БД. Глава 5. Принятие

— Что произошло дальше после того, как вы поцеловались с Олей в лифте? Какие мысли были у вас в тот момент? — Головин чуть наклонился вперёд, заставляя меня снова погружаться в тот омут. Он говорил вслух то, что мучило меня уже два года.
— А дальше всё произошло как у Булгакова: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас обоих сразу…»
— Вы сразу поняли, что любите Олю?
— Не знаю, можно ли это назвать любовью. Скорее — одержимостью. Я просто не мог перестать о ней думать. Когда поцеловал, у меня было два варианта: она примет или оттолкнёт. Честно, я больше верил во второе. Но она не оттолкнула. Конечно, я гнусно воспользовался её чувствами. Но, если сказать в свою защиту… я подарил ей что-то настоящее. Искреннее.
Головин не перебивал, и в этой тишине я продолжил:
— Не могу объяснить, как так вышло, что Оля стала центром моей Вселенной. Думал о ней постоянно. Хотел быть рядом. Жена, конечно, усложняла всё. Но наш поцелуй стал чем-то вроде негласного договора — как в старых культурах, где согласие скреплялось без слов. Мы были влюблены, и поцеловаться казалось естественным. Настоящие проблемы начались позже. Когда мы стали обсуждать, что делать дальше.



— Что же мы будем делать дальше? — нервничая, спросила Оля, как только мы нашли нужный зал и заняли места.
— Для начала вести себя как обычно. Не привлекать внимание, — сказал я, беря за основу уже проверенный личный опыт и втягивая Олю в ту же авантюру.
Спокойно сидеть на конференции мы, разумеется, не могли. Я чувствовал, как Олю распирает от эмоций. Сам я старался держаться, но меня одновременно переполняли волнение от близости к ней и тревога: как мы будем жить дальше, как будем выглядеть в глазах других.
Когда объявили кофе-брейк, я предложил ей чай — хоть немного успокоиться. Она согласилась и мило улыбнулась. Во время конференции она сидела задумчивой и угрюмой, а сейчас будто оттаяла. После окончания мероприятий мы договорились встретиться на следующий день после работы и обсудить всё — без лишних глаз и ушей.
По дороге домой я размышлял, как вести себя с Катюшей. Рано или поздно она могла догадаться. И при этом я всё ещё любил её. Так, оказывается, бывает: любишь двоих — и ничего не можешь с этим поделать. Сказать правду сейчас или подождать подходящего момента? Но подходящего момента не будет никогда. Открыться напрямую? Или сделать так, чтобы она сама всё поняла? Это будет выглядеть подло. В итоге я решил пока вести себя как ни в чём не бывало — уже ставшая привычной тактика.
Я всегда осуждал измену. Мне казалось, что тот, кто изменяет, — слабый духом человек. Вместо того чтобы поговорить с партнёром и обсудить, что не устраивает, люди идут на предательство. А теперь? Теперь я сам оказался в этой ситуации. И меня ведь всё устраивало в Катюше… Да. В конце концов, я сам оказался тем самым слабым человеком. И это ещё не раз даст о себе знать.
Дома я улыбнулся ей. Моя любимая Катюша ничего не подозревала. Поцеловал в макушку, пошёл на кухню ужинать. Она рассказывала о своих делах, а я слушал — лишь бы не спросила, как прошёл день. Ближе к ночи снова накатило чувство вины, и я привычным способом провёл с Катюшей время в спальне. Но вот что странно: теперь мне стало стыдно и перед Олей — той, которую я обнадёжил на совместное будущее.
Оля обладала удивительной способностью быть собой — без масок, без условностей. В её глазах горел живой огонь, который вдохновлял. Она ярко контрастировала со мной: человеком, который надел маску и притворяется верным семьянином. Но теперь я втянул в эту игру и Олю. Она тоже вынуждена скрываться. Влюблённая девчонка — пусть это определение и не вполне соответствует её возрасту, — готовая жертвовать всем ради любви и унижаться ради неё. Как ещё назвать роман с женатым человеком?
И всё же я её не осуждал. Мне было жаль её: из-за неуверенности, страха перед другими мужчинами она не смогла построить нормальные отношения и все эти годы хранила память обо мне. Она не виновата в том, что влюбилась. И я не виноват, что, будучи женатым, тоже влюбился. Просто сложилась ситуация, где чувства и обстоятельства переплелись так, что уже не распутать. Нам предстояло принять последствия.
