Иван Грозный, этимология имени

БЫЛИННЫЙ И КНИЖНЫЙ ОБРАЗЫ ИВАНА ГРОЗНОГО: этимология имени

В зависимости от выбранного сюжета, темы, главного мотива и эмоциональной оценки  деятельности царя Ивана IV, в фольклоре, а затем и в литературе, начиная с XVII в., формируется соответствующий образ Ивана Васильевича как сильного, беспощадного, но справедливого государя, получившего в народной традиции прозвище Грозный. Это прозвище сохраняется в различных русских фольклорных и литературных источниках, где упоминается царь-государь Иоанн Васильевич. В иностранных источниках используется «говорящее имя» «Ужасный» (Le Terrible, The Terrible), которое используется как эмоциональное приложение к личному имени. Оба прозвища составляют два полюса понимания исторической роли царя Ивана IV в евразийском пространстве в контексте его влияния на события истории – две противоположные оценки личности знаменитого правителя, с одной стороны, его оппонентов, неприятелей и врагов, с другой – сторонников и помощников в делах и свершениях. К сторонникам относится верноподданный народ.   

В русском фольклоре имя Грозного встречается в описаниях военных походов и в характеристиках правления царя как строгого государственника, при необходимости жестокого и неумолимого вершителя судеб подчиненных ему людей, но не кровавого и безнравственного деспота. Этическая сторона всегда была важна для сказителей и слагателей исторических песен, которые, вероятнее всего, сами были участниками описываемых событий и военных кампаний. В безымянных песнях Иван Васильевич именуется не иначе как царь-асударь (царь-государь) иногда с дополнительной коннотацией «вольной царь» в память о великом времени в противовес негативной экспрессии вокруг имени царя Le Terrible в западноевропейских версиях, полных мифических представлений об эпохе Ивана Грозного и о нем самом. Во многом источником такой интерпретации стали выше упомянутые послания русского воеводы, Андрея Курбского, бежавшего в западные земли и перешедшего на службу к польскому королю. Эти мифические представления, как правило, были сопряжены с атрибутикой «восточных изуверств», «азиатчины» и «варварства», унаследованных, по мнению западных авторов, от земли Тартарии. Именно так на британских картах XVII в. именовалась неведомая холодная страна, простиравшаяся вглубь континента за Московским царством (Московией). Итак, в народной среде царь московский и великий князь всея Руси Иван Васильевич был почитаем не менее, чем князь Владимир Красное Солнышко, и об этом свидетельствуют во множестве дошедшие до нас исторические песни, в которых запечатлелась эпоха правления Грозного царя-самодержца, вошедшего в историю, фольклор и литературу прежде всего как собиратель земель вокруг Москвы и Московского царства.

Выбранное имя (эпитет, прозвище) отражает отношение говорящего к личности, о которой он говорит. Смысловые коннотации, эпитеты «грозный», «прелютый», встречающиеся в исторических песнях о царе Иване Васильевиче выражают позицию исполнителя, личное отношение к историческому персонажу, оценку его деяний.  Постепенно определительное слово «грозный» приобретает в фольклоре значение дополнительного имени собственного (Грозный), привычно употребляемого при самодержавном имени Иоанн (Иван, Иоанн Васильевич) как его субстантивированная часть. Таким образом династическое имя царя (Иван), равно в византийской традиции, с нумерацией (Иоанн IV), и в русской традиции, с отчеством, «по батюшке» (Иоанн Васильевич), входит в литературу и историографию (Иоанн IV Грозный, Иван Грозный), в которых соблюдаются и сохраняются устоявшиеся фольклорные тенденции.

Начиная с XVIII в. в русской литературе царя Иоанна Васильевича ставят в один ряд с великими правителями русского государства – князем Владимиром (Владимиром Великим), императором Петром Первым и императрицей Екатериной Великой. В русской литературе образ Ивана Грозного появляется на фоне героической истории России в конце XVIII – в начале XIX в.: в творчестве М.М. Хераскова в объемной героической поэме «Россияда» (1779), сопровожденной предисловием «Взгляд на эпические поэмы»;  С.Н. Глинки в трагедии «Сумбека, или Падение Казанского царства» (1806); в произведении А.Н. Грузинцева «Покорённая Казань, или Милосердие царя Иоанна Васильевича IV, проименованного Грозным» (1811), а также встихотворном оперном либретто Г.М. Державина «Грозные, или Покорение Сибири» (1814), предваренном авторским обращением «К читателю», в котором развивается державинское представление об опере как подражании древнегреческой трагедии. По мнению Хераскова, время правления Иоанна Грозного осмысляется как «момент исторической бифуркации» [Бреева, с. 43 – 49] и в истории России имя Иоанна Васильевича стоит в одном ряду с историческими именами «великого князя Владимира» и «Петра Великого», «Екатерины». Их правление поэт сравнивает с «веком Астреиным», т.е. веком мудрости и учености, когда древнегреческая богиня разума и справедливости Астрея жила среди людей.
 
