Деревня или Тайна битловского концерта

В то лето до смерти хотелось курить. Сырость и комары усиливали это желание в миллион раз. Одеколон «Гвоздика» в первую же ночь выпили комсомольцы, работающие на кухне. И от комаров не было никакого спасения. Ноги у всех превратились в один сплошной укус, своего рода броню, и на комаров перестали обращать внимание. Комары садились на ноги, выпивали свою порцию и удивленные невниманием к их персоне, где;то даже разочарованные тем, что первый и последний пир в их жизни обошелся без битвы, улетали с попранной честью, чтобы в тот же день, без славы и почестей, дать потомство и умереть.

К концу июня они и вовсе исчезли, словно, не вынеся такого дикого безразличия к своему комариному племени. Погода улучшилась. Лагерь стал выбираться на торфяное озеро. Но курить не расхотелось.

За два дня до конца смены сигареты кончились даже у комсомольцев. Вожатые и те перешли на карточную систему, и стрелять у них стало бессмысленно.

Мы (я, Гера, Гоша и Длинный из 2;й школы) целый день прошлялись между деревьев в надежде обнаружить хотя бы один завалящий бычок.

Казалось, еще шаг, и за следующим деревом лежит длинная, не иначе «Ява;100» , сигарета, выбеленная дождем и солнцем, но, тем не менее, целая. Я видел ее как наяву, но ни за следующим, ни за каким другим деревом, не было чудес. Любой мало;мальски начиненный табаком фильтр, где как было известно у нас в стране каждому пионеру, оставалось пара миллиметров пустого от ваты пространства, давно уже был поднят, и искурен в кружок. Одну сигарету я выменял у Геры, уступив ему до конца смены портупею отца. Попробовали курить сухие листья, но это занятие показалось нам бесперспективным.

Дико было даже вспоминать, что в первые дни у нас были гаванские сигары по сорок копеек за штуку.

Так родилось трудное, но необходимое решение – идти в Деревню.

Деревня была настоящим мифом нашего лагеря. Про Деревню много чего рассказывали, но кого не спросишь, никто там не был. Разве что Длинный из 2;й школы, но какое доверие к Длинному?

Скинулись со всего отряда. Мы с Герой, Длинным и Гошей должны были добыть двадцать пачек без фильтра. Не плохо было бы и с фильтром, но без фильтра все;таки лучше. Больше получится.

Встали до рассвета, предварительно договорившись с нашей вожатой Мариной, что она отпустит нас до вечера по грибы. Она уже отпускала меня раз. Тогда моросил теплый дождь, я снял рубаху, свернул из нее подобие корзины и часа три кидал туда сыроежки, свинушки, иногда подберезовики – целая рубаха набралась.

Деревня была за тридевять земель. И в эту смену никто, кроме Длинного, даже не представляя, куда и сколько нужно идти. Скорее всего, и Длинный врал, что ходил в Деревню в прошлом году, вел, впрочем, уверенно.

Сначала шли часа три на солнцепеке прямо по просеке, под высоковольтными проводами.

Потом ушли вправо, чтобы форсировать мертвый березовый лес, по колено стоящий в воде. Последним препятствием оказался сухой рыжий ельник, колючий, как заросли рашпилей.

Ободравшись и выбравшись на дорогу у клеверного поля, мы увидели слева, через поле на горизонте – белые двухэтажные дома.

– Вон она, – сказал Длинный, как ни в чем ни бывало. – Деревня!

– Длинный! А я думал, ты соврал, как всегда! – сказал Гера.

Гера всегда и всем лепил правду;матку в лицо. Даже комсомольцам с кухни. Комсомольцы уважали Геру за смелость и побили всего только раз. Да и то в честной схватке – один на один.

В те далекие времена в деревнях еще можно было увидеть молодежь. Особенно, летом. Местные парни и девушки, родственники из Москвы и ближнего Подмосковья. Набралось на целую банду.

Они появились неожиданно. Засвистели шины и в мгновение ока нас окружила стая байкеров на велосипедах с высокими, загнутыми рулями, сделанными из водопроводных труб.

