Хвостик

     Услышала недавно мнение, что память становится только лучше в тот день, когда на обладателя ее обрушивается ответственность.
     С рождением Коли - моего единокровного брата - ответственность на меня навалилась, но бич этой ответственности не сделал мои воспоминания мощнее или ярче. Скорее, память превратилась в соперницу здравого смысла. Или нет. Мягче. Она как будто стала играть в прятки со здравым смыслом.
     Вот, скажем, бабушка показала мне как перепеленать младенца, если он мокрый. И тут включился здравый смысл. А ведь до младенца-Кольки у меня сестра Галя родилась. А ее почему я не пеленала? А кто тогда? На эти вопросы память вначале ответов не находила. Искала. Находила и прорисовывала картинки - суровая бабушка моя поет украинские песни у спящей девчушки и всех героинь в тех песнях непременно зовут "Галю ж мою Галю"...
      Или такая картинка - бегу я из дома в школу и тяну за ручку с собою маленькую девочку. Бабушка же ругается и требует вернуть Галю, потому что "вона малэнька, а ты вжэ вэлыка"
      Бывало и наоборот - память в деталях воспроизводила с десяток событий:папка едет на Померки учиться, папка идет на работу рано утром, папка сидит за ужином и расхваливает Богодухов, папка сам купил на Благбазе топор, пилу и гвозди и с удовольствием необычайным под тусклой лампой разглядывает покупки, папка обнимает бабушку и показывает групповое фото где он и какая-то "Академия" со Сталиным, папка почти кричит "Дом наш новый, считайте, готов, мамо!"...
      Здравый же смысл, как старый дед у котомки, перебирает кучу-малу моих воспоминанмй и качает головой, мол, в один то день всего и сразу быть не могло. А чего-то быть и совсем не могло...наверное.
      Ну, а когда случается событие подтверждающее, тогда этот старый дед кряхтит, дескать, ан нет - могло, могло...
      А, может быть, тогда в 1937 с памятью моей  и здравым смыслом было иначе и пришло только с возрастом? Только теперь, когда я сама стара, как тот дед у котомки?
      Одно могу заявить точно - с рождением брата я стала дотошнее.
      После школы уже не забежишь надолго в школьный шумный двор, зимой не покатаешься там вволю на любимых коньках - дома ждет ответственность.
Пока Колька был грудничок, то все было полегче - мачеха кормила его и цацкалась с утра, а после уроков на смену заступала я. Мачеха же или садилась за медицинские учебники или уходила  в какой-то институт или училище - училась на фельдшера.
Что уж там за труды тяжкие доставались мне? Так, по мелочи всякое.
       Тем не менее, на уроки мне времени не хватало. И я докопалась своим умишкой - надо меньше болтать и бездельничать на уроках и переменах! Больше распрашивать о непонятностях прямо у учителя! И часто "домашка" делалась еще в школе и оценки мои оставались хорошими.
       Хуже было, если мачеха не уходила вечером никуда. Вроде я тогда была свободна и могла заниматься, но проблема была в селедке. В тухлой, лежалой селедке, которую обожала мачеха.Где она ее покупала? Или специально как-то сквашивала в рассоле от квашенной капусты? Из этой селедки Татьяна Васильевна варила не то суп, не то борщ. И это был невыносимый запах, И деться, на ночь глядя, было некуда. Супу этому она давала остыть. Холодильников тогда не имел никто в округе и суп просто оставался до утра на кухонном столе. До утра оставался, разумеется, и запах. 
       Потом мачеха с неописуемой радостью на лице предлагала всем сразу и каждому из нас в отдельности это блюдо, высокопарно называя его "борщом из селедца"  и лучшим народным деликатесом ее родной Вицебщины.
       Когда тарелка такого борща предлагалась мне, то я мгновенно вставала и уходила подальше от стола и ели ли остальные долго не видела. И как же была удивлена, что остальные очень даже смачно кушают. Ну, ладно - мачеха и  бабка, ладно - Галка. То были противные мне взрослые и малое, еще не разумное, дитё. Так ведь ел и папка! И даже больше- у него у самого имелось особо любимое явство. Дикое для меня.Соленые огурцы с мёдом!