Либретто Державина, в котором воссоздано событие третьего Казанского похода Иоанна IV, приурочено к современному ему событию – триумфальному шествию России по Европе после изгнания Наполеона [Ларкович, с. 43 – 49]. И Херасков в «Россиаде»,  встроенной,  по мнению исследователей, в античную и новоевропейскую традицию героического эпоса, особенно «Освобожденного Иерусалима» Торквато Тассо [Любжин, с. 86], творения Клопштока и Мильтона [Гришакова], и Державин, чье произведение, также как поэма Хераскова, свидетельствует о знании «Казанской истории» [Завьялова, с. 280-286], не освобождают свои истории от «чудесного».  Херасков апеллирует более к христианскому чудесному, Державин – к восточным мифам и легендам местного, казанского происхождения.

Хотя у обоих авторов присутствуют тема волшебства и магии, но внимание их сосредоточено на сюжете освобождения страны от ярма, свержения чужой власти: у Хераскова – «ига царей ордынских», у Державина – восстановления спокойствия и мира в границах государства. В то же время оба автора соотносят эпоху взятия Казани Грозным с современностью. У Хераскова, как показал Любжин, «проходящей под знаком побед доблестного русского оружия над Оттоманской портой, Чесмы, ... Кагула и присоединения Крыма» [Любжин, с. 86]. Ларкович указывает на прямые аналогии с современностью в опере, написанной в год победы над наполеоновской Францией, о чем сам автор сообщает в обращении «К читателям». «В ряду образных параллелей «Казань — Париж», «Нигрин — Наполеон», «татары — французы») пару «Иоанн — Александр» сопровождает авторская ремарка «кроме грозного его нрава». В этом сопоставлении двух российских монархов Державин не только усматривает линию властной преемственности, но и задает поведенческие ориентиры для ныне здравствующего властителя, «известного своей либеральностью и мягким характером» [Ларкович, с. 48].

Оба поэта не идеализируют царя Иоанна IV, но показывают его рост как непогрешимого государя и царя-освободителя, знающего, что такое долг перед отечеством и перед своими подданными.

Разженный к Вышнему благоговеньем Царь,
Во граде повелел сооружить Олтарь. <…>
Тогда среди кадил на гору отдаленну,
Олтарь возносится, являющий вселенну:
Хоругвями уже он зрится огражден,
Недвижимый стоит на камнях утвержден.
Перед лицем святой и таинственной Сени,
Первосвященник пал смиренно на колени;
Он руки и глаза на небо возносил,
И Бога к Олтарю низшедша возгласил!
Народ и Царь главы со страхом преклонили,
Небесные огни сердца возпламенили.
Тогда, дабы почтить святую благодать,
Тела во граде Царь велел земле предать;
Он теплых слез своих Ордынцев удостоил;
По стогнам наконец священный ход устроил;
Повсюду пение, повсюду фимиям.
Где тартар ликовал, ликует Вера там…

У Хераскова параллельно линии Иоанна развивается линия боярина Андрея Курбского, который до того как переметнулся на сторону врагов, вместе с Иоанном сражался под Казанью и в Ливонии, а также участвовал в реформах середины XVI в. Личность Курбского Хераскову «интересна и симпатична» [Гришакова 1992] и, добавим, понятна.  У  Державина развивается линия Шигалея, преданного Грозному человека и помощника, дающего умные советы и охлаждающего его пыл и раздражение.
 
ШИГАЛЕЙ. Помилуй, умоляю,
Не будь жесток таков!
ГРОЗНЫЙ. Прощенья не внимаю
Толь слабых я голов.
ШИГАЛЕЙ. Всех благ тебе желаю
И плесков от веков.
ГРОЗНЫЙ. Отважно приступаю
Карать моих врагов [Державин, с. 590].