Среди них были и совсем взрослые мужики, лет 18 и больше. Двое зажали ноги Геры передними колесами. Один – красавчик в какой;то модной не то кофте, не то в куртке цвета морской волны («москвич!» ), и второй – полу;уголовник, полу;тракторист, но какой;то маленький для взрослого мужика. Он был одет в замусоленный пиджак и интеллигентскую шляпу «пирожок» мышиного цвета. Из нагрудного кармана грязно;коричневого пиджака выглядывает грязный гаечный ключ 18 на 20. Я с детства любил мастерить и определял ключи с одного взгляда.

Компания была пестрая. От каких;то чумазых и наглых малолеток;беспризорников до довольно цивильной взрослой девицы, которая терлась возле Красавчика. Невеста атамана! За спиной у невесты, как положено, была потасканная гитара, которой позавидовали бы степные цыгане.

– Ты будешь с ним разговаривать? – сказала девица, устало глядя вдаль, после чего Гера тут же огреб в челюсть большим черным кулаком.

Как ни смел и независим был Гера, он всхлипнул. На глазах выступили слезы. Не каждый день взрослый мужик бьет тебя в челюсть.

В два притопа три прихлопа они выдернули из Геры ремень. Мне показалось, Гера даже завис в воздухе в этот момент. Но когда эти сволочи, также внезапно растворились в том же воздухе, где висел Гера, нам с ним стало смешно: наш спор о ремне разрешился сам собой.

Потом мы нашли магазин, но вредная продавщица не продала нам сигареты. Даже Длинному.

Мы вышли на улицу и слегка загрустили в сквере около магазина. Впрочем, настроение у нас все равно было приподнятое. Мы не только дошли до Деревни, но и получили по морде! Гера получил за всех.

– Наши в лагере не поверят! – сказал Гоша.

Гера весело возмущался:

– Дома мне сигары продают, а тут «Шипку» не допросишься!

Также неожиданно, как первый раз, буквально из;под земли, опять появились «байкеры» .

– Небось сигареты не можете купить? – смеясь, сказал Красавчик.

Он напомнил мне Фокса из «Место встречи изменить нельзя» .

– Да мы не курим…

– Да, ладно! Все свои. Давай деньги. Да не бойся ты!

Взрослый харизматичный Красавчик не спеша сгреб нашу мелочь в черную необъятную ладонь и через полминуты вышел из магазина, держа в двух руках россыпь пачек «Шипки» .

– «Шипка» – символ дружбы между Россией и маленькой Болгарией, – задумчиво сказал Гоша.

Пошли расспросы, разговоры, дружный, здоровый смех.

Деревенские удивлялись, что мы добрались к ним через буреломы и болота?

– Ну, вы путешественники! – сказал Красавчик. – Молодцы!

– Красавчики! – сказал Шляпа.

– А за ремень не переживай! – сказал Красавчик. – Отец;то небось,
генерал?

Гера глупо залыбился, опустив очи долу, потом кивнул.

– Не в обиде? Точно?

К всеобщему удовлетворению Гера сделает жест «забей!» Только мне не очень нравилось все это. Ремень;то был мой!

Впрочем, мне не очень;то было его жаль. Эту портупею…

За полгода до нашей экспедиции в мифическую Деревню я очень удивился, когда родители узнали, что у меня два дневника, а потом – что отец не наказал меня. Я думал отец опять будет лупить ремнем до полусмерти. Он последнее время стал лютовать. В детстве бил не больше трех раз, хоть и до обжигающей боли, а последнее время – пока не устанет. Но в тот раз он только перелистал только дневник для родителей, куда Нелька выставила все мои двойки в течении четверти и тройки четверть и сказал, что после каникул поговорит со мной, а пока не хочет портить праздники.

Новый Год и каникулы прошли как ни в чем ни бывало. Отец ничем не напоминал о моем преступлении, только отмалчивался, когда я, совершенно забывшись, спрашивал его о чем;то весело. Я думал, что он уже забыл о моем проступке. Время лечит. За давностью лет и так далее…

В первый вечер после каникул, он пришел с работы, сел на диван, опустив голову и свесив с колен кисти рук, как уставший плотник. Он сказал, чтобы я принес дневник. Перелистал его, даже не взглянув, и сказал: «Ну, ладно...» .

В тот вечер первого дня второго полугодия шестого класса отец избил меня почти до обморока, и даже задел мне нос, да так, что крови натекла целая лужа. Мать кинулась меня защищать – досталось и ей.

