Часть 6. Война

Недалеко прогремел взрыв, сверху полетели комья земли и травы, заложило уши. Люда остановилась, приходя в себя, а затем снова бросилась по извилистому окопу вперёд, под укрытие бревенчатого настила, сверху присыпанного землёй. Близкие взрывы давно не пугали её, человек привыкает ко всему за месяцы, проведенные на фронте. Война научила не высовываться лишний раз, живее будешь. Но пришло сообщение, что парни тащат раненого ко второму пункту запуска и майор скомандовал послать туда медсестру.

В детстве Люда читала книги о войне, о том, как во Второй Великой прадеды воевали с фашистами. Любила вчитываться в описание боёв, будней партизан, героических поступков алоармейцев. Ей тогда в голову не приходило, что она сама окажется посреди этой мясорубки. Вблизи, а тем более изнутри, война не казалась чем-то героическим. Но не было времени думать об этом, нужно перебороть усталость и бежать спасать очередного раненого солдата. Ну, или писать заключение о смерти, что совсем не редкость.

Поначалу, конечно, было тяжело. Ни одна книга про войну, ни один фильм не показывал до мелочей, что же творится здесь на самом деле. Как-то мать рассказала Люде, что её дед — людин прадед — никогда не смотрел фильмы о войне. Сам он прошёл её от начала и до конца, имел награды и командовал ротой связистов. Но как только на его старом, чёрно-белом ламповом «Рекорде» начинался военный фильм, дед бессильно махал рукой и выключал телевизор. В деревне ловил только один канал и переключить было не на что. Однажды мама спросила его:

— Дедуль, а ты почему всегда выключаешь? День Победы же, фильмы про войну!

— Да ну их, — снова махнул рукой дед, — врут на каждом шагу!

Людина мама, воспитанная на социалистических идеалах, чуть не задохнулась от возмущения. Видя реакцию внучки, дед пояснил:

— Да ты посмотри сама. Все говорят на правильном языке, как из книжки. У нас только мат-перемат стоял, даже командиры им приказы отдавали. Вон, солдата подстрелили, он красиво с коня упал. Не бывает такого, смерть — она всегда безобразна.

Дед пожевал губами и продолжил:

— А самое главное, что я помню из войны, так это останки тех, кто пересекал минные поля. Идёшь в разведку и видишь, как на ближайших кустах висят человеческие кишки, облепленные мухами. В воздухе запах тухлятины и рядом лежат где голова, где нога. Кто-то прошёл раньше нас и ему не повезло. Ты мне назови хоть один фильм, где такое показали?

Мама начала возмущаться:

— Но в кино же показывают героизм наших воинов! Как они защитили наше отечество!

Дед улыбнулся, но улыбка его была горькой:

— Так-то оно так. Но когда ты на фронте, ты видишь, чего это стоит. Видишь тухлое мясо и разбросанные куски твоего товарища, который позавчера рассказывал тебе о родной деревне. Замёрзшее поле боя, на котором лежат окоченевшие трупы в полушубках, которых скосил фашистский пулемётчик. Кто-то из великих говорил, что «война — это кровь и говно». А мне больше запомнились человеческие кишки на ветвях деревьев. Наверное, во времена классиков минных полей ещё не было.

Дед всегда говорил очень правильным русским языком. Он призвался на фронт из литературного института, но позже так его и не закончил, не до того было в разрушенной войной стране. Он снова вздохнул и кивнул головой в сторону выключенного телевизора:

— Так что вот тут тебе выдают выхолощенную, симпатичную картинку. «За далёкие пригорки уходил сраженья жар»… А надо бы, чтобы показывали всю правду. Чтобы видели и в будущем неповадно было!

Чего-чего, а реальной картины войны Люда теперь и сама насмотрелась. Забыть бы, да как, если это всё вокруг тебя.

Парень, к которому вызвали, был ей смутно знаком. Людмила вспомнила: пару месяцев назад она уже делала ему перевязку после лёгкого ранения. У него ещё имя какое-то дурацкое. То ли Фома, то ли Харитон. Теперь ситуация была сильно хуже: левая нога отсутствовала выше колена, кто-то из сослуживцев наспех перетянул ему ногу своим жгутом и только это не позволило парню умереть сразу же. В сознание он не приходил. Люда кинулась к нему, проверяя и подтягивая жгуты вокруг окровавленной культи. Наскоро перевязав другие раны от осколков и послушав пульс, она распорядилась:

— Ребята, его нужно срочно в госпиталь. Тут он и пары часов не протянет.

