Кривозубые Хроники. Глава 6

1779 год. Пура́вла — столица Углухбия́нии. Город, где роскошь и труха живут бок о бок: резные фасады дворцов процветают, а под блеском фонарей в переулках кишат плесневица да гнильца. В эту ночь снег шёл медленно и упрямо, будто сам воздух решил залатать все следы. Тюремные ворота распахнулись без торжественности — грубо, на пол-оборота. Себа́стьяна Гому́нколорновича вывели за ограду и почти сразу оставили одного. Ни слов, ни бумаг, ни напутствий. Лишь короткий толчок в спину, будто напоминая, что обратно путь всегда найдётся.

Тюрьма стояла в стороне от города — место, которое с трудом можно было назвать окраиной. Дальше тянулась тайга: тёмная, плотная, притихшая под снегом. Чёрные стволы елей тянулись вглубь, ветви глухо скрипели под тяжестью инея, а между ними терялась узкая дорога. Огни столицы мерцали где-то далеко, едва различимые, будто не город вовсе, а воспоминание о нём. Себастьян остановился, вдохнул холодный воздух и не обернулся.

Когда-то, в двенадцать лет, Себастьян, благодаря острому уму, сумел поступить в университет. Однако вскоре вокруг его имени поползли слухи. Говорили, будто он насиловал, убивал, читал мысли прямо из чужих голов, продал душу дьяволу, усердно делал уроки. Эти сплетни ( особенно последняя ) обернулись арестом и приговором — двадцать лет лишения свободы. Всё своё заключение парень в основном питался исключительно деревянными вилками. Как он сумел выжить — загадка, на которую никто не нашёл ответа. Охранники лишь пожимали плечами: если жив и не жалуется, значит, так и надо. Постепенно Себастьян стал фигурой особой: среди заключённых приобрёл авторитет, для стражи оставался тихим и удобным примерным узником. И вот теперь его выпускают. Не в 1786-м, как полагалось, а досрочно — за «славное поведеньице». Себастьян выходит не как сломленный человек, а как тот, кто сумел перетерпеть и дождаться своего часа.

Цель у него была одна — университет. Не возвращение и не восстановление: слишком громко звучало его имя, слишком легко оно превращалось в повод для отказа. Документов у него не осталось, как и прошлого, которому кто-то был бы рад. Примут ли его туда — или выгонят с порога — значения не имело. Важно было лишь одно: снова оказаться по ту сторону кафедр и коридоров, где знания ценятся выше слухов. А если для этого придётся солгать, украсть или выдумать себе новую жизнь — значит, так тому и быть.

Первые дни на свободе Себастьян провёл так, будто у него уже был план. Он почти не задерживался на улице: чужие взгляды раздражали его, словно надоедливые комары летом. Нужен был угол, место, где можно спрятаться и собраться с мыслями. На окраине Пуравлы он нашёл пустующий домик. Стёкла запылённые, двери не заперты, внутри — тишина и запах старой древесины. Похоже, жильцы уехали на время или вовсе бросили это место. Здесь Себастьян и обосновался. Достал из угла старую лампу, то ли керосиновую, то ли на каком-то местном горючем, и впервые за долгие годы зажёг огонь сам, без надзирателей и тюремных порядков. Из вещей в доме не было ничего интересного, но было главное — крыша над головой и спокойствие.

Однако для его планов требовалась эдак четыре листа бумаги, не меньше. Ради этого пришлось пройти пару кварталов до особняка, о котором он слышал ещё в заключении. Тамошний хозяин, говорили, мог достать что угодно, если сумеешь угодить его странным прихотям. Тот оказался рыхлым человеком неопределённого возраста: и не старик, и не молодой. Глаза бегали, пальцы всё время тёрли друг друга. Рядом стояла служанка с опущенным взглядом.

— Бумага? — барин прищурился, будто сразу понял, что нужно Себастьяну. — Имеется, и не мало. Могу отдать, но за услугу.

Себастьян нахмурился. В его воображении «услуга» уже звучала грязно, и он оказался прав. Хозяин сделал вялый жест рукой и отправил служанку в сени, мол, пусть займётся хозяйскими делами и не путается под ногами. Когда же она скрылась, он сдержанно, но совершенно недвусмысленно сказал:

— Мне будет отрадно, если вы изволите овладеть ею при мне. Я наблюдать стану.

— Прошу прощения? — Себастьян вскинул бровь.

Барин неловко кашлянул: — Что ж, вижу, вы не можете исполнить сей прихоти?

Себастьян коротко кивнул.

