, довольно тяжёлый. Хомут принял на себя главный удар, а когда победитель стиснул зубы ещё сильнее и рванул, чтобы сломать жертве шею и поставить смертную точку, очень вовремя расстегнулся.

Супостат на миг замешкался, и побеждённый смог воспользоваться предоставленным шансом – извернулся и рванул прочь. Бежал, не зная куда, метался по подземным тоннелям… чуть погодя, убедившись: погони за ним нет, вернулся к месту боя. Прислушался и осторожно, с оглядкой, двинулся на зов хозяйского свистка.  Задание осталось невыполненным, ноша потеряна, но зато он – жив. Жив! 

………..

Пятнадцать минут. Странно… Даже первый проход туда-обратно занял менее десяти. Странно… Шамиль начал беспокоиться – что-то явно пошло не по плану.

Наконец Алмазик выскочил из люка, но повёл себя необычно: промчался по подвалу и спрятался в свой передвижной домик.

– Не понял… – пробормотал электрик.

Эти два слова он повторил ещё раз, заглянув в контейнер: ошейника на Алике не оказалось!

Первым поползновением было тут же позвонить и спросить, что случилось. Но он вспомнил уговор: разговаривать по мобильнику нельзя, нельзя ни в коем случае. Если, не дай боже, какая-то из музейных куриц окажется чересчур глазастой, директор мгновенно подпадёт под подозрение, и тогда его сотовый обязательно проверят. Поэтому подельники ограничивались краткими сообщениями без слов.

А через минуту дядя позвонил сам, и племянник всё понял. Старый дуралей в последнюю секунду струсил!.. Сдрейфил, забздел, поджал хвост… Передумал, дал задний ход и звонит, чтобы начать оправдываться, мямлить, извиняться…

«Вот уж нет, дяденька! – решил Шамиль, – По телефону я с тобой говорить не буду. Уговор так уговор. Встретимся, как условлено, в твоём чужом крутом домике, который тебе дороже миллиона баксов… Эх ты, сцыкун старый… И Алмазика напугал, козёл… ошейник содрал, а сам, скорей всего, ещё и поддал по ходу, а он запаха винища терпеть не может… Ничего-ничего, Алик, мы с тобой за наши муки взыщем с этого засранца по полной. Не баксами, так деревянными, но меньше чем на лимон я не согласен!..»

В надежде избавиться от лишних мыслей, электрик выбрал верное средство – физический труд. Бригада каменщиков и штукатуров, как обычно после обеда, азартно «забивала козла», а он сверился с планом и остаток смены добросовестно вкалывал: штробил стены, прокладывал кабель, устанавливал распределительные коробки и прочие электродетали. Выполнил двухдневную норму, глянул на часы. Скоро шесть, пора вырубать ток, заглянуть домой переодеться, и на разборку.

………..

– Сидишь, бухаешь? – вместо приветствия напористо спросил гость, – Двери не запираешь… А если бы это не мы с Аликом пришли, а бандиты-грабители?.. Не рановато, для коньяка?   
Хозяин, ожидавший примерно такого начала, промолчал. Всё правильно: дорогой племянничек решил действовать по принципу «лучшая оборона – нападение». Раз так, пусть выговорится, авось что-то и прояснится. Он, не отвечая, пристально разглядывал пришедшего.

Шамиль поставил переноску на ковёр, выпустил хорька.

– Погуляй пока. Дядю Раву не нюхай, он сегодня противный… О-о, чаёк мне заварили, спасибо… – визитёр налил себе чашку, уселся и сменил тему: – Я тебя правильно просчитал?.. Ты передумал?

Директор едва не поперхнулся коньяком.

– Не понимаю тебя. Выражайся яснее, пожалуйста.

– Не понимаешь… Зато я тебя понимаю, и мне всё ясно. Яснее некуда.

– Что тебе ясно?

– Повторить?.. Окей, повторяю: ты передумал, и я это просёк. Как просёк?.. Объясняю: ты сам сто раз говорил – никаких звонков, ни в коем случае, и сам же звонишь раз, другой, третий… Всё ясно – переиграть решил. Слабак.

– Не знаю, как и что ты там просёк, но я действительно передумал. И я не слабак, и звонил не поэтому, а потому что вещь надо вернуть на место. Как можно быстрее. Давай сюда хаара.

– Что?

– Ожерелье, говорю, давай сюда.

– Не врубился… Какое ожерелье?

– Шама, брось валять дурака!.. Я сказал: давай сюда моё ожерелье!.. Я хочу, чтобы всё оставалось на своих местах. Хаара надо вернуть в музей.
 
– Дядя, у меня его нет.

– Повторяю: не придуривайся!..

– Я говорю правду!.. Алмазик пришёл пустой, а потом ты звонишь…
 
– Последний раз говорю: верни бусы!

– Но у меня их нет…

– Всё, хватит! – директор достал из кармана халата маленький чёрный пистолет и направил племяннику в грудь, – Считаю до трёх!..

Шамиль, не веря глазам, ошалело глядел на ставшего неузнаваемым дядюшку и вдруг догадался, в чём дело.  Его хотят разыграть – сугубо мирному историку и в голову не могла прийти мысль всерьёз угрожать оружием кому бы то ни было. Он с усмешкой покачал головой: «Ну, артист…»

– Убери зажигалку, я не курю.

– Думаешь, игрушка?.. Ошибаешься, дорогой. Это – «Браунинг», самый настоящий и заряженный. И стрелять из него я умею, уверяю тебя. Раз!..

В процессе сердитого диалога Алмазик, никогда не видевший людских ссор и угроз, сидел на ковре между ними и непонимающе поглядывал то на одного, то на другого.

«Может быть, нам лучше уйти?.. Здесь плохо пахнет, и этот пьяница почему-то кричит…» – сказал бы он хозяину, если бы умел говорить.

– Дядя, перестань!.. – не сводя глаз с чёрного отверстия дула, Шамиль сунул руку в карман, – Если он настоящий, так тем более… С оружием не шутят. Тебе разве в армии не говорили?.. Или успел всё позабыть?

– Что там у тебя?.. Нож?.. Пистолет?.. Или всё-таки хаара?.. Доставай медленно, чтоб я видел…

Гость послушался и медленно вынул руку. На свет появился не пистолет, не нож и не ожерелье, а маленький мячик.

– Говорю же, нет у меня…

– Два!

Таким всегда уравновешенного, дружелюбного дядю Равшана Шамиль не видел никогда: лицо багровое, глаза прищурены, взгляд колючий, на скулах играют желваки, палец на спусковом крючке побелел от напряжения… Ему вспомнились кавказские предгорья: взятые в плен боевики, готовые идти на смерть и убивать, выглядели очень похоже. Но те, как правило, перед боем обкуривались до умопомрачения.