Капитан схватил блэкбери и тихо выматерился — связи не было, ближайшие аппараты оказались далеко, связаться с транспортниками не получалось. Он сплюнул в сердцах и взял в руки рацию:

— «Сазан», нужна багги. «Хомяк» тяжело ранен, его в госпиталь. Радиомолчание!

Переключив рацию в «только приём», он процедил сквозь зубы:

— Надеюсь, не засекли. Оптику порвало, блэкбери вне зоны. Через пару минут узнаем, если живы останемся.

Люда кивнула. Пункты запуска «катькины» отслеживали непрерывно, мог засветиться даже этот пятисекундный разговор. Если запеленговали точку, будет плохо. То ли дело блэкбери! Китайцы хорошо развернулись после покупки компании: маломощные передатчики почти нельзя обнаружить уже за двести метров, но на поле боя они связываются в сеть, которая последовательно доставляет «голосовухи» и текстовые сообщения, порой за десятки километров. Да и не прослушаешь их, передача шифрованная. Вроде одни плюсы, а вот нет в окопах солдата в ближайшей полусотне метров — и всё, порвалась цепь.

Прошло несколько минут, удара не было. Люда выдохнула. Капитан, видно, тоже. Рано расслабляться, но вероятность атаки сильно снижается.

Через пять минут юркий багги шмыгнул мимо пункта, солдаты буквально за секунды вынули муляж и пристегнули не приходящего в сознание «Хомяка» в самодельное кресло-кушетку. Багги понёсся дальше вдоль окопа, сильно петляя, чтобы не стать лёгкой целью. Свернёт в сторону госпиталя он только через несколько километров, чтобы не дать обнаружить пункт запуска.

Капитан поглядел на Люду, потом на смарт-часы:

— Артобстрел через пятнадцать минут, «катькины» будут отвечать. Если нет вызовов, лучше тут пересиди.

Капитан вынул из серого армейского ящика пачку биоразлагаемых влажных салфеток и вручил их Люде:

— На вот, вытри лицо и руки. А то вся в земле и крови.

Люда вздохнула, открыла пачку и стала протирать лицо. На пятый год войны обе стороны приспособились, как могли. Даже влажные салфетки были защитного цвета, чтобы можно было кидать их на землю и не демаскировать укрытие.

Люда вздохнула:

— Гражданин капитан…

Капитан поморщился:

— Люда, не начинай. Солдат рядом нет, субординацию можешь не соблюдать. Мы с тобой одного возраста и знаем друг друга чёртову уйму лет.

Люда кивнула. Ей самой не нравилось обращение «гражданин офицер», которое ввели в Сибирской армии, лишь бы не как у «катькиных». Когда в первый раз Андрей предложил общаться на «ты» наедине, она грешным делом подумала, что у капитана на неё какие-то виды. Но потом привыкла, тем более что Андрей просто разговаривал и не пытался к ней «подкатить». Прямо как тогда, до войны, когда они жили в соседних домах. Война сделала из него, инженера — офицера пункта запуска дронов, а из Люды — военного медика.

— Андрей, что случилось с этим, как его…“Хомяком»? На мину нарвался?

— Ну. Заглючила оптика на выносном ресивере контроля дронов. Знаешь наверное такие, они лазерным лучом дроны ведут, перехватить управление почти невозможно. Правда, туповатые они, но для наших целей сойдут. Мы три машины потеряли. Хома…

— Хома?

Капитан махнул рукой:

— Харитон его зовут. Мы сократили до Хома;, а потом и позывной прилип. В общем, он пошёл смотреть ресивер. Чтобы случайно не порвать оптоволокно, забрал сильно в сторону. А там ещё «ящер» не проверял поле на мины.

Ящером, за умение незаметно ползать по траве, называли автономный наземный дрон-сапёр. Мины он сам бесшумно обезвреживать не мог, но прекрасно справлялся с их обнаружением и нанесением на план местности. Ещё он умел расставлять на них пиропатроны и выводить мины из строя. Правда, сейчас эта возможность почти не использовалась: мины взрывались и демаскировали действия «ящера». Но вот после войны такая возможность пригодится точно.

— Я вроде слышала, что вся территория прочёсана была «ящерами» и «пауками».

Андрей вздохнул:

— Вся. А вот с месяц назад было несколько ударов кассетными минами. Дожди прошли, трава подросла, уже и на взгляд не определишь точки удара. Надо снова «ящеров» пускать, но они в соседнем квадрате сейчас карты размечают.