— Тогда иное условие, — оживился хозяин. — Я книгу сочиняю, сатирическую. Слова мне нужны мудрёные, ядовитые. Обложите же меня так, чтоб чернила сами из пера брызнули. Себастьян усмехнулся и начал. Его ругательства были не просто грубыми, они складывались в странные, почти поэтические обороты:

— В таком случае, сударь, вы - вонючий слепень на заднице истории, анальная трещина вселенной, из которой течёт только боль, вонь и никому не нужное нытьё. Ваше рождение было актом вандализма природы, ваше существование - плевок в душу логики, а ваша смерть будет единственным подарком человечеству. Вы - сморщенный обрубок жизни, которому даже небытие скажет: «Извините, мест нет для такого урода».

Проходящая мимо служанка опешила, прикрывая рот, а хозяин слушал зачарованно с вдохновением на лице, словно это были лучшие секунды в его жизни.

— Великолепно, — прервал он. — Ступай-ка на кухню. Там найдёшь листы, возьми себе сколько надобно. Нынче бумага не дефицит, для меня вдохновение — куда дороже.

Гомунколорнович не возразил. Кухня встретила его холодом и слабым запахом свежего хлеба. На столе действительно лежали несколько стопок исписанных листов, то ли старые счета, то ли рукописи. Себастьян взял штук десять чистых, не меньше, чтоб не прогадать, и машинально прихватил со стола кухонный нож. Он сверкнул в тусклом свете лампы, словно предмет ждал именно его руки. Рядом лежавшую буханку хлеба, потрескавшуюся от сухости он сунул за пазуху вместе с бутылкой вина. С шагами за спиной в проёме показалась служанка. Она словно споткнулась о его взгляд, задержалась, будто колеблясь, после чего глухо сказала:

— Позовите барина… вниз, в подвал. — и скрылась, не дожидаясь ответа.

В голове Себастьяна скрестились обрывки мыслей и пришла незамысловатая, но отчасти интересная идея. Он вернулся в зал, где хозяин всё ещё блаженно улыбался и, покусывая красивое перо, записывал те ругательства на бумагу.

— Вас зовут, — спокойно сказал Себастьян. — Служанка ждёт в подвале. Возьмите топор, что в сенях висит, — может пригодиться.

Барин вскинул глаза. В его лице мелькнула смесь недоумения и радости, будто судьба сама подсунула ему новую забаву. Он кивнул, поднялся и, прихватив топор, направился туда, куда его звали. Себастьян направился к выходу из дома. Бумага с пропитанием были у него, нож в кармане, а внизу, под домом, возможно начиналась занятная история, в любом случае не интересующая его.

Себастьян шагал по тёмным улочкам города тихо. Лампы кое-где коптили у дверей, но в основном улицы погружались в ночную сырость и пустоту. Домой добрался без встреч — лишь собака завыла где-то за забором, да кошарушка мелькнула в канаве. В своём убежище он почувствовал комфорт, после чего выложил на стол всё добытое. Хлеб разламывал руками и ел жадно, будто это был пир. Полбуханки исчезло мгновенно, остальное оставил на утро. Вино откупорил, пригубил — тягучее, кислое, но тёплое. Сделал ещё пару глотков для сна и, чувствуя усталость, улёгся на старом покрытом пылью диване у стены. Лампу задул, и ночь, наконец, приняла его в свои объятия.

10 февраля 1779 года по юлианскому календарю наступило воскресенье. Город застыл в лютом морозе, на улицах были слышны хруст льда и скрип снега. Столбик ртути в термометрах давно опустился до восемнадцати градусов мороза по Реомюру, и стужа держалась прочно, не отпуская ни днём, ни ночью. Себастьян проснулся на рассвете. Стены его убежища источали прохладу, и первое, что он почувствовал, встав с постели — не голод, а холод, пробирающий до костей. Скинув с себя остатки сна, он прихватил мешок и отправился в город.

На рынке утро оживлялось медленно, торговцы выносили бочки, корзины и узлы, кутаясь в тёплые кафтанчики и вечно переругиваясь с соседями. Себастьян двинулся меж прилавков уверенной походкой, и через несколько минут в его мешке уже оказались целая буханка хлеба и пять ысок мелочью. Он умел исчезать с краденым добром так, будто сам воздух передавал его из рук в руки. По пути он обогнул двух пьянчуг, что стояли у бочки с селёдкой и спорили громко, размахивая руками:

— Семь гапрош за час! — орал первый, сиплый. — Семь, мать твою! Да ты ж корову три зимы подряд мог бы кормить за такие деньги!

— Да врёшь ты, — отмахнулся второй. — Какая корова, ты лучше прикинь, это ж сто сорок кружек вина. Ты в нём утонул бы скорее, чем это самое... ну ты понял!