 «Те травились анашой, этот – алкоголем… разница, в конечном счёте, невелика. Неужели пистолетик и в самом деле настоящий?.. А почему бы и нет?.. У него в музейных запасниках и пулемёт наверняка найдётся… Выстрелит или просто блефует?.. Может, это всё-таки игрушка, пугач?.. Дожидаться счёта «три» и проверять на практике как-то не хочется… Дрогнет рука у старого дурака, да и пальнёт… с метра промахнуться невозможно, а у меня потом шансов выжить с пулей в груди останется меньше одного на тысячу…»

 – Ладно-ладно, – он успокаивающим жестом протянул вперёд левую руку и скомандовал: – Фас!

Брошенный правой рукой мячик взлетел в воздух, вслед с пола метнулось гибкое серо-шоколадное тельце, а пьяному показалось: прямо ему в лицо летит злобно оскаленная пасть. Он вскинул пистолет и нажал на курок, целясь в эту пасть.

Пистолет действительно был настоящий и заряженный: грохнул выстрел, брызнула кровь.  Пронзительно визжа и оставляя за собой пахучий шлейф, зверёк закрутился волчком, бросился к открытому окну и пропал.

Всех милиционеров учат приёмам борьбы, и кинологи не исключение. Бывший старший инспектор воспользовался секундным замешательством стрелка и грамотно выбил оружие, но продолжать – швырять родственника на пол, заламывать руки – не стал. Необходимости в этом и не было. Выстрел, похоже, отнял все силы у пожилого человека: тот откинулся на спинку кресла, одной рукой держась за горло, другой растирая грудь.

– Шама...  Шама, прости… Я не хотел…

– Да ладно, ерунда, – едва не застреленный на всякий случай поднял пистолет, положил в карман, – С кем не бывает… Ты только больше так не делай.

– Соды…

– Что?

– Соды дай… соды…

– Зачем?

– Изжога… горит всё вот тут… огнём жжёт…

– А где она у тебя?

– Там, на кухне… в шкафчике… где сахар, соль, крупа… найдёшь… и воды, пожалуйста… скорее…

Шамиль пожал плечами: соды так соды, воды так воды. Сходил на кухню, заглянул в один шкафчик – блюдца, миски, тарелки… в другой – разнокалиберные кастрюльки, сковородки, в третий, четвёртый… нашёл-таки соду, нашёл чашку, налил воды, положил две чайные ложки порошка, размешал, вернулся…

Вернулся и, взглянув на по-прежнему сидящего в кресле человека, сразу же понял: старику была нужна не сода. Срочно нужно было что-то совсем другое – валидол, например, или нитроглицерин, а теперь ему уже не надо вообще ничего: мёртвым изжога не страшна и сердце у них не болит. Дядя умер. Пока тупой племянник, вместо того чтобы позвонить в «Скорую помощь», битый час рылся по кухонным тумбочкам, его родной, любимый, свихнувшийся дядя умер.

Подчиняясь сиюминутному импульсу, схватился за телефон – вызвать врачей. Помочь они ничем не смогут, так хотя бы оформят смерть без проволочек.  Но, уже начав набирать номер, решил поступить по-другому – покойнику всё равно, а ему самому торчать здесь, что-то кому-то объяснять и отвечать на вопросы совершенно ни к чему. Ближе к ночи явится приходящая домработница, пусть она и заботится о скоропостижно скончавшемся хозяине.

Отнёс на кухню чайник и чашки – свою с недопитым чаем и другую – с содой, мокрым полотенцем затёр оставленные Алмазиком пятна: красные кровяные и жёлтые – остро пахнущие, мускусные. Поискал на стенах и потолке след от пули, не нашёл, мимоходом пожалел безвинно погибшего малыша, вгляделся в дядино лицо и перерешил ещё раз.

Всё-таки набрал «ноль три» и натужным шёпотом просипел в микрофон: «Скорая?..  Помогите, прошу… сердце… Парковая, шесть… Хантемиров…» Не слушая ответа, положил трубку мертвецу на колени и ушёл, оставив входную дверь незапертой.

………….

Прибытия медицинской кареты Шамиль дожидался поодаль, у садовой ограды, изображая случайного прохожего и пытаясь не думать о только что случившейся смерти. Ему очень хотелось понять, что произошло и почему этот человек вдруг так переменился. Мысли роились, разбегались и вертелись, не желая складываться в цельную картинку.

«Эх, дядя, дяденька… Ведь это ты сам, собственными мозгами, замыслил похищение века, придумал и выверил всю схему, от организации выставки до времени отключения электричества и пути выноса краденого сокровища.  Сам задумал, сам позвал в сообщники, и сам же в решающий момент повернул назад. Эх, дядя…

От меня требовалось лишь точно исполнить свою роль да подыскать курьера, и я всё сделал как надо – устроился на работу, получил доступ к трансформаторам, в назначенный момент обесточил музей. И гонца выдрессировал самого подходящего – никакая такса или терьер с этим делом не справились бы, а вот Алик… Да, Алик должен был справиться лучше всех, и пробы отыграл как положено, а в итоге, похоже, как раз на нём и случился прокол... Где же «Скорая»?.. Пора бы ей уже и объявиться…»

Он вспомнил, как поначалу засомневался дядя три недели назад, знакомясь с третьим участником шайки, и как постепенно его мнение переменилось.

– Кто это? – опасливо отшатнулся директор от выглядывающей из переносной клетки усатой мордашки, – Горностай?.. Или мангуст?
– Это хорёк, обыкновенный ручной хорёк. Зовут его Алик, познакомься. И не бойся, он не кусается.

– Хорёк?.. Но они же ужасно вонючие!

– Да ничего подобного. Пахнут они как простые котята, а воняют только если им очень больно или очень страшно, – Шамиль взял зверька на руки, чмокнул в нос, – Ты сегодня сколько выпил?

– Ни капли… пока, во всяком случае.

– Тогда на, подержи его. Представь, что берёшь кошку или кролика, можешь погладить... Алик, это дядя Рава. Иди к нему, не бойся, он добрый.

Алмазик действительно казался похожим на упомянутых безобидных малышей – послушно перебрался к новому знакомому, обнюхал его пиджак и позволил погладить свою бархатную спинку.

 – А какая разница, сколько я выпил?

– Разница простая: он, как и большинство зверей – котов, собак или, скажем, лошадей, спиртное на дух не переносит. Кусаться, конечно, не станет, но и на контакт не пойдёт. Поэтому во время тренировок и особенно работы – уж будь добр, соблюдай сухой закон. Договорились?

– Я, по-твоему, совсем синюга конченый?..

– Извини, я не в этом смысле…

– В этом, в этом… Договорились. Сухой так сухой. А он – справится?.. С работой, я имею в виду?

– Справится, не волнуйся.

– Сомнительно что-то… Может, такса всё же была бы лучше?

– Вот мы сегодня и проверим.