Люда покивала головой. Взглянула на пол, устланный досками. На них остались пятна крови Хомы. Она давно не испытывала от вида крови ужаса или жалости. Скорее усталость. Война идёт пятый год, конца ей не видать. То «катькины» нас подвинут, то мы их.

Андрей заметил направление взгляда Людмилы и произнёс:

— Да, второй младший лейтенант за месяц из строя вышел. Хому жалко, он у нас творческая личность и даже немного диссидент. Ему бы мирное время, а не вот это всё. Это я тут как рыба в воде, как будто всегда воевал .

Людмила вздрогнула. Она хорошо помнила своё детство. Андрей учился с ней в одной школе, только классом старше. Он всегда был заводилой и драчуном, но при этом достаточно умным человеком. В юности, общаясь в одной компании, она спросила его, почему тот не пошёл в военное училище. Казалось бы, все необходимые задатки у него есть, просто развивай их дальше! Андрей тогда поморщился и ответил:

— Не люблю всю эту муштру, лишнюю. Порядка должно быть ровно столько, сколько нужно. Да и не должно этого всего быть на белом свете, когда люди стреляют друг в друга.

Как бы то ни было, он в итоге стал инженером-электронщиком, но задатки лидера и врождённая агрессивность никуда не делись. Наверное, поэтому у него так и не получилось ужиться ни с одной своей женой. Но пришла война и все его качества понадобились здесь и сразу: и умение управлять людьми, и высокий интеллект, и понимание схемотехники дронов. Это была уже не война солдат, а война техников и инженеров.

— Почему диссидент? — спросила Людмила, не раскрывая другие свои мысли.

Андрей скривился в лице, всем видом показывая, что овчинка выделки не стоит. Но секунду спустя, поколебавшись, он открыл техническую сумку и вынул из неё вчетверо свёрнутый лист бумаги в мультифоре. Протянул его Люде, усмехнувшись:

— На вот, почитай. Солдаты, особо возмущённые его творчеством, принесли. Или донесли.

Людмила с задумчивым видом развернула лист. Под прозрачной поверхностью мультифоры, написанное твердым, немного квадратным мужским почерком, оказалось стихотворение. Люда пробежала его глазами и приоткрыла рот от возмущения:

— Знаешь, я бы тоже донесла! Мы пятый год воюем, кровь льётся, а он… Сбросил всё, во что мы верим, в помойную яму!

Капитан усмехнулся краем губ. Посмотрел на Людмилу прямым, пронзительным взглядом и сказал:

— Знаешь, а я его наизусть выучил. Легко легло в память, прямо как мои собственные мысли. Я тут с Хомой полностью согласен. Давай прочитаю его тебе?

Предложение Андрея звучало больше как приказ, с нотками властности в голосе, поэтому Люда только коротко кивнула. Андрей начал читать стихотворение. Люда никогда не думала, что он это умеет. Но оказалось, что есть у него и такой талант. Как бывает талант у певца — исполнить песню лучше, чем смог бы это сделать автор — у Андрея был талант чтеца: явление редкое в наше время, сейчас не часто читают стихи вслух.



Не допелось. Где-то — не дождалось.

Никому нет дела, как не крути.

Прогорело, смолкло, не сбереглось -

И победы не будет, его ити…



Будет только вечно гореть в огне

Во всю ширь степную — дотла, дотла -

От надежды той, что легла на дне,

Ржавый корпус и два небольших крыла.



От забытой прыти, да через кровь,

Не осталось точно — ни зги, ни зги…

Кто-то взглядом, прямо, не двинув бровь,

Отрешенно смотрит. Друзья? Враги?



Где теперь наши цели? Утерян смысл.

Половине целого не ожить.

На тот свет пускают давно без виз,

За какую страну бы ты не служил.



Минут годы, твою позабудут кровь.

Память вывернут: воду не пить с лица.

В суете из сует утопившись вновь,

Чтоб не помнить войны. И её конца.



Андрей закончил читать, в воздухе повисли мгновения звенящей тишины. Люда почувствовала мелкую дрожь в теле, как от страха. Надо же, от вида смерти и крови у неё давно нет никакой реакции, а вот от голоса капитана… Какое-то онемение, она была не в силах произнести ни слова.

Молчание затягивалось. Заметив это, Андрей, глядя Людмиле в глаза, спросил:

— Скажи, ты знаешь, кто такой Тимофей Должанский?

