Глава 2

Крайний диагноз - острый холецистит. Живот болел несколько дней. Состояние отвратительное, да еще под завывание сирен, оповещения о воздушной тревоги- вообще невыносимое.

Но я как всегда по собственной глупости думал, что все само пройдет. Но само не прошло, пришлось вызывать «скорую». Так я очутился в палате №1 Терапевтического отделения нашей Добропольской ЦРБ.

  Койка в среднем ряду у окна, все остальные тоже заняты больными. Кто они с чем лежат, расспрашивать, пока тебя самого не попустило, нет ни сил, ни желания. Как я уже писал, я пациент со стажем и отправляясь очередной раз в больницу, я всегда старался брать с собой духовную литературу.

Эта традиция появилась у меня давно. Первый раз в свои памятные 27 лет. Я тогда лежал в больнице Калинина в Донецке и был так сказать на волосок от смерти. Тогда в палату зашли две миссионерки, которые раздавали бесплатно протестантские Евангелия.

Я принял у них их дар, и по сегодняшний день благодарен им, за тот подарок. Ибо то свое выздоровление я на прямую связываю с  чтением Святого Письма. Вот с того времени я и взял себе за правило, отправляясь в очередной раз на больничную койку, брать с собой духовное чтение.

 И замечу Вам, это всегда мне помогало. Я всегда выписывался из больницы на своих двоих, в то время как некоторых вывозили вперёд ногами. В этот раз я взял с собой в больницу Псалтырь и Акафист Святителю Спиридону Тримифунтскому.

Первая палата оказалась почти вся с инсультниками- уже перенесших или не перенесших инсульт. Комбайнер и поэт Валерка с лицом на котором начало перекашивать рот.

 Он действительно писал стихи. Ему дней десять ставили капельницы от предполагаемого инсульта, но в конце концов выяснили, что у него просто застужен лицевой нерв.

 Справа на койке пятидесятилетний Сашка, которого вовремя привезли и прокапали. Но все же правую руку и ногу ему прихватило. Но он постепенно смог самостоятельно подняться и начать ходить. Слева от моей койки лежал Петр - шофер в одном из хозяйств нашего района.

Небольшого роста, худенький лет под 60, тоже вовремя «прокапавшийся»  и так сказать отделавшийся легким испугом. Прямо передо мной лежал глуховатый дед- бывший железнодорожник из Волновахи.

К нему каждый день приходила дочь, которая орала деду в ухо, пытаясь донести до него  информацию. Слева от деда лежал другой дед, которому «не повезло»  он все время был в бес сознании.

 Из его бока торчал «дренаж» для отвода мочи и два раза в день к нему приходила сиделка, видимо нанятая родственниками деда. Сиделка была маленькая сухая, женщина с мужским лицом. Он одной рукой приподнимала голову старика и заливала ему в рот воду. Тот давился  но все же глотал, зрелище было настолько неприятное, что я отворачивался.

 Часам к 10-11 приходила супруга шофера Пети - Лена и устраивала всем нам показательное выступление. Лене было под 60, с поломанной рукой в гипсе, в черной блузе и штанах, подчёркивавших, последние изгибы ушедшего навсегда молодого тела, она появлялась в палате и тут же начинала разговаривать.

 Но разговаривала она не с мужем и не с нами, а сама с собой. Начинала свой рассказ она с того, как она устала, пока добиралась, потом доставала из пакетов принесенную еду и начинала кормить Петю, при этом перечисляя и нахваливая принесённые ею  блюда.

Петя ел молча, а Лена все суетилась возле него, все разговаривала о еде, погоде, о знакомых. Но вот наступал момент, когда Петя в изнеможении от обилия принесённых явств, в сытом благодушии откидывался на подушку, пытаясь дать своему желудку время на переваривание съеденного. Но не тут-то было.

- А синенькие, ты ведь их совсем не пробовал?- удивлялась Лена.

- Я наелся спасибо,- сипел Петя, перекошенным от инсульта ртом.

- А ну быстро ешь, падла, зря я, что ли это  через весь город все это перла - говорила зло Лена и Петя покорно поднимался с подушки и начинал давиться синенькими.

 За синенькими шел домашний пирог с кефиром. У Пети появлялась испарина на его высоком лбу, но он стоически продолжал уплетать принесенные Леной явства.

 Наконец  посчитав свою миссию выполненной Лена благосклонно разрешала: «..ну теперь можешь отдохнуть» и Петя в изнеможении опускался на подушку.