Попозже, когда уже стемнело, директор поглядел, на что способен дрессированный хорёк. Самым трудным для старого алкаша было продержаться и до эксперимента не прикладываться к стакану, а потом всё прошло как по маслу. С помощью каминной кочерги они приоткрыли две дождевые решётки – одну у ворот особняка, другую на соседней улице, метров за двести от первой. Опыт удался: Алмазик по свистку прошёл дистанцию без труда, взял из дядюшкиных рук заслуженную награду и так же успешно преодолел обратный путь.

Ошейник для переноски ценного груза был изготовлен на заказ в кожевенной мастерской по примеру щенячьего – замшевый, широкий и мягкий, чтобы не сдавливал тонкую шейку. В хомутике имелся карман с «молнией», достаточной ёмкости. Застёгивался воротник на четыре кнопки, и снять его самостоятельно никакому зверю было бы не под силу, за исключением, разве что, енота… но хорёк – не енот, его лапки к таким фокусам не пригодны.


«Так почему же сегодня Алмазик прибежал ко мне без ошейника и, соответственно, без груза? Ведь дядя, судя по его настойчивым требованиям вернуть ожерелье и дурацкой выходке с пистолетом, одумался не ДО кражи, а уже ПОСЛЕ!.. Тогда выходит, ничего он с гонца не снимал, а, напротив, тоже в точности выполнил свою часть дела: заменил экспонат копией, послал мне эсэмэску, дождался Алика, сунул подлинник в тайничок, отправил малыша… Сделал всё как сам спланировал: украл, подменил, упаковал, отослал по назначению… а потом принял, небось, на грудь, и тут старого пропойцу наконец заела совесть!.. Не-ет, правильно говорят борцы за здоровый образ жизни: пить – вредно.

Да, наверно, так оно и было, при таком раскладе всё становится на свои места. Всё, кроме одного – непонятно, куда делся груз вместе с ошейником. И задержку по времени объяснить не получается: где-то же Алик пропадал добрых пять минут…

Объяснение приходит на ум одно: возможно, у ручного хищника там, в подземелье, внезапно и неуместно пробудился охотничий инстинкт?.. Встретил, к примеру, мышку или крыску, рванул за ней, она забилась в какую-то узкую нору или щель, он полез следом, застрял, дёргался, пока каким-то чудом не стянул с шеи бесценный хомут… Вот в той норе или щели он и остался, вместе с нашими деньгами…

Сколько там денег?.. погоди-погоди, денег как таковых вообще пока нет – ожерелье сначала нужно продать… А как продать, кому?..  Дядя, видимо, знал, кому и как… он говорил, моя доля – миллион долларов… охренеть можно!.. Но вряд ли старый хрыч собирался отдать мне хотя бы половину… Следовательно, реально оно стоит дороже, гораздо дороже… А теперь, когда организатор дела по пьянке окочурился, покупателя придётся искать самому…
 
Где искать, кого искать?.. Старинное украшение, музейный раритет – не подержанная машина и не породистый щенок, его вот так запросто на форум не выложишь. То есть выложить-то легко, да только вместо покупателей мигом явятся совсем другие люди, из числа бывших коллег, и вместо денег тут же возникнут совсем другие перспективы. Следовательно, искать надо по-другому, а как?.. М-да, непростые дела начинаются… Но все сложности преодолимы и в конечном итоге окупятся сторицей – дяди больше нет, и мне, соответственно, причитается не какая-то доля, а всё!..»

На самом приятном месте поток мыслей прервали сирена и мигалка – прибыли спасатели. Две женщины и мужчина в малиновых костюмах поспешили к двери особняка, позвонили, постучали, дёрнули дверь, вошли… пять минут спустя они вышли, а ещё чуть погодя приехали другие люди и другие машины – серый фургон без окон и милицейский «УАЗик». В фургон загрузили накрытые чёрным пластиком носилки, двери особняка замкнули и опечатали. Представление окончено, можно уходить и думать, как теперь добыть это самое «всё».

Перед уходом перспективный миллионер, вспомнив о маленьком друге, ценою собственной жизни спасшем его от пьяного пистолета, добрых полчаса побродил по саду, поискал беднягу Алика. Кричать во весь голос не осмелился – зачем возбуждать лишнее любопытство?.. Позвал, посвистел тихонько, надеясь: вдруг выстрел всё-таки не был смертельным?.. Тщетно. Звери, конечно, живучи, но не настолько же…
 
Под окном трупика не оказалось, и поблизости нигде не видать. Наверное, подобно тому как на поле боя смертельно раненный солдат пробегает ещё несколько шагов, так и получивший пулю хорёк мог не умереть мгновенно. Далеко ли он успел убежать, куда забился перед смертью – одному богу известно. 

«Надо же, как быстро всё в жизни может перевернуться с ног на голову!.. Буквально час назад у меня был дядя – добрый и щедрый, пусть и не знающий меры в коньяке… был милый ручной зверёк, весёлый и забавный. Правда, денег почти не было. А сейчас нет ни того, ни другого… как, впрочем, и третьего – призрачное богатство существует пока только в мечтах и где-то в трубе под чугунным люком с царским гербом… его необходимо отыскать, и желательно поскорее, а как?.. Забраться в коллектор с фонариком не проблема, а что дальше?.. Ход старый, узкий, грязью зарос наполовину… крысе или хорьку там просторно, а человеку – не повернуться, разве что на четвереньках или ползком… Эх, собачку бы… Ага, и что мне толку от той собачки?.. Ей, даже самой умной из них, не прикажешь: «Ступай туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что…» То есть я-то знаю, куда и что, а псинке желательно показать и дать понюхать аналог искомого предмета, иначе она пойти пойдёт, но ни черта не найдёт. Аналога, к сожалению, нет.

  Вдобавок прямо сей момент, по горячим следам, начать поиски не получится – хотя сторож на стройке свой, знакомый, и возражать против моего позднего визита не станет, но обязательно поинтересуется, за каким хреном я заявился на ночь глядя, да ещё и в подвальный люк полез… придётся ждать до понедельника. И, раз уж собаки, да не простой, а грамотной ищейки типа Алмаза, нет, взять её неоткуда и дать понюхать нечего, надо бы обзавестись кое-чем на замену… Чем?.. А если вот этим?..

Вот и будет на что с пользою использовать некстати наступающие выходные – готовой нужную нам штучку ни за какие деньги не купить, следовательно, будем приобретать по частям, собирать, подгонять, испытывать… А если завтра или послезавтра пойдёт дождь?.. Его не было больше месяца, и по прогнозам вроде не ожидается, а вдруг?..  Они, дожди, здесь бывают мама не горюй – крыши сносит к чертям… Тогда по каналам понесутся потоки воды, грязи, мусора, и всё пропало… Помолиться, что ли, или в бубен постучать – попросить у всевышнего ещё недельку сухой погоды?.. Так ведь не умею я молиться… да и бубна у меня нету, ёлки-моталки!»