После этого мать хотела с отцом развестись. Потом как;то рассосалось. Мы помирились все, но отношения были уже не те.

И вот с тех пор нос у меня стал слабоват. Ткнешь раз – и кровища.

У байкеров по;прежнему с собой была гитара. Хоть уже и без девицы. Красавчик спел «До чего ж я невезучий» . Пел он, как бог. Слышно было, наверное, на всю деревню, когда он затягивал «вот уви;и;и;и;дишь, вот уви;и;и;и;дишь». Мы были поражены, а я еще и со злорадством вспомнил, что ни у Блондина, ни у басиста Костика из ансамбля комсомольцев, голоса-то нету. Гонора только – выше крыши. Не то, что у этих деревенских… Правда, когда Костик пел по вечерам частушки в курилке, мы со смеха падали в высокую траву.



Шел я лесом краешком,

Кто;то кинул камушком.

А я малый – не дурак,

Из наганчика – фигак!



– Жаль нет второй гитары, он бы подыграл, – сказал Гера, кивая в мою сторону.

– Правда? – сказал Красавчик.

– Он у нас музыкант, – сказал Гоша.

– Убивать за это не будем, – сказал Шляпа.

Мне, конечно, тут же всучили их фанерную посылку производства Шиховской фабрики.

– Даже не знаю… – сказал я.

– Давай, чего знаешь, – сказал Шляпа.

– Играй, паскуда, пой, пока не удавили! – процитировал Красавчик Высоцкого.

Дружный смех двух миров огласил сквер около магазина.

Я спел битловскую «Мишель». Не бог весть какой вокал, но довольно похоже, и, главное, по;английски.

– Вот это да! – сказал Шляпа. – Как в магнитофоне!

– Не слабо исполняет! – подтвердил его слова Красавчик.

– Никто в лагере не поверит, что мы пели в деревне! – сказал Длинный.

– Особенно, ты пел Длинный, – уколол его Гера.

– Не-е, не поверят! – сказал Шляпа.

– Прямо, как с концертом Битлов в СССР, – сказал Красавчик.

Сквер грохнул, как рота солдат на привале.

– А вы знаете, что битлы выступали в Москве?

– сказал Красавчик.

– Вранье это все! – сказал Шляпа.

– А я верю! Зачем они тогда написали “Back In The USSR”? – прокаркал Красавчик с американским акцентом.

– Потому что они получили от Брежнева приглашение выступить в СССР, но пока летели, Брежнев запил, и Суслов успел запретить посадку. Завернули в воздухе. Вот они с досады и написали “Back In The USSR”, – сказал Гоша.

Он у нас был начитанный товарищ. Даже рОманы катал по ночам близко к тексту.

– И «Революцию №9», – сказал Красавчик.

– Нет, слухи ходят, – сказал я. – То ли в «Шереметьево» в июле 66;го, то ли во Внуково, то ли на Николиной Горе, то
ли в Кремле для членов Политбюро и их детей;битломанов. Но тех, кто был на их концерте, и правда,
никто не видел живьем.

– Зачистили, чего! – сказал Шляпа. – Знаете, как после войны? За одну
ночь пропали все безногие. Говорят, где;то недалеко
их прикопали.

– Ветеранов? Инвалидов расстреляли? – не поверил Длинный.

– А ты что, телевизору веришь? – сказал Красавчик.

– Говорят, одна баба, – закатил глаза Гоша.  – буфетчица из кафе в «Шереметьево» – родила
сына, пока муж сидел за валютные операции, а муж был фаном битлов, вот она и
ему и говорит, чтобы он ее не сильно бил, что родила от кого;то из ливерпульской четверки. Типа, со всеми
переспала, и не знает, чей ребенок. Но, скорей всего, говорит, Ринго – шустрый
такой. А сынка полка Мастленхаром называли – по начальным слогам.

– Да чего вы! – сказал Гера. – Зыкина была на этом концерте! Они хором
спели «Калинку»!

Мы с деревенскими опять прыснули, как ненормальные.

С деревенскими мы расстались друзьями. В лагере не поверят! На душе был праздник. Хотелось курить, но мы решили, что сначала пройдем ельник, мертвое озера, а там уже сделаем привал и распечатаем пачку…

Мы дошли до кромки поля, где начинался рыжий ельник и только тогда услышали позади себя какой;то разбойничий посвист и крики.