Людмила вышла из временного оцепенения:

— Конечно! Правая рука генерала Солчака, герой, борец за освобождение Сибири от коммунистов…

Андрей усмехнулся:

— Как у тебя всё просто получается. Алоармейские сибирские части, которые защищали от фашистов Москву — герои. Солчак, который воевал против алоармейцев — тоже герой. При этом коммунисты, которые тоже были алоармейцами — страшные и ужасные узурпаторы и угнетатели. А ты не задумывалась, почему вообще сибирские мужики в своё время поддержали не Солчака, а алоармейцев? Да потому, что его армия перебила в Сибири народу больше, чем Алая! А обычному человеку всё равно, кто пришёл убивать его и его семью — алые, белые или зелёные в звёздочку. Он как-то умирать не хочет раньше времени, несознательный такой.

Пока Людмила сидела с приоткрытым ртом, капитан продолжал:

— А имя Тимофея Должанского лет десять назад, когда уральский и сибирский регионы делили земли, откуда-то выкопали историки. Сомневаюсь, что даже во времена Солчака его кто-то слышал и оно что-то значило.

Людмила вспыхнула:

— Ну и что? Причём здесь твой Хома и его стихи?!

Андрей усмехнулся:

— А притом, чтобы ты понимала, за что мы на самом деле воюем. Ни за что. Нас поделили десяток лет назад по восьмидесятому меридиану, а мы решили, что несправедливо, когда бывшие западные части Новосибирской и Томской областей оказались подчинены Екатеринбургу, а не Красноярску. И пошло: историки начали искать в документах подтверждения того, что нас постоянно обижали соседи. Что мы жертвы, а они угнетатели. Поверь мне, с той стороны было всё то же самое. А потом началась война и мы пятый год отбираем «враг у врага» кусок земли в триста квадратных километров на краю Барабинских степей и ещё один, побольше, в Васюганских болотах. Вот мы с тобой презрительно называем уральцев «катькиными»? А ты в курсе, как они называют нас?

— Конечно. «Валенками». — прыснула Люда.

Андрей усмехнулся:

— Не только. Ещё называют «красными» и даже «алыми», из-за столицы в Красноярске. Вот тебе и борьба Солчака с коммунистами. Так что нет у этой войны цели, и победы не будет, как и написал Хома в своём стихе. Да и сама посуди, мы даже не граждане разных стран, а части одной конфедерации. И воюем! Эх, прав был отец, когда говорил, что распад Союза был плох не независимостью республик, а тем, что каждый начал придумывать свою историю и мифологию, где он положительный герой и всегда прав, а соседи — тупые уроды, которые ему испокон веков жить мешали. И именно поэтому он сейчас в дерьме живёт, в его бедах кто-то другой виноват.

Люда завелась:

— Слишком много слов, тебе не кажется? Если всё так и эта война не нужна — зачем ты сам здесь?!

Капитан горько усмехнулся. В его взгляде читалась какая-то… вина?

— А затем, что я таким родился. Умом я понимаю, что люди не должны шмалять в других людей из оружия, а поделать сам с собой ничего не могу. Я здесь как рыба в воде. Ощущение, что эта вся мясорубка, которая вокруг — это и есть мой дом. И если для других начало войны это горе, то для меня обычный вторник. Ну или четверг, как сегодня. А до этого я как в детском саду был, с его мелочными проблемами.

Андрей замолчал на пару секунд, глядя тяжёлым взглядом на доски в крови и повторил:

— А Хому жалко. Он мирный и понимает, что война эта нужна только, чтобы горячие головы пар выпустили. А по пути она перемелет ещё десятки тысяч. Даст Бог, выживет Хома.

Люда была в состоянии полушока. Ей казалось, что капитан проверяет её на верность идеалам Сибирского региона. Или наоборот, вербует в ряды сторонников «катькиных»? Как так, он же сам всегда под пули первый лезет? Или, может, он действительно так думает? В конце концов, это именно она спросила про диссидентство Хомы, никто её за язык не тянул. Люда только открыла рот, желая задать вопрос. И тут начался обстрел.