И у Хераскова и у Державина «падение Казани» символически означает падение «темных сил» и подъем и рост Иоанна – идея, почерпнутая из «Казанской истории». Гришакова обращает внимание на «символический атрибут внутреннего пути – волшебный щит, отражающий отклонения Царя от истины (вариант зеркала во "Владимире"). На щите аллегорически изображено крещение Руси. Параллель "Иоанн - Владимир" ("новое царство", "новое крещение") возникает и в эпизоде путешествия в нетленный мир через восхождение на гору (анти-нисхождение Одиссея в преисподнюю; Иоанн, как и Одиссей, встречается с душою матери). Таким образом, акцент у Хераскова - не на апокалиптической идее "гибнущего царства", а на утопической идее "нового царства", явленного через внутреннее очищение, внутренний подвиг» [Гришакова].

Характерно, что Державин, хоть и писал новые страницы русской литературы, оставался последователем Ломоносова, Сумарокова и Хераскова, поэтов прославлявших русских самодержавных лиц. Как благонадежный верноподданный, он с полной почтительностью пишет образ Грозного и прославляет его героические победы. Ларкович вполне обоснованно замечает: «Более того, по мере развития событий образ Грозного претерпевает очевидные метаморфозы. Характерно, что победа над врагом не только не ожесточает его, но, наоборот, возвращает ему давно утраченную способность к великодушию и милосердию» [Ларкович, с. 48].

Следует обратить внимание, что ни Херасков, ни Державин не стремились к воссозданию подвигов царя Иоанна в матрице «национального духа», как она сформировалась в психологической и политической критике к концу XVIII - началу XIX вв. Одним из ее представителей был А. Мерзляков, печатавший на протяжении 1815 г. в «Амфионе» критику «Россиады» [Мерзляков А. Ф. Россияда, поэма эпическая г-на Хераскова (Письмо к другу) // Амфион. 1815. Кн. 1-3, 5-6, 8-9: №1. С. 32-98;  №2. С. 36-77; №3. С. 94-123; №5. С. 81-115; №6. С. 1-41; №8. С. 86-115; №9. С.49-128] из-за отсутствия в ней точности в передаче религиозных и исторических реалий  и «духа эпохи» завоеваний Ивана Грозного, а также элементов «местного колорита», как сказали бы мы сегодня, т.е. жанровых структур и черт, необходимых, по его мнению, в поэме такого рода.

В западных источниках к этому времени за царем Иоанном IV окончательно закрепляется эмоциональная приставка «Ужасный» (Le Terrible, The Terrible), призванная подчеркнуть в образе его носителя черты жестокосердного и кровавого азийского царя-самодержца. Возможно, этот обычай утверждается в западной литературе и историографии под влиянием готической традиции нагнетания ужаса и трагизма в духе шекспировских хроник, в которых основной была тема царедворческих интриг и кровавой борьбы династических фамилий за английский престол. Так в хронике «Генрих VI» (в 3-х частях) рассказывается история полубезумного короля Генриха VI, ставшего марионеткой в руках наследников знатных фамилий, и возвышении коварного горбуна Ричарда, герцога Глостерского («Ричард III»), захватившего королевскую корону путем интриг и устранения родственников.

Между тем, историческое прозвище Грозный и его перевод на другие языки как «Ужасный», хоть и относятся к одному синонимическому ряду, представляют разные коннотации с двумя разными смысловыми оттенками в структуре обозначений характерных черт и темпераментов. Для ясности воспользуемся лингвистическими терминами «ближайшее значение слова» и «дальнейшее значение слова», которые в свое время предложил А. А. Потебня, хотя и для другого случая. В коннотативно-синонимическом ряду эпитетов, обозначающих темперамент воителя, победителя, «грозы» и устрашителя врагов и предателей, ближе всего к определению «грозный» (тот, кто грозит, угрожает; производное от слова «гроза», от которого в свою очередь образовано слово «угроза») стоят экспрессивно окрашенные прилагательные строгий — суровый  — гневный — жесткий — жестокий. Эти определения в фольклорных характеристиках «грозного царя» сопряжены со значением «справедливо карающий», т.е. обладают «ближайшим значением». К когниции «ужасный» (внушающий ужас) более тяготеют прилагательные страшный — свирепый — злобный — злой — жуткий — зловещий, т.е. те, что имеют более дальние значения. В смыслообразующем контексте эта вторая парадигма указывает на смысловую отдаленность от определения «грозный», как черты характера и темперамента, и скорее относится к внешнему виду персонажа, его чертам и выражению лица, глаз, линии губ (в злобной усмешке) и пр.