-Всем до свидания, хорошего Вам дня и скорейшего выздоровления,- прощалась Лена с нами с самой любезной улыбкой на своих устах   и покидала измученного едой Петю. После ее ухода в палате наступало относительное затишье и мы предавались послеобеденному сну.

 Практически с первой поставленной мне капельницы, я почувствовал облегчение и мысленно благодарил Бога и Святого Спиридона Тримифунтского, акафист которому читать каждый день, я положил себе за правило, находясь в больнице.

 Через несколько дней, меня и глухого деда перевели в 4 палату. Старожилом палаты был пожилой шахтер Виталий с забитыми легкими. Он не мог спать лежа- так как задыхался.

Возле него стоял его собственный кислородный аппарат, который он периодически включал, дабы облегчит себе дыхание. В ногах у меня находилась кровать другого шахтера Вовы, который лежал с болями в желудке.

 Шахтер Вова как я понял из его рассказов любил острое- красный острый перец, чеснок, горчицу и различные приправы, которыми как правило все чревоугодники распаляют свой аппетит. Как-то на рынке Вова поспорил с продавцом красного острого перца, на 2 килограмма этого перца, что он съест одну такую перчинку без закуски.

И он съел перчину и выиграл пари и вместе с 2-мя килограммами выигранного перца заработал себе или гастрит или язву, которая и привела его на больничную койку в палату №4. Но самое паразительное было то, что Вова не видел никакой связи между тем своим выигрышем и теперешним нахождением в больнице.

 Он по прежнему при еде продолжал пользоваться горчицей намазывая ее на сосиски, и заедал принесенный женой борщ красным перцем. При всем при этом Вова не был отнюдь не дурак и не глупый. Он ходил в начальниках и прекрасно разбирался во многих житейских вопросах.  Глядя на то, как он уплетает сосиски с горчицей, я как-то сказал ему:

- Тебе ведь этого нельзя есть! Что ты делаешь?

- А я не могу без острого,- был его ответ. И это была правда. Привычки, дурные привычки, как правило приводили людей на больничные койки, а затем и в могилу. И от этого никуда не деться.

 «Я и сам такой»,- посетовал я мысленно, вспомнив свою зависимость от чая и кофе.
День в больнице начинался где-то с 6.30. Приходила дежурная медсестра и измеряла всем давление, при этом сообщая каждому его цифры. Когда очередь доходила до глуховатого деда, медсестра говорила: сто тридцать на девяносто

- Что? -спрашивал дед.

- Сто тридцать на девяносто,- кричала сестра на всю палату и если кто из нас еще не проснулся, тот после ее крика просыпался.

- Сколько, сколько?- переспрашивал дед, таким же криком как и медсестра.

- А чтоб тебя …забрали,- отвечала на это медсестра и выходила из палаты.

 После этого кто мог самостоятельно ходить, шли умываться. После умывания доставалась из холодильника стоящего в палате еда и начинался так сказать первый индивидуальный завтрак.

 Это надо было сделать до того как нам придут ставить утренние капельницы. Ибо, как известно, принимать антибиотики на пустой желудок не очень хорошо.

 Позавтракав  и получив свою порцию лекарств, я как правило открывал акафист Святому и погружался в чтение, нацепив предварительно на уши наушники, чтобы хоть как-то абстрагироваться от шума палаты.

 Затем по идее должен был быть обход, но его не было. Первые три дня я вообще не знал кто мой лечащий врач, причем не знал не один я, но и остальные соседи по моей предыдущей первой палате.

Нет,  я конечно подозревал, одну молодую симпатичную особу как-то раз мелькнувшую возле моей койки, но полной уверенности в том, что она мой врач у меня не было.

Обходы в терапии, как я узнал позже, проводились всего два раза в неделю- вторник и четверг. И если кто попадал в отделение, скажем в пятницу, как я например, тот вынужден был теряться в догадках относительно своего врача вплоть до вторника, а за это время в жизни больного может много чего произойти, в том числе и худшее.

 Нет, не подумайте, что это все время больные находились без лечения, лечение назначалось сразу и слава Святому Спиридону Тримифунтскому, что мне его назначили сразу, да еще и правильное.

 Но так было далеко не со всеми. Яркий пример тому Витя шахтер. Он сидит по ночам на своей кровати и качается в полудрёме как маятник, пытаясь спать сидя, но это не очень получается.

 Бывало, теряя равновесие он падал на пол. Ему ставят капельницы каждый день и внутренняя сторона его правой руки куда вгоняют иголку превратилась в один большой фиолетовый синяк.

 После этого он начал подставлять под иголку левую руку, но и та через несколько дней начала походить на правую.