Капитан махнул рукой, показывая место, где безопаснее пережидать огонь. Они вжались спинами в стену в метре друг от друга и сидели, ожидая, когда артиллерия окончит свою работу. Где-то рядом парни из артиллерии сорвали маскировочные сетки с орудий, вывели их на позиции и начали массированный обстрел «катькиных». Люда сидела, прикрывая руками уши: грохот орудий больно бил по перепонкам. А через пару минут, когда «катькины» начнут отвечать, это давление только усилится. Капитан был в тактических наушниках, в руках планшет. Он и несколько его инженеров переговаривались через гарнитуры и управляли дроновой поддержкой артиллерии, явно общаясь через подключенные кабелем выносные ресиверы. Люда ещё решила, что надо спросить после боя, почему он не мог по этой же проводной связи вызвать багги, не рискуя обнаружить пункт запуска. Потом вдруг поняла, что вряд ли у транспортников есть доступ к ресиверам контроля дронов. Краем глаза Люда видела изображение на планшете капитана. Он занимался корректировкой огня артиллерии, управляя в воздухе сразу тремя дронами. Его пальцы почти летали по экрану планшета, переключаясь от одного аппарата к другому, отмечая точки ответной стрельбы «катькиных» и задавая неактивным в данный момент аппаратам программы перемещения с линии огня. Людмила смотрела на это и думала, что нет, он не может быть предателем. Человек, ювелирно распоряжающийся боевыми машинами и выжимающий из них максимум пользы — зачем? Значит, он действительно верит в то, что говорит, что эта война бесполезна. Поэтому и Хому он не стал сдавать руководству.

Огонь продолжался почти полтора часа. Странно, в мире технологий, где воюют дронами и ракетами, решающей силой всё равно осталась артиллерия. И парней, таскающих снаряды и пушки на фронте, не смогла пока заменить никакая электроника. Дроны-пушки и дроны-танки получались слишком дорогими и неуклюжими, ловкость человеческих рук не мог заменить ни один механизм. Дроны же оставались синонимом чего-то лёгкого, мобильного, высокоточного.

Ближе к концу артобстрела на блэкбери капитана пришло сообщение, он довольно кивнул и развернул аппарат экраном к Людмиле. Сообщение было из госпиталя, состояние младшего лейтенанта Харитона Арвеева оценивалось как стабильное тяжёлое, прогноз благоприятный. Понятно, что на фронт он вряд ли вернётся, но лучше остаться без ноги, чем оказаться в двух метрах под землёй.

В итоге Андрей потерял один дрон поддержки и два ресивера, что казалось просто идеальным результатом, если оценивать потери «катькиных». Люда невольно зауважала его ещё сильнее. За каких-то пару часов человек, которого она знала не один год, в её глазах просто оброс талантами. Интересно, почему он до сих пор капитан? Не майор, не подполковник? Это Люда на фронте второй год, Андрей же здесь с самого начала. С его талантами карьера должна идти в гору другими темпами. Осторожно, по крупицам вытаскивая из памяти то, что она видела и слышала об Андрее за эти месяцы, она поняла: его просто терпят. Без него не могут обойтись, вокруг него сплотились солдаты и младшие офицеры, для которых он авторитет. Но руководство, которому он способен в глаза высказать всё, что думает, с удовольствием стёрло бы его с лица Земли и из памяти. Он военный до мозга костей, он живёт битвой — и ненавидит войну. Он часть системы — и ни во что не ставит авторитеты. Он неудобен для тех, кто выше, и нужен им, как воздух. Покачав головой, Люда подумала, что её жизнь, при всех испытаниях, гораздо проще жизни Андрея. Может быть, не легче, но проще точно.

— Пойдём, меня майор вызывает. Посмотрю на его вечно недовольную рожу.- хмыкнул капитан, словно продолжая жить в такт мыслям Людмилы.

После обстрела в окружающем пространстве повисла какая-то странная, почти осязаемая тишина. В такие моменты обычно не бывает сюрпризов от врага, обе стороны пытаются навести относительный порядок в своих потрёпанных боем войсках. Поэтому по системе окопов капитан и медсестра пробирались не торопясь. Благодаря какому-то провидению — а быть может, опять из-за военных талантов Андрея — человеческих потерь после боя не было, только лёгкие ранения, поэтому Люда смогла немного расслабиться. Она пригляделась к окопу — их «дороге», прорытой и петляющей среди полян и берёзовых колок. Он был перекрыт бревенчатыми настилами, казалось, в случайных местах. По сути, так оно и было: дроны разведки легко просматривали все фортификации сверху, поэтому приходилось строить много обманных укрытий. Да и пункты управления и запуска старались прятать в небольших земляных прокопах, уходящих то туда, то сюда в бок от линии окопов. В начале войны справлялись маскировочными сетками, но теперь зрение дронов слишком легко распознавало такие типы укрытий. Поэтому работа солдат свелась в основном к бесконечному рытью новых и новых окопов, подготовки иных позиций для орудий, маскировке управляющих центров. Западная Сибирь не так уж плотно заселена, сёла в границах боевых действий давно эвакуировали, поэтому в применении классической штурмовой пехоты не было никакого смысла. Куски тех самых трехсот квадратных километров, за которые не первый год сражались две армии, многократно переходили от стороны к стороне. В итоге целые массивы земли то тут, то там покрылись густой сетью окопов и, кое-где, даже небольших тоннелей. На этой войне по-прежнему гибли люди, но она была очень непохожа на те, что были раньше.