— Как она меня ободрала... ты только подумай! Это ж двести тридцать буханок хлеба! Ты прикинь, это вся лавка у Матвелея целиком, если не больше!

— Да брось, я вот за сорок ысок потаскуху снимаю и доволен. Так с ней беседовали славно. А твоя, за такие деньги выходит, в золоте это... я не знаю, сам додумай....

— Где ты таких за сорок видел? — скептически прищурился первый. — За сорок нынче и добрую кружку пива не купишь, всё водой разбавляют.

— Пиво — пару ысок кружка, не гони. Вчера ж вместе скидывались! — огрызнулся приятель. — Так что моя — двадцать кружек пива, а твоя — целая пивоварня ****ая.

Оба захохотали, приобнявшись и пошатываясь, двинулись к ближайшей харчевне, возможно упав замертво на середине пути. После рынка Себастьян направился дальше — к пристани, где, как он помнил, вдоль складов высилась тёмная гора угля. Её привезли баржами ещё в начале зимы и только частично разобрали кузнецы. Снег скрипел под сапогами, когда Себастьян нагнулся и стал сгребать уголь в мешок. Под руку попадались несколько кусков правильной формы — вытянутые, с идеальными гранями. Он аккуратно уложил их поверх обычных и поспешил с награбленным назад.

Дома под окном Себастьян доводил ножом до идеала наиболее подходящий угольный кусок. Чтобы пальцы не крошили подобие карандаша в чёрную пыль, он плотно обернул его хлебным мякишем, слепив примитивную, но удобную оправу. Вечером он разложил перед собой бумагу, некоторые листы разрезал ножом и принялся за работу. Паспорт и ещё пара нужных документов, он начал вырисовывать с невероятной дотошностью. Чёрные линии и символы ложились на бумагу твёрдо, уверенно.

На следующий день, 11 февраля, он продолжал кропотливую работу. Часы шли, и лишь к вечеру его рука стала уставать. Но Себастьян не торопился, торопливость убивает подделку быстрее, чем любая иная ошибка. В ночь парень выбрался наружу. Целью его была контора на одной из улиц близ пристани. Он знал о ней давно, именно там хранились образцы писем и печатей, необходимых для всякого рода бумаг. Мороз как всегда окутывал город стеклянным блеском, шаги поддельщика казались слишком тихими даже для пустых улиц. Народ спал, и лишь редкие сторожа прятали носы в воротники.

Канцелярия стояла неподалёку от края города. Каменное здание с тяжёлой дверью и узкими окнами напоминало склад больше, чем место, где решают судьбу документов — и всё же оно имело свой шарм. Себастьян заранее приметил лазейку: боковое окно, за которым не дежурили. Лёд на стекле треснул под его воздействием, и вскоре он уже скользнул внутрь, как тень. Внутри было тихо и темно, только где-то в глубине скрипнуло дерево. Длинный коридор вёл к комнате с полками. Здесь, как он и ожидал, хранились образцы: рекомендательные письма, купеческие расписки, пустые бланки с местными гербами. Стол завален чернильницами, а у стены стоял массивный шкаф, дверца которого была неплотно прикрыта.

Поддельщик действовал уверенно. Сначала он выбрал несколько писем, чтобы после иметь перед глазами чужой стиль. Затем подошёл к печатям. На отдельной полке лежали сургучные оттиски и сами печатки: тяжёлые, из металла, с резным рисунком. Себастьян не стал воровать их, слишком рискованно. Вместо этого он сложил в кожаный рюкзак несколько оттисков ( коих было немало ), внимательно изучая форму, линии, пропорции и особенности вдавленных символов. После этого уселся прямо за столом и начал тщательно копировать образцы: рекомендации, письма, расписки — всё, что могло пригодиться. Его рука двигалась быстро и уверенно, чернила ложились ровно, словно писались много лет назад другим человеком. Когда несколько документов были готовы, он достал заранее сделанные дома бумаги и проштамповал их, заодно и новые копии.

Всё сложил в рюкзак, аккуратно прихватил пару чернильниц и перьев — ровно столько, чтобы никто не заметил пропажи, запасы местные были велики. Работа заняла несколько часов, и лишь когда за окнами показывался розовый рассвет, Себастьян поднялся. Он выбрался наружу и растворился в утренней тишине, не оставив после себя ничего, кроме слабого запаха свечного воска и едва заметных следов на полу. Всё, что он сделал, казалось почти слишком лёгким. Но именно эта лёгкость и была для него тревожным сигналом: значит, впереди ждало нечто куда труднее.