Глава девятая. Ищущий да обрящет

Похороны были назначены на полдень понедельника, а рабочий день на стройке-реконструкции начинался в восемь тридцать утра. Электрик появился на стройплощадке намного раньше положенного, в семь с минутами, малость напугав ночного сторожа – тот в столь ранний час, как и полагается сторожу, спал крепким сном здорового человека с чистой совестью.

 – Ты что это в такую рань припёрся? – вопросил стражник, продирая глаза, – И при параде… Случилось чего?

Шамиль хотел было сказать нечто близкое к правде: ничего не случилось, просто возникла необходимость, пока никого нет, спокойно позаниматься кое-чем в подвальной бытовке. Но вспомнил о своём действительно нетривиальном одеянии – собираясь отправиться на кладбище прямо отсюда, он заранее вместо всегдашнего камуфляжа напялил специально купленный строгий костюм, даже ботинки начистил.

– Дядя у меня умер, хоронят сегодня в двенадцать, – со вздохом пояснил он, – Потому и при параде. А работа, брат, для меня – святое, потому и пораньше. Ты иди уже, отдыхай, я за тебя докараулю.

Охранника долго уговаривать не понадобилось – не прошло и пяти минут, как его и след простыл. Электрик, как обычно, переоделся в синюю робу, включил ток в трансформаторной будке и вернулся на стройку, однако к работе приступать не спешил. Вместо этого он распаковал принесённую с собой объёмистую картонную коробку с изображённым на ней инопланетным пейзажем и парой космонавтов. Люди в скафандрах счастливо улыбались в объектив, сидя на каком-то диковинном сооружении, оснащённом огромными колёсами и параболическими антеннами.

Всю субботу и воскресенье Шамиль посвятил воплощению в жизнь замысла, возникшего в мыслях у ограды дядиного сада. «Идти туда – не знаю куда и принести то – не знаю что» предстояло не собаке, а электронно-механическому монстру, смонтированному из подручных материалов. Основой конструкции послужил купленный в детском отделе городского универмага игрушечный марсоход.

Шестиколёсный пластмассовый гибрид джипа с трактором управлялся по радио либо по проводам и мог удаляться от оператора «на дистанцию до ста метров», если верить инструкции, написанной на тридцати трёх языках – китайском, английском, русском и множестве прочих, вплоть до, видимо, марсианского. Правда, прилагавшийся к изделию провод оказался всего пяти метров длины… У вездехода имелся и манипулятор, способный, согласно той же инструкции, поднимать и к класть в кузов целый килограмм груза. Насчёт килограмма китайцы-изготовители приврали – как показали проведённые прямо в магазине испытания, максимум составил двести граммов. Достаточно и двухсот – решил оператор – других игрушек с таким хваткими руками всё равно нету, ну а с проводом разберёмся.

К полусферической кабине «Алмаза-два», как «на счастье» назвал он свою рукотворную ищейку, Шамиль привинтил уже не игрушечную, а настоящую камеру видеонаблюдения с круговым обзором и спаренный с нею фонарик. К хвосту, чтоб не зависеть от ненадёжных под землёй радиоволн, прикрепил тонкий, но прочный кабель, обеспечивающий управление и связь, а ещё – страховочный тросик, дабы при необходимости иметь возможность вытащить застрявшую машинку.

Сигнал от камеры поступал на монитор тоже нормальных размеров и хорошего разрешения. Весь комплект обошёлся весьма недёшево, пришлось истратить большую часть скудных холостяцких накоплений, но дело того стоило: с таким помощником он сможет отыскать в подземных трубах всё что угодно, было бы время. Время, к сожалению, поджимало: до первого серьёзного осеннего дождя оставалось, как сообщили в воскресных теленовостях, два-три дня. День первый из отведённых природой двух-трёх приходился на понедельник и по причине похорон выпадал почти полностью. Эх, если б можно было либо вовсе не ходить, либо отметиться чисто формально…

 Да, будь на то его воля, на дядюшкины похороны Шамиль не пошёл бы – желания участвовать в данном мероприятии у него не было ни малейшего. Чего он там не видел, на похоронах?.. За годы службы, особенно в кавказских предгорьях, вдосталь насмотрелся натурального горя и скорби, и смотреть на поддельные не хотелось совершенно.

Он примерно представлял, как всё это будет выглядеть: многолюдная толпа и море цветов, духовой оркестр и напыщенные речи. Первым, конечно, выступит городской голова, за ним какие-нибудь председатели совета ветеранов, общества историков и археологов, союза литераторов и педагогов, коалиции художников, фонда «Наследие»… Не придут, пожалуй, только из общества борьбы за трезвость и организации анонимных алкоголиков. И ему, по большому счёту, ходить туда незачем.

Незачем было и посещать музей, чтобы убедиться в наличии на витрине хорошо знакомого поддельного ожерелья. Теперь, после скандала и разборки со стрельбой, это представлялось абсолютно излишним: там, за бронестеклом, наверняка лежит-блестит именно подделка. Будь по-другому, старый дуралей и вёл бы себя иначе – не перебрал коньяка, не хватался за пистолет, не стрелял в Алика и не довёл своё больное сердце до разрыва.

Итак, идти на похороны не хотелось, но и не пойти нельзя: без родни усопшего такие шоу проводить не принято, а он, увы, здесь являлся единственным родственником новопреставленного.

Окончательно сей вопрос прояснился в воскресенье вечером. Шамиль сидел в темноте на полу своей тесной съёмной кухоньки, заставляя «Алмаз-два» преодолевать препятствия из тарелок, регулируя положение камеры и добиваясь максимально чёткой картинки. Мобильник зазвонил в самый неподходящий момент.

– Шамиль Саттарович? – спросил неизвестный абонент.

– Да, это я, – ответил Шамиль, ожидая услышать одного из двух строительных начальников, прораба либо начальника треста – кроме них, никто в этом городе его отчества не знал.

Интуиция не подвела. Начальство выразило соболезнования в связи с кончиной «большой души человека», как прораб назвал покойного директора, и разрешило в связи с похоронами завтра на работу не выходить. Электрик поблагодарил, но вежливо возразил: ему неловко озадачивать кого-то, уж лучше самому зайти с утра на часок-другой, ток включить… ну и поделать кое-что – так, по мелочи.  На том и порешили.


На занятия «кое-чем, по мелочи» остался ровно час, и потратить его Шамиль хотел как можно эффективнее.

Посылать пластмассового разведчика на промысел в его первозданном виде было бы опасно: там, в канализации, наверняка водятся крысы, а они, как известно, очень любопытны и охотно пробуют на зуб всё подряд, не исключая пластик и резину. Поэтому сама «ищейка», провод и верёвка густо воняли смесью керосина с хлоркой и нафталином.

Поиск начался в семь часов сорок минут, и первый результат был достигнут неожиданно скоро. На восьмом метре маршрута проходящий под бывшим санаторием узкий туннель заканчивался, вливаясь в довольно широкую трубу. По её дну протекал тоненький ручеёк какой-то явно грязной жидкости, а чем она могла пахнуть, оператор постарался не думать. От этого перекрёстка следовало повернуть направо, к улице и далее, к музею. А стоило «марсоходу» проползти ещё шагов пять-шесть, как на мониторе появилась вещица, размерами и формой схожая с искомым ошейником.