Андрей шёл, думая о чём-то. Его лицо время от времени хмурилось, отражая работу мысли. Становилось очевидно, что мысли его посещали далеко не всегда приятные. Вдруг, в какое-то мгновение, он схватил Людмилу и мягко, но с силой прижал к неровной стене траншеи. Глаза встретились с глазами, лица приблизились. У Люды перехватило дыхание. Сердце пропустило удар и вновь забилось, забилось чаще. Она не ожидала от капитана подобных действий, но внезапно, прижатая им к ребристой земляной поверхности, вновь почувствовала себя женщиной. За какие-то мгновения она успела осознать, как же давно у неё не было отношений с мужчинами. С мужем они в разводе; двух дочерей сейчас, когда Люда на фронте, воспитывает её мама. А она ведь тоже хочет любить и быть любимой. Пусть и ненадолго — но кто знает, сколько осталось любому, кто сейчас здесь, в этих окопах. А Андрей, он… вызывал у неё восхищение. Наверное, не любовь, не влюблённость: у Люды просто не было времени, чтобы эти чувства успели появиться. Но вот восхищаться мужчиной — тем более если это будет её мужчина — для Люды было важно.

Андрей прочитал всё в её глазах и всё понял. Странно, он был и жёстким, и, одновременно, чутким. Вот только его собственные глаза отразили скорее сожаление и какую-то странную… грусть? Он не то, чтобы не желал обладать женщиной, которая была рядом; скорее эта война, которую он любил и одновременно ненавидел всем сердцем, не оставляла в его голове мыслей о чём-то ещё. Люда хотела спросить его, понять, чего же он хочет, но рука Андрея тут же мягко легла на её открытый рот, а вторая рука прижала палец к губам. Люда замерла и тут же, на пределе возможностей своего слуха, уловила даже не жужжание, а почти шелест лопастей дрона-разведчика.

Люда и капитан замерли, стараясь не двигаться. В наступающих сумерках дрон, выкрашенный в тёмно-синий цвет темнеющего неба, был почти незаметен. Способность дронов-разведчиков реагировать на движение и источники света была хорошо известна. Некоторые из них ещё оснащались тепловизорами, но судя по тому, как этот дрон пролетел над окопами и не заложил пары виражей над расположением Людмилы и Андрея, это была другая модификация. Краем глаза Люда заметила, что дрон ушёл далеко на юг, вдоль линии окопов, в противоположную их движению сторону. Они оба выдохнули и расслабились. Обычно «разведчики» летали без вооружения, но испытывать удачу, да и демаскировать направление на управляющий центр не стоило. Если не успели укрыться под ближайший настил, то самая правильная стратегия — замереть и не двигаться. Похоже, сработало.

— Это был ИИ-шный дрон, — задумчиво, вслед «разведчику», сказал капитан, прерывая молчание, — Обратила внимание, как он облетел колки? Оптика за ним не тянется, иначе в берёзах он бы её порвал. И радиоканала у него нет, сканер молчит.

Андрей посмотрел на экран сканера радиочастот, который был закреплён у него на ремне и покачал головой:

— Ничего, кроме обычного блэкбери нет в эфире. Ещё одна головная боль в копилку.

Следующие пару сотен метров, что оставались до пункта управления, они двигались молча.



—--



Надежда сидела за столиком кафе. Позади были очередные «грёзы», ещё одна долгая жизнь, на этот раз почему-то глубже, чем обычно, поселившаяся в её душе.

— Помнишь, ты рассказывала мне, как когда-то брала первое интервью у Лавреньтева? — спросил её собеседник, сделав глоток из чашки и с какой-то особой грацией человека, познавшего покой, бесшумно поставив её на стол.

— Да, конечно, помню. Но при чём тут это?

Отец Иаков вздохнул, опустил глаза, на пару секунд уйдя в какой-то свой, внутренний мир. Выражение его лица изменилось, будто всколыхнулся источник скорби, затаившийся внутри. Но через секунду он вернулся в своё привычное состояние:

— Сама понимаешь, та встреча оказалась для тебя знаковой. Хотя ничего, вроде бы, не предвещало. Просто очередное интервью с человеком, умело презентующим интересную технологию. Сколько таких репортажей было у тебя до него? Десятки?