       Когда-то в те времена и появилась у меня тайная мечта. Сейчас бы я сказала- отыскать родственную душу, а тогда - встретить того, кто любил бы ту же еду, что и я!
Обязательно вареники с вишней, обязательно кусочек жирного мяска на косточке. Несомненно, еще мороженное и шоколадные конфеты, а, в крайнем случае, - леденцы на палочке!
       И надо же - я до глубоких седин частенько ловлю себя на том, что, если человек не одних со мною гастрономических вкусов, то человек он, может, и прекрасный, да не "мой".
Представьте только, каким же убежденным фанатиком этой мысли о вкусовом единстве душ я была в свои лет 12-13. И какие огромные надежды я связывала с братом своим Колькой!
       Пока он был в люльке, то кроме материнского молока по наставлению бабушки ел еще и кефир. И, едва соска-морковка касалась его губенок, я начинала допытываться у него нравится ли ему или как? Слава богу, до меня доходило, что ответить понятным человеческим языком младенец не способен. Я искала малейшее движение лица или крохотных ручонок.Колька же лежал смирно. И почти безучастно. А я все пытала его и пытала...и запытала бы, если бы не бабушка, грозно заявившая:
"Чого ти причепилася, він же не розуміє, не чує!".
О, какое это было глубочайшее разочарование - он меня не то что не понимает, а даже не слышит...
        Постепенно кормежка Кольки перешла под мою полную, так сказать,"юрисдикцию".Вставать я стала раньше всех, чтоб покормить вверенного мне субъкта, одевала и тащила его в ясли тоже я. На обратном пути со школы -забирала домой и опять кормила. Как вы догадываетесь, чтоб угостить чем-нибудь интересненьким и выяснить нравится ли? Я бывала с братом так часто, что и в школе и во дворе и домашние прозвали его моим "хвостиком"
        Веселее всего от этого было папке. Вечно моторный и занятой еще больше, чем в прежние года, он находил время,чтоб подхвалить меня:
"От же кого надо было начальству мне в интенданты прислать - боевой кухарь с "хвостиком"!"
И все чаще стал обещать мне отпуск или увольнительную...
        Кольке еще не было двух лет. Я же умудрилась угостить его большинством того, что любила сама. Даже мясом с косточки. Я его просто оторвала от косточки, мельчайше нарезала и раздолбала в ступке до состояния вязкой каши. Не без титанических усилий. А Колька, гад такой, съел и глазом не моргнул. Как и все прочее.
        Ну,грядет твой день рождения, мерзавец!И Татьяна, наконец, разрешит дать тебе конфету! Уж тут ты не отвертишься! Сам побежишь за следующей, уже ходячий!
        Вот  день и настал.
        Колюньку усадили во главу стола - белоснежная рубашонка, детские брючки с красными лампасиками и к брючкам в комплект - военного покроя пиджачок.
        "Ух,ты, какой императорский казак!Да такие то парадные штаны или казачьи командиры носили или императорские приближенные чины"- со знанием дела сказал папка, увидев нарядного мальчонку.
        "Небось у старух на благбазе отыскали царские излишества для инфантов его Высокородия?" - спросил он меня, не то случайно, не то, догадавшись, что царские излишества отыскала на благовещенском базаре именно я.И я очень загордилась!
        Начался праздник с большой будянской, расписанной голубыми завитушками, миски вареников - фирменного блюда бабушки. Пока она прислуживала у батюшки  в Диканьке эти вареники на семи яйцах научили ее делать другие прислужницы. Тесто было нежное, как облако и такая же творожная начинка. Таяли во рту. А в сочетании с деревенской сметанкой и вишневым вареньем от деревенской родни это уже были и не вариники - торт! К вареникам бабушка подала топленого молока с толстой розовой пенкой и запеченные яблоки, слегка присыпанные сладкой пудрой. Внутри печеных яблок вместо вырезанных кочерыжек слышалась манка с изюмом  и запахом сливочного масла. Мне нравилось все. У диканьского батюшки губа была не дура!
       Колькина же мордашка опять ничего не выражала. Он только напряженно смотрел на меня каждый раз, как я подносила к его рту, измельченную и размятую для его Высокородия в лампасах, еду.