– Ух ты! – обрадованно воскликнул оператор, – Нашёл!

Игрушечная рука с третьей попытки подцепила подковообразный предмет, понесла в кузов… Сейчас, сейчас… Аккуратненько погрузим, включим заднюю передачу и поедем, по ходу подтягивая трос… Или развернуть аппарат?.. Нет, лучше медленнее, но вернее – задом, понемножечку… Сначала надо загрузить, а там решим… В любом случае останется только вытащить находку на свет божий. Неужели всё окажется так просто?.. Ухватили, понесли…

– Ур-ра!!.. – но уже у самого кузова пластмассовая клешня снова выронила добычу, – Вот чёрт, сорвалось!..

– Телевизор смотришь? – раздалось над ухом.

Увлёкшись поиском, электрик совершенно упустил из виду незапертую дверь, и неслышно вошедший в подвал Шурик из-за его плеча с интересом глядел на экран.

– Фигня какая-то… Игра, что ли?.. А чем это у тебя так смердит?.. Я пришёл, слышу – кто-то тут орёт…

– Вшей гоняю, – с ненавистью буркнул Шамиль, выключая монитор, – Земляных. И блохи ещё развелись, кусаются… Клопы опять же. Ты бы не крутился, где не просят, а то подцепишь ненароком, жена по головке не погладит…

– Блохи, клопы?.. – недоверчиво переспросил бригадир, – Ни хрена себе! А мы наверху их ни разу не видели…

– Так то – наверху, они же света боятся.

– Да-а?..  Слышь, братан, ты вот говоришь, типа непьющий, и траву не куришь… а воняет вон, как на помойке. Послушай совет нормального пацана: завязывай нюхать эту херню, пока крыша не съехала, а то не только блохи – динозавры мерещиться начнут. А тебе же с напряжением работать…

Шурик поржал над собственной шуткой и удалился, предварительно окинув внимательным взглядом яркую тару от «марсохода», открытый люк и катушку с уходящим под землю шнуром.

«Вот блин, засветился-таки, дубина! –  запоздало обругал себя исследователь канализации, – Этот «нормальный пацан» наверняка задастся вопросом, какие игры я тут затеял, вдобавок всем раззвонит… Спокойно позаниматься делом уже не дадут, во всяком случае сегодня. А жаль!»

Он твёрдо решил на будущее оснастить подвальную дверь надёжным замком, снова включил монитор и ещё раз, повнимательнее, рассмотрел «трофей». Теперь сходство находки с потерей уже не казалось настолько убедительным. Даже наоборот, не было в ней ни черта похожего. Это, конечно, не ошейник, а скорее нечто вроде ободка для волос – бархатное женское украшение. Такие носила и мама, и Карина, только одна предпочитала синие, другая – красные или «бордо». Это, найденное «алмазом-два» в подземном туннеле, провалялось в грязи бог знает сколько времени, оттого и кажется серым,  да и крысы его, небось, объели со всех сторон… Нет, не стоит тащить сюда всякую хренотень, надо искать дальше, а пока придётся прерваться. 

Шамиль сложил свою аппаратуру в коробку и временно убрал с глаз долой, под чугунный люк. И как раз вовремя – амбал вскоре вернулся, на сей раз без шуточек дал поручение: раз уж заявился ни свет ни заря, не сидеть сложа руки, а заняться вторым этажом, где давно пора произвести силовую разводку на потолках. Четыре часа пролетели как одна минута.
…………
Траурное действо не обмануло ожиданий: было и множество цветов, и скорбная толпа, и траурные шедевры классической музыки в исполнении сводного оркестра. Прозвучали и витиеватые надгробные речи.

Первым слово взял мэр города, за ним выступил председатель совета ветеранов, далее – представители регионального общества «Память», ассоциации историков и археологов, союза литераторов, коалиции художников… Ораторы сменялись, суть выступлений оставалась примерно одинаковой: безвременно покинувший нас был образцом самозабвенного служения, светочем, компасом и маяком, примером и эталоном, истинным поборником, не щадившим себя, отдававшим всего без остатка, человеком редкого таланта и душевных качеств.

Примерно через час поток красноречия желающих сказать «несколько слов» иссяк, гроб закрыли, опустили в могилу, и четверо могильщиков под шопеновский марш дружно заработали лопатами.

Единственный родственник почившего всю печальную церемонию простоял на краю сборища, стараясь не привлекать к себе внимания. Едва свежую могилу принялись укрывать венками, он с некоторым облегчением вздохнул, развернулся к выходу с кладбища и натолкнулся на невзрачного мужчину в чёрном костюме и чёрной шляпе, державшего в руке чёрный же портфель.

– Здравствуйте, Шамиль Саттарович, – сказал неизвестный, – Я здесь по личному поручению вашего дяди Равшана Ильдазаровича  Хантемирова.

Племянник мертвеца автоматически пожал протянутую руку, с трудом удерживаясь от невесёлой иронии типа: «Надо же, а все остальные пришли на похороны!.. И когда, если не секрет, вы успели побывать на том свете, чтобы получить от него личное поручение?» А чёрный мужчина добавил:

– Простите, забыл представиться. Моя фамилия Суханов, я нотариус и уполномочен ознакомить вас с завещанием.

– С чем ознакомить?!..

Стоявшая неподалёку Агата Мироновна возмущённо взглянула в их сторону. Шамиль виновато поклонился ей и переспросил уже вполголоса:
– С каким завещанием? 

– Вы являетесь единственным упомянутым в завещании наследником умершего, если не считать кое-какие организации. Разве дядя вам об этом не сообщал?

– Нет, он мне ничего не сказал…

– Это дела не меняет. Нам лучше поговорить у меня в конторе, но, если вы устали с дороги, можем отложить.

– С какой дороги?

– У меня указано, что вы проживаете…

– Я здесь живу, в городе, недавно приехал.

– На похороны?

– Нет, на работу.

– Очень хорошо… то есть так будет проще. Мы можем заняться этим прямо сейчас, – увидев на лице наследника досадливую гримасу, нотариус исправился, – Или завтра, а можем и позже. Если вы живёте в нашем городе, можно не торопиться.

– Нет, давайте сейчас. Раз уж вы пришли специально для этого, не будем откладывать.

– Надеюсь, паспорт у вас с собой?

Паспорта с собой не было, из-за поездки за ним ознакомление пришлось отложить ещё на час с лишним. Заодно у Шамиля возникло время кое-что обдумать.