— Не знаю, наверное. Может быть даже сотни, всё-таки я работала репортёром уже два десятка лет.

— Так вот, именно эта технология вызвала фурор в обществе, массовый сдвиг сознания и изменила мир. Как ты знаешь, я и сам был косвенно причастен к последующим событиям. Я знаю, о чём говорю.

Надежда кивнула, а отец Иаков продолжал:

— Понимаешь, «грёзы» как бы легли на этот мир, переплелись с ним, впечатались в него. Они оказались именно тем, чего человечеству так сильно не хватало. Но это для всего человечества. А твоя жизнь, которую ты прожила сейчас, впечаталась в твою душу по этой же причине.

— Мне не хватало… войны? — обескураженным голосом проговорила Надежда, глядя на своего собеседника поверх чашки с кофе.

Отец Иаков пожал плечами:

— Тебе не хватало настоящей жизни. Того, что бы ты могла назвать такой жизнью. Посмотри на мир вокруг, на то, каким он стал.

Отец Иаков развел руками, оглядываясь по сторонам. На безымянном пальце его правой руки сверкнуло обручальное кольцо.

— Здесь есть, конечно, какие-то беды, несчастья. Разрушенная любовь, семейные неурядицы, нервные срывы. Но со многими другими испытаниями мир давно справился. Победили смерть, победили старение. Даже если ты случайно трагически погибнешь, тебя восстановят из бэкапа, который теперь делается практически постоянно. У человека не осталось места для подвига, места для бескорыстного служения окружающим. Люди сотнями тысяч лет развивались в совершенно других условиях и для многих из нас критически важно быть нужным, полезным, уметь вырвать другого из рук смерти; нести истекающего кровью товарища до медпункта, заступиться за слабого.

Отец Иаков перевёл дыхание и продолжил:

— Мы создали здесь свою, рукотворную версию рая. Создали, как смогли. Но не каждому она подходит. Если посмотреть на окружающий мир глазами человека из прошлых эпох, то он может показаться каким-то пластиковым, ненастоящим. Конечно, люди всегда носили и ад, и рай с собой. В любой эпохе ты мог стать счастливым или от горя балансировать на грани суицида. От этого здесь, в «верхнем» мире, осталось немного. А в «грёзах» гораздо легче найти место, в котором ты сможешь реализовать своё служение людям. Увы, для этого многим нужны и беды, и война. Радует, что жертвы в «грёзах» не бесцельны. Люди, их сознание, их души приобретают опыт и остаются живы, просто возвращаются сюда, в этот мир.

Отец Иаков задумался, поджав губы. Помолчав несколько секунд, он продолжил, пожав плечами:

— Кто знает, может, такого и хотел Господь.

За столиком кафе вновь повисли секунды молчания, которые на этот раз прервала Надежда:

— Так что Вы хотели рассказать мне про Андрея? Или… кто он на самом деле?

Отец Иаков улыбнулся:

— Он сейчас здесь, в «верхнем» мире. Если хочешь, я помогу вам встретиться. Но ты должна знать: с ним тоже не всё так просто, как кажется.

— Не поняла, — помотала головой Надежда, — что может быть другого? Люди уходят в «грёзы», потом возвращаются. Или есть ещё какие-то нюансы?

— Анекдот про нюансы я рассказывать не буду! — захохотал отец Иаков, — Ему тысяча лет, да и не пристало священнику Новой православной церкви рассказывать прихожанам пошлые анекдоты!

Отец Иаков смеялся искренне, до слёз. Потом протёр бумажными салфетками глаза и, придав лицу более серьезное выражение, продолжил:

— Как ты знаешь, я был осуждён за соучастие в теракте, ещё на заре внедрения «грёз». Я помогал своему сыну, который погиб там.

В глазах отца Иакова стояла грусть.