На другом конце поля, в клубах пыли и привстав на педалях, к нам неслась толпа «байкеров». Они что;то кричали нам и свистели, словно мы забыли у них что;то важное. Доехав до нас, они прямо на ходу спрыгивали с велосипедов, и те еще пару метров катились по инерции. Гитары и даже девицы с ними не было. Мне это не понравилось.

– Ну что же вы так просто и уйдете?! – удивился в сердцах Шляпа.

– И не получите люлей? – сказал самый мелкий из бпанды.

– Не вздумайте сопротивляться! – сказал Красавчик голосом фашиста.

Я видел в ту секунду только большой гаечный ключ в кармане Шляпы.

Били, впрочем, интеллигентно, до первой крови. Я, конечно же, получил от Красавчика в нос. Где;то внутри лица как будто треснуло сырое яйцо, и тут же на рубашку хлынуло что;то теплое. Боли не было. Страха тоже. Только соленый привкус во рту и красная от крови рубашка. Я же говорю, нос у меня слабоват.

– Так, Леннону с Маккартни – хватит! – распорядился Шляпа.

Шляпа подошел к Длинному и ударил его большим, мужицким, черным кулаком под душу. Длинный c утрированной гримасой согнулся в три погибели.

Геру опять били в челюсть, но теперь он смеялся. Немного дольше попинали ногами Длинного, да и то, больше, для проформы. Что было дальше с Герой я не виделю Когда я к нему повернулся, Гера уже стоял перед Красавчиком, держась за живот, то ли и от боли, то ли закрывая шов от недавно вырезанного аппендицита. Гера смеялся, облизывал мгновенно распухшие, окровавленные губы.

Гоше поставили фонарь. Не повезло. Все случилось в считанные секунды.

– Теперь можете идти, больше вас не тронут, – безучастным, и каким;то опустошенным (как после полового акта, как уверял потом Длинный) голосом сказал Шляпа и оседлал свой деревенский байк. Через секунду, другую наши новые друзья уже скрылись в облаке пыли, будто их и не было вовсе. Только пустая желтая дорога и пыль.

Мы не заметили, как миновали сухой ельник. Настроение было отличное. Мы смыли кровь в озере с мертвыми березами, в котором отражалась синева и белые облака, распечатали хрустящую пачку «Шипки», выкурили по сигарете и, потешаясь над Гошиным фингалом, направились в долгий, обратный путь. Навстречу друзьям и славе, мимолетной, как это лето.

После этого случая нас – меня, Геру и Длинного выгнали из лагеря. Исключили нас, впрочем, еще до деревни. Гоша настучал, что его случайно уронили головой, когда играли в

«усыпление». В ожидании родительской эвакуации, мы и пошли в Деревню за сигаретами, не находя жестокости прогнать от себя Гошу, хотя Гера и не хотел его брать. Но мы с Гошей с детства были, как братья.

Гоша второй раз заложил нас, рассказав родителям про коварные нравы лесной глубинки и друзей, втянувших его в опасное предприятие.

– Гоша, мы не поняли! – сказал я.

– Родителям теперь накатают телегу на работу! – сказал Длинный.

Гера молча посмеивался.

– Ты что, Гоша? – сказал я.

– А что?! – отвечал Гоша с вызовом вытягивая лицо. Впрочем, Гера прав, Гоша всю жизнь был такой.

Сухари и сушки, привезенные Гошиными родителями, были со злорадным видом увезены им домой. Нам не досталось ничего, и это при вечном лагерном голоде по вечерам. Не смотря на четырехразовое питание, в этой свежести леса и сырости к ночи страшно хотелось есть. Но Гоша, криво посмеиваясь, увез домой все до крошки.

– А Гоша;то, Гоша! – торжествовал Гера, когда Гоша прошествовал мимо нас унося свое сокровище в горбатый «Запор».

Гера был просто счастлив и горд, что все его предчувствия относительно Гоши оправдались. Но я так думаю, что Гоша просто дал слабину, увидав маму с папой. Захотелось, чтобы погладили по головке. Ну, а дальше – допрос с пристрастием и готово дело. Гоша упрям, как черт, но характера никакого. А Гошин батя, если вцепиться, то это – бульдог. Одна его любимая поговорка чего стоила: «В кулацком хозяйстве и пулемет пригодится».