Таким образом народное прозвище Грозный, в функции ближайшего эпитетного значения для характеристики темперамента царя, при переводе подменяется его «дальнейшим значением» (Ужасный; Le Terrible, The Terrible). Смещение смыслового акцента в сторону значения внешней «зловещести», устрашающего, ужасающего внешнего вида, ведет к общей корректировке коннотативной характеристики и оценки государевой деятельности, заданными в русскимом фольклоре. Имя собственное Грозный рядом с династическим именем Иоанн,  указывая на единичность, особенность и индивидуальность, несет определенную  информацию, которая не воспринимается одинаково, равнозно, чем и объясняется семантико-когнитивная разноголосица, как основание для смысловой подмены при переводе, выраженная через избыточное отягощение значения [Бондалетов, с. 26]. Экспрессивная избыточность провоцирует избыточность смысловую, искажая образ исторического и литературного персонажа.

Неверный перевод эпитетных форм «грозны», «грозен», широко использованных сказителями былин и исполнителями исторических песен XVI в. по отношению к Ивану Васильевичу, сохраняется и в наши дни и, к сожалению, встречается в переводах современных отечественных исследователей (см.: «Ivan The Terrible or Kazan’s Conquest» by G.R. Derzhavin and heroic opera genre’s formation in russian culture of the beginning of the nineteenth century by D.V. Larkovich). Это пример того, как происходит смысловая трансформация имени и как незаметно работает механизм перехода от субъективной оценки имени,персонажа, события, к другой и как эта «другая», тенденциозная позиция, характеристка, оценка, становится привычной, традиционной, принимая вид оценки объективной и всеобщей.

Литература

1. Бердяев Н. А. Царство Духа и царство Кесаря; cост. и предисл. П. В. Алексеева. М.: Республика, 1995. С. 4 –162.
2. Бреева Т.Н. Сюжет «Взятие Казани» в структуре национального мифа России (на материале русской литературы конца XVIII – начала XIX века) // Ученые записки Казанского ун-та. Т. 155. Кн. 2. Гуманитарные науки, 2013.
3. Бондалетов В. Д. Русская ономастика. М.: Просвещение, 1983.
5. Горелов А. А. Иван Грозный в сборнике Кирши Данилова // Русский фольклор. Материалы и исследования. Т. 35. СПБ.: Дмитрий Буланин, 2016. С. 6–24.
6.Гришакова М. Символическая структура поэм М. Хераскова // В честь 70-летия профессора Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 30—48.
7. Державин Г. Р.  Грозный, или Покорение Казани // Державин Г.Р. Сочинения: в 9 т.  Т. 2 ; с объяснит. прим. Я. Грота. СПб., 1864–1883.
8. Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым; подготов. Евгеньева А. П., Путилов Б. Н. М.: Наука, 1977.
9. Жбанкова М. С. Иван Грозный и стратегии его изображения в русском фольклоре // Вестник ВГУ. Сер.: Филология. Журналистика. № 1. Воронежский гос. ун-т, 2018.
10. Завьялова А.И.  Литературная топография «Казанской истории» и оперы «Грозный, или Покорение Казани» Г.Р. Державина // Litera.  2018. № 4.  С. 280-286.
11. Исторические песни XVI – XVIII веков. М.; Л., 1960.
12. Карамзин Н. М. История государства Российского. Калуга, 1993. Кн. З. С. 178–179.
13. Ларкович Д.В. «Грозный, или покорение Казани» Г.Р. Державина и становление жанра героической поэмы // Вестник РУДН, серия Литературоведение. Журналистика, 2012, № 1. С. 34 – 49.
14. Легенды, предания, бывальщины; сост. Н.А. Криничная. М.: Современник, 1989.
15. Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М.: Индрик, 2006.
16. Любжин А. И. Христианские источники «Россиады» М. М. Хераскова // Проблемы исторической поэтики.  № 7. 2005. С. 86– 96.
17. Фёдоров А.В. Иоанн Грозный в изображении Г.Р. Державина и А.К. Толстого // Г.Р. Державин и русская литература. М., 2007.