— Знаешь, столько времени прошло. А я всё вспоминаю сына, думаю о погибших из-за него людях. О том, как я считал, что выполняю свой долг перед староправославной церковью. Та церковь была в агонии, она не успевала за меняющимся миром и незаметно для самой себя превратилась в террористическую организацию. Я изменился, я знаю, что больше никогда не пойду на такое, никогда не причиню людям страдание, какой бы идеологией не прикрывались социальные институты, от церкви до государства. Но тогда я был осуждён отбывал наказание в специальном проекте, он назывался «круги Аида». Своего рода исправительно-трудовой лагерь для таких, как я. Я туда попал на четвёртый круг, исходя из оценки моего деяния. Потребовалось восемь циклов в этом изолированном варианте «грёз», чтобы я поднялся с четвёртого до первого и мне, в итоге, разрешили вернуться в наш, «верхний» мир. Знаешь, сложнее всего было из первого круга попасть в сюда, «выше». Жизнь там мало отличается от нормальной, человеческой. Кажется, что ты уже в обычном мире: ты ведь, как и везде в «грёзах», ничего не помнишь и не можешь осознать, что это ещё «круги Аида» — первый из них; почти, но ещё не Рай. Прямо как у классика. — привёл аналогию отец Иаков, вспомнив Солженицына.

— Так вот, ещё в первый свой раз в «кругах», я столкнулся с одним персонажем. Там не было имён, только какие-то клички, что ли. Его все звали Серый. Очень жёсткий и даже жестокий человек. В «кругах» создаются ситуации, которые могут способствовать исправлению личности, если человек будет делать правильный выбор. Мне хватило восемь циклов в «кругах», чтобы вернуться. Виктору, как на самом деле звали Серого, пришлось пройти более шестидесяти итераций «кругов». В последних своих «грёзах» он был тем самым Андреем, которого ты знала.

Надежда сидела, глядя на чашку кофе, переваривая информацию. Вдруг её осенило:

— Отец Иаков, но Вы же говорили, что «круги» изолированы от остальных «грёз»? Как получилось, что он был со мной в одном мире? Или он уже прошёл «круги» и решил уйти в «грёзы»?

Отец Иаков улыбнулся:

— Нет… Видишь, как я тебе говорил, рай и ад внутри нас. Для тебя это были «грёзы», для него — первый круг «кругов Аида». Проект, кстати, давно переименован просто в «Круги». Так вот, проект давно и активно развивается. Сейчас внутри него люди часто пересекаются с обычными пользователями «грёз», живут с ними в одном мире. Говорят, так эффективнее. Виктор остался человеком с серьёзным, твердым характером, но он научился ценить и жалеть людей. Ты же помнишь, как Андрей заботился о своих солдатах? А когда-то давно он считал всех, кто был по статусу ниже, расходным материалом. Вряд ли у создателей «кругов» получилось бы эффективно скорректировать личности таких, как Виктор, если бы они общались только с участниками проекта «круги».

— Как давно он здесь, в «верхнем» мире? Чем занимается?

— Лет семь-восемь. Человеку с таким характером, как у него, достаточно сложно найти занятие в современном мире, сама понимаешь. Ему нужны вызовы, которые бросает окружающий мир, чтобы их преодолевать. Поэтому он работает инструктором по альпинизму, это частично помогает ему реализовать свои предрасположенности. Параллельно он учится. Не помню, как называется программа и специальность, но что-то связанное с освоением дальнего космоса, хочет отправиться в полёт. Как видишь, и не имея войн и конфликтов в окружающем мире, он тоже ищет способ бросить свой вызов Вселенной.

Отец Иаков жестом вывел перед собой персональный экран, взглянул на время, нашёл карточку контакта и переслал её Надежде:

— Я дал тебе контакт Виктора, если будет желание, свяжись с ним сама. Только помни, точно так же, как ты — в первую очередь Надежда, а не Людмила, он — скорее Виктор, чем Андрей. А сейчас, извини, мне нужно к семье. Сегодня младший внук участвует в соревнованиях, мы с супругой хотим присутствовать, поддержать парня.

Отец Иаков вновь улыбнулся улыбкой счастливого человека, который смог обрести покой в своей душе. Они обнялись, прощаясь, и он направился в стороны капсулы, которая пару минут уже ждала его неподалёку.

Надежда махнула рукой ему вслед и на несколько минут замерла, глядя на чашку недопитого кофе. Потом открыла перед собой в воздухе контакт Виктора. С персонального экрана на неё смотрело лицо Андрея. В регионе проживания была указана Камчатка, плюс восемь часов к её местоположению. Сейчас одиннадцать утра, на Камчатке должно вечереть.

— Ну что ж, давай пообщаемся… Витя! — пробормотала себе под нос Надежда, улыбнулась и жестом выбрала вызов. Пространство кафе вокруг неё растворилось, переходя в режим проекции. Через полминуты у противоположного края стола закружился легкий туман: Виктор ответил. Туман осел. На стуле напротив сидел тот самый, очень знакомый человек из её прошлых «грёз».