       Наелись и напились все до отвалу. Каждый пытался пообнимать и потискать именинника. С ним пели, играли, целовались. В завершении повели к папке в кабинет, где отец усадил сына рядом с собой за письменным столом и принялся учить набивать люльку табаком.
       С ума сойти - двухлетний Колька почти сам забил люльку табаком и отбросил ее в сторону отца, как бы предлагая проверить набивку на тугость.
       "Лихой будет казак!"- заключил папка. Глаза у него засверкали от счастья. Колька был подхвачен на отцовские руки и легонько подброшен вверх.
       "Сынку! Мы с тобой столько дел переделаем! Скоро в Богодухов из этой квартиры переедем, второй этаж к дому пристроим!"
       Потолки в нашей харьковской квартире были высокие. Папка, с набитой трубкой в зубах, встал из-за стола, поднял Кольку на вытянутых руках, потом еще приподнялся на цыпочках. Колька заулыбался, распрямился и потянул ручонки к потолку. И все -таки не достал до него. Казалось, что грубая мужская сила подпитывала "хвостика". И он снова и снова рвался вверх. Если бы у меня тогда были краски и холст, если бы я умела рисовать, то удачнее момента папкиной радости не нашлось.
       "Эх, жаль, ты мал еще, казачок-выпили б по чарке. А так - идем пить чай с сушками, именинник!"
       В праздничные дни к чаю взрослые обычно хрустели сушками, а мне и Галке полагалась одна большая конфета и пара-тройка конфеток поменьше. Каких-нибудь конфеток с начинкой из пастилы или варенья. Бывали леденцы на палочке или обычные монпасье.
       В этот раз возле взрослых лежали сушки с медом, а возле Галки и Кольки блюдечки с большой конфетой в красной обертке.
       Я пошарила кругом своей чашки с чаем, вокруг блюдечка с сушками,вокруг блюдечка с мёдом. Залезла под стол - вдруг случайно мои конфеты свалились туда. Конфет не было нигде.
       За столом шумели. Еще бы! Вечер был в разгаре. Взрослые раговаривали о Кольке, о доме, который строил отец в Богодухове, о том, что скоро отец уйдет в отставку со службы и мы тогда уедем из Харькова в большой новый дом. Изменения намечались в жизни значительные. Мне, конечно, тоже было интересно, но конфеты были гораздо важней. И, чтоб не мешать взрослому разговору, я встала и осторожно подошла к той части стола, где сидел отец. Спросить про конфеты.И папка спросил. У бабки-главной распределительнице семейной провизии-почему у меня нет цукерок.
       Бабка моя всегда была внешне сурова и глядела на всех людей исподлобья, еще и одевалась в вечнотёмные кофты и юбки, повязывала темные платки и оттого вызывала во мне тихий ужас, не говоря ни слова. Вопрос отца она как будто не расслышала вначале и молчала пока отец не переспросил её снова и снова.
       "Цукерки це дітям. Лiда вже велика"...
        Из глаз моих брызнули слезы обиды и горечи. Я стала рыдать и кричать, что в этой семье мне все чужие и никто-никто меня не любит.Выбежала из дома. Отец вернул обратно, завел в свой кабинет и принялся успокаивать. Почему-то начал с хвостика. Знаю ли я что за хвостик бывает у женщин? А еще бывает у женщин прицеп...
        Оказалось это женщина, в одиночку тянущая на себе всю серьезность содержания своего ребенка без мужа. Большая ответственность и, мол, хочешь быть взрослой, тогда привыкай, что конфеты - малым детям. Не привыкну -  вырасту и стану беспечной птахой, как моя мать, а не серьезным человеком.
        Я орала, что все это ложь, что моя мама не такая. Он сам ее бросил, а меня у нее украл.Потом нашел какую-то чужую тетку, которая уничтожила даже фотографии моей мамы. Но я все равно буду любить маму, не эту тетку из Вицебска!
        Отец заметно расстроился. Закурил люльку, шевельнул скулами и произнес:
   "М-да...Интенданту пора в отпуск. Каникулы. Устал интендант и запутался. На днях поедешь в Васильевку к матери. Там и разберешься...сама"