 Днем, он надев очки, берет в руки   ручку и начинает  разгадывать кроссворд. Глухой дед - сосед Вити внимательно следит за Витей и когда тот откладывает кроссворд, поднимается со своей койки и просит Витю:


« Дай почитать!». Витя благосклонно кивает и глуховатый дед довольный берет кроссворд  и ложится на койку. Он его действительно просто читает, ничего не отмечая ручкой.


Около 9 утра нас зовут на завтрак. Наша палата напротив столовой, которая на данный момент используется как большая палата. Обеденные столы вынесены и все пространство столовой занимают больничные койки.

Работает одно окошко раздачи, из которого в плоских армейских железных тарелках, нам каждое утро выдают кашу и один кусочек белого хлеба. Каша без масла, на воде, единственное ее достоинство, что она горячая, посолена и сварена.

 И я ем эту кашу, не потому что есть больше нечего, это своего рода дань уважения больнице - традиция. Раз попал, в ее объятия будь добр есть то, что дают, если конечно хочешь пораньше выйти из ее стен на своих двоих, а не вперёд ногами.

Умирают в отделении часто, и если не каждый день, то через день видишь, как кого-то накрытого простыней покатили ногами вперёд.

 К трем часам дня доктора, если они и присутствовали, а мы все таки вычислили что они есть, уходят по домам. Мы составили их словесные портреты, и звучит он так: «Одна-крашенная белая, вторая крашенная-чёрная», но все ещё не знаем их имён.

 Видимо на это потребуется ещё один день, а может ночь, философски замечает Витя. «Надо ночью затянуть в палату, дежурную медсестру, оттрахать, ее как следует, глядишь она на радостях и выдаст нам имя нашего доктора»- предлагает Витя.

«Кто будет трахать?»- интересуется Вова. И все как-то внимательно смотрят на меня, видимо ожидая, что я возьму на себя этот подвиг.

 «Не, не, нечего на меня смотреть»- сразу отказываюсь я от этой «почётной»  миссии. «Что тоже ослаб?»- сочувственно смотрит на меня Витя. «Да ослаб»- подтверждаю я его опасения. «Плохо дело»- говорит Витя и втыкает себе в нос трубки от кислородного прибора.


В один из вечеров к нам на койку, освободившуюся после  выписки глухого деда, подселили нового пациента Анатолия- тоже бывшего шахтера. На вид ему было чуть за 60-десят. Его привезла скорая с давлением за 200.

На нем была яркая футболка и бейсболка с логотипом «Феррари». Он сразу нашел в нашей палате знакомого, с которым они раньше работали, поделился своим диагнозом лег на койку и уснул.

 С утра его обследовала «крашенная черная», назначила ему капельницу, которую ему благополучно прокапали и на этом все лечебные процедуры на день как правило заканчивались.

 Исключение в нашей палате составлял только я, мне и вечером ставили капельницы. Вечером Анатолий с товарищем вспомнили своих знакомых, которых уже не было на этом свете, прошлись по мировой политике и войне, которая всех уже достала и часам к девяти, мы как обычно «отбились».

 С коридора в открытую дверь палаты светила лампа, с отдалённого крыла вторую ночь подряд кричала старуха: «девочки помогите, девочки помогите». Но «девочки» помогать не спешили.

 Когда я днем, у одной «пятидесятилетней девочки» спросил что со старухой. «Да в туалет не может сходить, вот и кричит»- ответила девочка. Я слава Господу Иисусу Христу, мог самостоятельно передвигаться и встав с кровати направился в туалет.

 Мой путь проходил как раз мимо палаты, откуда доносился крик старухи. Не выдержав, я открыл дверь и заглянул к ней в палату. Бабка лежала одна. Увидев меня она обрадовалась. «Сыночек потяни меня за ноги вниз, а то я сама не могу». Действительно голова старухи оказалась зажатой между двумя железными прутьями быльц кровати, а сползти вниз она самостоятельно не могла.

 Исполнив ее просьбу, и сделав свои дела я вновь вернулся в палату, где как часовой под звуки работающего кислородного аппарата сидел,  качаясь на своей кровати Витя.

 Удивительное дело - днем желая так сказать помочь Вите, я посоветовал ему почитать Акафист Святителю Спиридону Тримуфунскому, который я сам читал и от чтения которого чувствовал реальную помощь и попросить помощи у Святого. На что Витя мне ответил: « я не могу читать, не вижу».

 Кроссворды он видел, а буквы нет. Ну что ж дело хозяйское, философски заметил я сам себе и больше не стал предлагать помощь. Так закончился день.