«Ну и дела!.. Наследство… И всё мне одному… Интересно, сколько он там накопил?.. Может, теперь и не надо лазить по канализациям, искать то – не знаю что?.. И ведь найти ожерелье – только полдела, потом предстоит искать покупателя… Нет уж, наследство наследством, а эту штучку найти о-очень хочется!.. А покупатель?.. Ох, покупатель…

А что, если предложить его тому, дядюшкиному старинному индийскому знакомцу-кинопродюсеру?.. Он-то как раз мультимиллионер!.. Правда, сейчас ему должно быть никак не меньше восьмидесяти, а то и больше… Ну и что?.. У богатых, говорят, свои причуды, многие на старости лет начинают собирать всякие коллекции… Как его зовут, неизвестно, так это узнать – раз плюнуть!.. Тоже мне секрет – чтоб его раскрыть, достаточно заглянуть в интернет, отыскать то старое кино… Как оно называлось?.. «Любовь и смерть»?.. Да, именно так. Там, в титрах, обязательно найдётся имя и фамилия продюсера, а дальше – дело техники.

Индийского я, конечно, не знаю, и в английском не силён, но небольшое письмецо написать – справлюсь. Прямо спрашивать, разумеется, нельзя, изображу тонкий намёк, что-то типа: «Не желает ли глубокоуважаемый сэр приобрести одну старинную вещь, послужившую основой первого фильма глубокоуважаемого сэра?..» А если сэр не пожелает, так и хрен с ним. Бусы разберу, золото сплющу и в скупку сдам, а камушки по одному-два сбуду как-нибудь, постепенно. Это – не к спеху.

Сразу уезжать отсюда не обязательно, дождусь получения наследства. Полгода – срок приличный, но придётся потерпеть, а потом поеду домой, начну свой бизнес... или всё-таки к Муссе, типа компаньона или партнёра, со своей долей?.. Надо подумать. Дядюшкиных денежек на первое время хватит, точно… Куплю дом… нет, с домом слишком хлопотно, да и на фига мне дом?.. Хорошая квартира, дизайнерская мебель, на полу – персидские ковры из дядиного особняка, на стенах – несколько дядиных же картин подходящих размеров… И всё-таки интересно, сколько там у него… точнее, уже у меня?..»

Входя в нотариальную контору и располагаясь в кресле у стола, Шамиль мысленно прикидывал, в каком районе родного города будет располагаться его новое жильё. Жилище следует подыскать покруче – разом утереть нос старшим братьям и показать Карине, как глубоко она ошиблась, выбрав не его, а своего нынешнего муженька, пусть тот и выше ростом…

Юрист подождал, пока клиент усядется поудобнее, извлёк из сейфа картонную папку, раскрыл. 

– Итак, вы, Шамиль Саттарович, являетесь единственным физическим лицом, упомянутым в завещании вашего покойного дяди.

– Очень приятно… то есть очень жаль, что он умер. Значит, я – его единственный наследник?.. Всё движимое и недвижимое завещано мне одному?

– Да, Равшана Эльдазаровича жаль. Большой души был человек… А что касается количества наследников и причитающихся им долей движимого имущества завещателя, то здесь дело обстоит несколько по-иному.

– Почему только движимого?.. А как насчёт всего остального?

 – А имущества остального, именуемого недвижимым, у покойного попросту не было. Представьте себе, не было у него ни-че-го – ни дома, ни квартиры, ни дачи, ни даже гаража или эллинга.

– Эллинга?

– Да, помещения для хранения яхты у него тоже не было.

– А яхта?.. Яхта – была?.. У дяди Равы – яхта?!.. Как-то не верится…

– Была-была, не сомневайтесь. Не океанская, конечно, поскромнее, но была. Свою яхту Равшан Эльдазарович завещал… впрочем, давайте по порядку. Я зачитаю весь текст полностью, и вам всё станет ясно.

Нотариус зачитал текст, всё стало ясно, и Шамиль, он же единственное физическое лицо, почувствовал себя так, словно ему только что хорошенько врезали с обеих рук по его собственному лицу.

Оказалось, известный учёный, директор огромного музея и человек большой души за всю свою долгую жизнь, полную интересных приключений, поездок по разным частям света и многим странам, вопреки всякой логике умудрился нажить относительно немного, во всяком случае денег. На подлежащем передаче физическому лицу банковском счёте числилась сумма значительно меньше той, которую племянник покойного историка уже мысленно получил и потратил. Дом и квартиру на неё уж точно не купить.

А яхта, две автомашины «Мерседес-триста», седан и универсал, солидная подборка редких книг и рукописей, обширная коллекция картин, ковров, ваз и прочих художественных изделий – проще говоря, всё более-менее стоящее – по завещанию уходило в совершенно другие руки – лицам юридическим. Среди таковых значились: детский дом, спортивный клуб, автошкола, краевой музей, городская библиотека…

В последнем пункте упоминалось специфическое учреждение. Ему следовало передать «для использования по прямому назначению» ещё одну, пожалуй, наиболее ценную коллекцию, хранившуюся в четырёх специально оборудованных комнатах на втором этаже особняка.

«Так вот почему там нельзя было жить!.. – запоздало догадался обделённый племянник – Не только мне, но и вообще никому!..»

Необычную коллекцию историк-археолог собирал долго и упорно, не жалея сил, времени и денег. Итогом многолетних стараний стало неимоверное количество бутылок коньяка, от всемирно известных марок до чрезвычайно редких и экзотических. Объединяло напитки одно: все они были весьма и весьма дороги, чем и объяснялась скромность остатков директорской мошны.  И ещё раз проявилась широта души коллекционера: всё это великолепие достанется народу, ибо алкогольные запасы унаследовал старейший в городе и крае дегустационный зал «Роза Азова».


Входил в юридическую контору бодрый, уверенный в себе, полный надежд богатый человек, а вышел – унылый, разочарованный и бедный. Больше всего задела Шамиля за живое почему-то яхта. Он ведь и не подозревал о её существовании – дядюшка ни словом не обмолвился о своей дорогущей игрушке и покататься ни разу не предложил.  Единственному родному человечку в городе не сказал, не покатал, а после смерти – взял, да и отдал какому-то детскому дому… нет, вроде спортивному клубу… хотя какая, в сущности, разница!..

И обе иномарки достанутся не ему, и картины с коврами – аналогично… Даже абсолютно не нужные непьющему Шамилю «для использования по прямому назначению» коньяки уплывут в чужие руки!..

Видимо, машина каким-то образом способна чувствовать настроение водителя – хотя намеревался от нотариуса поехать прямо на стройку и продолжить поиски, колёса сами принесли на берег, к яхт-клубу. Увы, близко познакомиться с проплывшей мимо носа яхтой не удалось: охранник в серой униформе, выслушав пожелание «осмотреть фамильный кораблик», потребовал документы. Человеческий паспорт его не устроил, нужен был технический, а такового у несостоявшегося наследника, естественно, не оказалось. Пришлось постоять на берегу, разглядывая качающиеся у причала лодки и гадая, которая из них могла бы когда-нибудь покачать и его.

Говорят, созерцание морских волн успокаивает. Успокоился и Шпмиль.