* * *

Несколько недель после проникновения в контору Себастьян жил почти без сна. Днём он сидел над бумагами, кропотливо переносил чужие подписи и строки. Ночью сбывал поддельные документы в тёмных переулках торговцам, студентам и прочим, что хотели перескочить через правила. В любом случае на невероятно важные бумаги у Себастьяна заказов не было, соответственно плата была чаще всего ысками, реже гапрошами. Самый дорогой случай — четыре гапроши восемьдесят пять ысок. Может это и было скромно, но этих денег было достаточно. Едой расходы не ограничивались, парень постоянно улучшал свои принадлежности. Старые угольные карандаши заменялись на лучшие, появлялись новые перья, чернила, бумага лучшего качества, кое-где он даже переделывал собственные первые подделки, чтобы они выглядели безупречно.

Вскоре Себастьян завершил создание новой личности. Появился Валентин Писькоглот. Дата рождения: 3 июля 1761 года. Место рождения: Пуравла, Углухбияния. Род занятий: писарь. Рост выше среднего, плечист, волосы тёмные, глаза светлые, на подбородке шрам, у виска родинка, родимое пятно на всём члене. Документы выглядели старше своего возраста, печать на сургуче держалась безупречно.

* * *

Карандаш из угля и хлебного мякиша, с которого всё началось, он всё равно держал при себе. В некоторых документах именно его штрих выглядел наиболее подходящим. Одним особо холодным вечером у Себастьяна была быстрая сделка — трёхстраничный документ всего за десять ысок. По пути до дома поддельщик свернул в переулок, чтобы срезать. Тот самодельный карандаш как обычно лежал в сумке рядом с бумагами, деньгами и прочим. Выходя на свет фонарей, парень услышал шорох, будто кто-то провёл сухой веткой по ткани. Сумка дёрнулась у бедра, приоткрылась, карандаш сам поднялся в воздух, чуть дрожа, и завис на уровне лица. Острый конец смотрел прямо в глаза.

В следующую секунду предмет резко рванул за его спину. Себастьян инстинктивно обернулся и похолодел, карандаш летел низко, целясь прямо в анус, будто собирался проломить плоть и вонзиться внутрь тела. Парень отпрянул, и острие пролетело в считаных сантиметрах от цели. Себастьян едва не рухнул на землю, но устоял и, поняв, что во второй раз увернуться не выйдет, рванул к кованому забору и нанизался на острый железный прут. Холодный металл рванул плоть, словно нож мягкий хлеб, дико вспоров изнутри. Его пронзила боль такая, что в глазах на миг потемнело: резкая, раздирающая, отдающая в живот и бёдра. Но именно это стало спасением: прут вошёл в тело и преградил проход от летящего со свистом орудия. Карандаш врезался в сталь, оставив царапину. Он снова разогнался и пошёл в повторную атаку.

— Хрен тебе, — процедил Себастьян.

Бедняга-бедолага аккуратно держался, вжимаясь в железо, пока карандаш кружил и бил с разных сторон, но не мог достать. Потом предмет завис, будто прислушиваясь, и метнулся к сумке. Себастьян выхватил нож первым. Когда карандаш бросился вперёд, он рубанул. Глухой треск — и хлебное изделие разлетелась на осколки. На миг стало легче, но затем каждый обломок ожил. Дюжина тонких «мушек» взмыла и разом пошла в атаку так же, целясь в его задницу, будто ничего в этом мире более не могло их заинтересовать.

— Сука, — выдохнул он и нанизал себя глубже. Началась возня. Сумкой он размахивал, пытаясь отбить каждую попытку, и отгонял угольные обломки с хлебными крошками, как пчёл. Позади темнел канализационный люк. Решётка была приподнята. Он целился осколками туда: один, второй, третий. Каждый уходил вниз с противным звуком, будто когтями по стеклу. Последний был отбит в отверстие, пока остальные бились о потолок рядом, словно тупой скот. Себастьян соскочил с жгучей болью, вынимая остриё из раненой кишки, в их сторону и закрыл зловонную канализацию. Из-под люка доносился оглушающий гул, будто роя комаров.

Себастьян тяжело дышал, сердце колотилось в висках. Он вытер лоб рукавом, спрятал нож, поправил сумку и ушёл, не оборачиваясь. Добрался до своего укрытия он с трудом, проклиная всё на свете. Боль пульсировала внизу туловища, но, что удивительно, не становилась сильнее. Себастьян лёг в постель и зажмурился, готовясь провести мучительную ночь. Но утром — странное чудо. Он провёл рукой по ягодицам, затем проверил меж — никаких шрамов, никакой крови, абсолютно никаких признаков случившегося. Он пробовал напрячь мышцы, делал резкие движения, прыгал — никакой боли. Словно всё это было кошмарным сном, но Себастьян знал, что это было реально.

— Это ненормально, — пробормотал он, оглядываясь по сторонам. — Совсем ненормально.