«В самом деле, если хорошенько подумать – на кой чёрт тебе сдались все эти книги и картинки-вазочки, с ковриками заодно? Дома, как и квартиры, у тебя нет и не предвидится… На дядю-бессребреника можешь обижаться сколько угодно, но денег на счету от этого больше не станет. Ну да, не нажил старый востоковед-выпивоха никакой недвижимости, даже гаража… а зачем он был ему нужен, тот гараж?.. При служебном особняке есть, при музее есть, ну и хватит… Он, видимо думал: пока служу – пользуюсь, а уволят – тогда и разберёмся как-нибудь… Сам-то ты как живёшь?.. Да примерно так же и живёшь, от случая к случаю.

Яхта эта – нужна она тебе?.. Поплавать?.. Так тебя же в момент укачает, едва отойдёшь от берега, как пить дать укачает! Поблевать в море с борта белой лодочки – вот и всё счастье от той яхты… Машины дядюшкины опять же – нужны?.. «Мерин» его – новенький или наоборот?.. Вот именно. Одна головная боль от этого старья… А универсал здоровенный?.. Дядя Рава на нём, наверное, свои картины да ковры по выставкам возил, а тебе, дорогой, он вовсе ни к селу ни к городу.

Теперь возьмём коньяки. Тут разговор вообще особый – кто что любит, тот от того и страдает. Ты вот любишь свою Карину и собачек с прочими зверьками, а он любил свою науку и коньяк… Достанься вся эта сивуха тебе – что стал бы делать?.. В лучшем случае распродал за сколько дадут, а в худшем – в унитаз… Так что всё он сделал правильно, и нечего на покойника бочку катить.  Не страдать надо, а делом заниматься.  Поехали в подвал.»


Синоптики, как водится, обманули: первый дождь, постепенно переходящий в тропический ливень, начался не в обещанный ими четверг, а в ночь со вторника на среду. Разбуженный стуком капель по оконному стеклу, Шамиль примчался на стройку затемно, на недоумённый вопрос сторожа коротко буркнул: «Не спится» и заперся в подвале.

Уже накануне, потратив на подземные поиски большую часть рабочего времени и три часа сверх него, он понемногу начал осознавать: миссия, скорее всего, невыполнима. То ли предположение о потере ошейника Аликом в какой-то норе или щели оказалось ошибочным, то ли сама эта нора настолько узка, что увидеть её камере не по силам, то ли утрату куда-то уволокли крысы, но факт оставался фактом: проползав зигзагами по трубам и тоннелям не менее сотни метров, «Алмаз-второй» не обнаружил ничего похожего на сброшенный хорьком хомут. А теперь ещё и дождь, будь он проклят!

Монитор бесстрастно подтвердил худшие опасения: уровень воды в коллекторе неумолимо повышается, и надо срочно спасать «ищейку», пока поток не добрался до батарей. Все контакты изолированы и обильно покрыты гидрофобной смазкой, но гарантии полной герметичности никакая смазка дать не может. А на новую игрушку денег, увы, нет. Итак, задний ход…

Принять любое решение гораздо проще, чем выполнить. Заставить «марсоход» выбираться обратно, двигаясь задом наперёд, оператору никак не удавалось – из трёх пар колёс поворотными были только передние, и за два часа уже наполовину залитая водой машинка проехала не более половины пути, то и дело натыкаясь на ставшие невидимыми препоны.

В довершение всех бед в подвал снова заявился бригадир. Шурик ткнулся в запертую дверь раз, другой, а потом замолотил кулаком.

– Ты чё за секреты тут устраиваешь? – подозрительно осмотрев подвальный интерьер, Саня потянул носом, поморщился, – Опять свой клей говняный нюхаешь?

– Ничего я не нюхаю.

– Тогда зачем закрываешься?.. В канализацию лазишь…

– Никуда я не лажу, а зачем закрылся… переодевался, вот и закрылся.

– Стеснительный ты у нас, значит?

– Значит, стеснительный.

– Короче, скромник. Погоду видел?

– Дождь идёт, и что?

– А то. Давай, займись аппаратурой – всё, начиная со щитка и до последнего концевика, надо в темпе вальса обеспечить гидроизоляцией. Не хватало ещё, чтоб кого-то из моих орлов током долбануло. Задача ясна?

– Ясна.
– А раз ясна – вперёд, на мины. И вот ещё что: если этот вонизм не прекратишь – выгоню на хер. Понял?

– Выгонишь?.. Ты?.. Вообще-то я, по-моему, не к тебе нанимался…

– Нанимался не ко мне, а выгоню я. У меня с начальством всё схвачено, так что не сомневайся, чувак. Выгоню.

Бригадир чихнул и удалился, смерив напоследок подвального строптивца грозным взглядом, а электрику пришлось, бросив «Алмаза-два» на произвол стихии, до обеденного перерыва заниматься прямыми должностными обязанностями. Итог получился таким, какого и следовало ожидать – током не долбануло никого, но экран включённого после возвращения монитора остался чёрным, что могло означать только одно: связь с камерой пропала. Хана.

Теперь оставалась одна хлипкая надежда – попытаться спасти подмоченную репутацию электронной ищейки, вытянув её из канализации за хвост. Оператор, кляня погоду и призывая на бригадирскую голову все божьи и чёртовы кары, откинул люк и забрался в узкий лаз. Стоя на коленях в жидкой грязи, скрючившись в три погибели, принялся осторожно, по чуть-чуть, выбирать тросик. Метр, два, пять… Идёт, идёт… Ну, давай, давай… Ой!.. Вот сейчас – точно хана. Верёвка пошла подозрительно легко, и вскоре глазам предстали оторванный кусок красной пластмассы, к ней – штекер на конце провода. Всё. Это – не просто неудача. Это – катастрофа. А дождь, по извечному закону подлости, кончился так же внезапно, как и начался.
 
Наверху убитого горем электрика встретила приподнятая, почти праздничная атмосфера. Из бытовки неслись шум, гам, вкусные ароматы – строительная бригада по случаю плохой погоды вынесла коллективный вердикт: на сегодня работы прервать, отметить начало настоящей осени парой стаканчиков и разойтись. Поскольку после инцидента с магнитофоном музыка была под запретом, реставраторы смотрели телевизор. По местному каналу шёл выпуск новостей.

Твёрдо решив немедленно взять отпуск за свой счёт, Шамиль сунулся в пахнущее смесью шашлыка с вином помещение, взглянул на экран и обомлел.

–  … У здания краевого музея. Здесь проходит выставка…  старинных и очень дорогих экспонатов… уникальных драгоценностей… великого завоевателя Тимура. И сегодня мы узнали: одно из самых дорогих украшений кем-то похищено!..  Сейчас директор расскажет… Я не директор… Никакой кражи не было!.. Гражданина, нашедшего в подвале раскопанный крысами клад... Вот, Павел Васильевич…

«Кто-о?.. Крысы?!.. Какой ещё Павел Васильевич?.. – на экране появилось лицо с седой бородой, а в потрясённых мозгах бывшего кинолога как наяву возникло другое лицо – помоложе и без бороды, но несомненно принадлежащее тому же человеку, – Неужели снова он?.. Васильич?!.. Тот самый?.. Отставной прапорщик?.. Постой-постой… Я же его видел, рядом, на стоянке, и совсем недавно, как раз в пятницу!»

– Клад? – воскликнул юноша в телевизоре, – Крысами, в подвале?!.. Правда?

– Конечно, правда, – продолжила солидная женщина, – Гражданин, найдя… ценную вещь, решил… государству… украшение очень схоже с выставленными… отнесено к той же эпохе.  И поэтому гражданину…

– Робину, – нагло ухмыльнулся бородатый.

– Павлу Васильевичу будет выплачено…

«Ах, ты, гад!.. Так вот кто во всём виноват!.. Вот кто каким-то образом ухитрился отнять у Алика ошейник с бусами!.. Вот из-за кого умер дядя!.. И ту, давнюю валюту, у нас с Алмазом спёр тоже он!.. Там этому мерзавцу помогал енот, здесь ему, не иначе как при посредстве самого чёрта, удалось привлечь на свою сторону крыс – таких же подлых и вороватых тварей, как он сам… Ну, гад, погоди!..»

Как во сне, не слушая возмущённых возгласов поддатых строителей и вопросов бригадира, электрик подошёл к дощатому столу, отодвинул чей-то стакан, чью-то тарелку, написал на вырванном из инвентарного журнала листе заявление на имя прораба и ушёл.

Если отпуска не дадут – пускай увольняют, теперь эта работа ему уже не нужна. Теперь ему предстоит решить несколько непростых, но вполне посильных задач.

Задача первая: найти бородатого вора. Это трудно, однако зацепка есть – судя по всему, жулик работает где-то недалеко, раз пользуется ближайшей стоянкой. Его машина, белая «Нива», запомнилась хорошо, следовательно, решить вторую задачу – проследить и узнать, где он живёт – будет значительно легче. Третья задача попроще: в его отсутствие устроить засаду у дома, дождаться возвращения гада, а затем решить задачу последнюю и самую главную.

 Четвёртая задача воплощала собой основополагающий большевистский лозунг – следовало отнять у грабителя награбленное. И решать её полагается столь же просто и радикально, как в своё время поступали с экспроприаторами пламенные революционеры: ткнуть виновника всех бед в спину дядиным пистолетом и провозгласить сакраментальное: «Руки вверх, бандит!.. Деньги на бочку!» либо выразиться ещё короче и яснее: «Кошелёк или жизнь!»

Финал Шамилю виделся таким, какие бывают исключительно в индийских фильмах: благородный мститель с пылающим взором и оружием в твёрдой руке велит дрожащему от страха прохвосту вернуть украденное, а дальше – будь что будет… ведь человек в конце концов только предполагает, а располагает некто свыше. Вот он пусть и рассудит.

Эпилог

Здесь ему принадлежит всё, и он счастлив. Разве можно не быть счастливым, обладая своим лесом, своим небом и травой, своим уютным логовом для дневного сна, ничем не ограниченным простором для ночных прогулок и – самое главное – охоты!..

Охота – вот что составляет смысл его вольной счастливой жизни, и для неё в лесу есть всё необходимое: в изобилии водятся мышки, птички, ящерки и прочая мелкая живность. А он, единственный и полновластный хозяин здешних угодий, волен сам определять, кого добыть и слопать, а кого припугнуть, чисто ради разминочной пробежки.

Свою прошлую жизнь, тоже в чём-то интересную, но совсем другую, несравнимую с теперешней, он не вспоминает. Не потому, что у зверей память короткая, нет. Не хочет он это помнить. Памяти ему хватает, и он, если бы захотел, мог бы вспомнить и добрые руки хозяина, и интересные игры, и обильную еду, пусть не такую вкусную, как свежепойманная дичь. Но не хочет. Не вспоминает и последний день в человечьем жилье, ужасающий грохот выстрела, боль в разорванном пулей ухе, кровь, страх…

Тогда он, без памяти выскочив в окно, долго не мог прийти в себя – улепётывал со всех лап, пока не забрался на высокое дерево у ограды, отделявшей сад от опушки леса. Кровь остановилась, боль немного утихла, он огляделся и собрался было вернуться в дом: не станут же люди снова стрелять по нему – он ведь ни на кого не нападал, а просто ловил брошенную хозяином игрушку!..

Вернуться хотелось и ещё по одной причине: после сумасшедшего бегства он здорово проголодался. Алик спустился пониже и увидел в траве под деревом что-то, пробудившее в глубине мозга древний охотничий инстинкт: там осторожно кралась мышь. Прыг!.. Хвать!.. Хр-рум… О-о-о… А неподалёку, в олеандровых зарослях, нашлось птичье гнездо с кладкой яиц… После небывало вкусного и сытного обеда хозяин с его домом, клеткой и кормушкой навсегда ушли в прошлое. 

Сюда, в этот то ли лес, то ли парк у окраины большого города, естественно, заходят и забегают другие четвероногие. Собаки появляются чаще всех – кто-то из них с человеком на поводке, кто-то сам по себе. Эти, бесчеловечные, иногда гуляют поодиночке, иногда парами и стаями, но ни угрозы, ни конкуренции в любом случае не составляют. Время от времени, пусть нечасто, мелькают коты и кошки. Их вид и особенно запах порой пробуждают в охотнике нечто вроде стыда: всплывают воспоминания о давней схватке, закончившейся унизительным поражением.

О, если бы та встреча могла повториться!.. Если бы он мог вернуться в ту каменную пещеру сегодня, сейчас!.. Ему, владыке леса со всей окружающей флорой и фауной, очень хотелось бы помериться силой с равным соперником, но таковых здесь не встречается. Собаки – не в счёт, их лучше не трогать, а кошки, все без исключения, на рожон не лезут и, едва завидев его приветливую острозубую улыбку, обходят стороной. Тот, пещерный, наверняка не обошёл бы, принял вызов, и они всласть порезвились бы… увы, тот не появится, сколько ни жди.

Да и бог с ним, с котом… Вернее, спасибо ему, коту – ведь, не случись той драки, позорного бегства и потери спасшего от смерти ошейника, Алмазику никогда не стать свободным. Так и жил бы в клетке, довольствуясь прогулками по квартире, выполнял команды, послушно лазал по канатам и тесным пластиковым трубам, прыгал за мячиком и почитал за счастье хозяйскую награду – варёную креветку.

А разве могут сравниться хоть десяток, хоть сотня, хоть все креветки мира с одним-единственным воробышком или мышонком?.. Так что не драться с ним, незнакомым бандитом, надо при встрече, а от всей души благодарить. В ножки мохнатые поклониться за дарованные бедному хорьку свободу и настоящее, подлинное зверское счастье!