Я снова вспомнил наш судьбоносный роман. Не тот, что случился между нами, а булгаковский: Маргарита тоже искала любовь и понимание, и в её глазах было то самое одиночество, которое я теперь видел и у Оли. Строки, которые она читала мне в детстве, всплыли в памяти: «И меня поразила не столько её красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах…» Это одиночество становилось особенно заметным, когда она искренне говорила о своих чувствах ко мне. Её тоже терзали сомнения насчёт нас. И всё же любовь, казалось, была сильнее.
На следующий день Оля, как и договаривались, осталась после работы и зашла ко мне в кабинет. Я ждал за столом. Она замерла у двери, будто боялась переступить порог. В её взгляде читалось: «А это точно тебе надо?»
— Проходи, чего ты боишься? — сказал я. — Никого нет, все ушли.
— Ты говорил с женой? — выпалила она, так и не сдвинувшись с места.
— Нет.
— Почему?
— Нечего пока говорить.
— Как это «нечего»? О нас!
— Сядь, пожалуйста. — Я указал на стул. Она села, сжавшись, скрестила руки, закинула ногу на ногу, поджала губы.
Тишина повисла между нами.
— Ты что, собираешься молчать? — наконец не выдержала она.
— Нет. Просто… Мы ещё ничего не решили.
— А что решать? Ты сам показал, что испытываешь ко мне чувства. Или ты передумал?
— Нет, не передумал. Я не врал. Ты мне нравишься. Но я пока не могу ничего сказать жене.
— И что ты предлагаешь? Ждать, пока само всё разрешится? Это невозможно! — голос её дрожал от напряжения.
— Знаю. Пойми, мне тоже тяжело. Дай мне время.
— Сколько?
— Столько, сколько потребуется.
— И что мы за это время будем делать?
— Любить.
Она нахмурилась — такой ответ её не убедил. Только глубоко вздохнула, будто пыталась собрать себя по частям.
Я встал, прихватил стул и поставил его напротив неё. Сел так, чтобы наши колени почти касались. Взял её за руки.
— Это правда? — шептала она. — Точно? Ты уверен?
— Почему ты мне не веришь? — я смотрел ей в глаза. — Это правда.
Я притянул её ближе и поцеловал. На секунду она напряглась, а потом будто сдалась — и этот поцелуй стал для неё чем-то вроде успокоительного.
В офисе стояла тишина. Ни гула коридора, ни звука лифта — только наше дыхание и стук сердец.
— Что же ты делаешь со мной?.. — прошептала Оля, когда мы наконец отстранились.
— Я же сказал: я без ума от тебя. — Я гладил её руки, плечи, пытался снять это напряжение, но чувствовал, что одними прикосновениями тут не поможешь.
Она сжималась от страха и одновременно тянулась ко мне. Мы обнимались, шептали друг другу что-то успокаивающее. И в этом была странная близость — даже интимнее, чем всё остальное: мы будто пытались удержать друг друга, пока мир вокруг рушится.
Оля наконец расслабилась и перебралась ко мне на колени, крепко обнимая, целуя жадно, будто боялась, что нас вот-вот разлучат. Границы между «можно» и «нельзя» стирались, и я чувствовал, как нарастает жар — не только в комнате, но и внутри меня. Я снял пиджак, пытаясь остудить себя, но понимал: это не поможет.
И в этот момент, когда её пальцы вцепились в мою рубашку, а я уже не мог контролировать, куда ведут руки, меня вдруг обожгло одной мыслью: «А что, если именно сейчас я окончательно теряю себя?»
Это стало началом нашей связи. Мы снимали с себя одежду, и я поймал себя на том, что делаю это с холодной расчётливостью: заранее положил в карман презервативы, будто готовился к заранее спланированному делу. Да, я хотел этого. Но сейчас, без алкоголя, в приглушённом свете кабинета, всё ощущалось иначе — не как вспышка, а как шаг, который нельзя будет отменить.
Я впервые по-настоящему разглядел её: очертания фигуры, то, как она стеснительно прикрывалась, пытаясь спрятать не тело, а свою уязвимость. Оля, хоть и скованная, всё же села на меня сверху. А когда всё закончилось, она, тяжело дыша, тихо сказала:
— Так вот оно как должно быть…
— В смысле? — я не сразу понял.
— Это мой третий раз. И только сейчас я поняла, как это может быть приятно.
— А раньше было неприятно? — спросил осторожно.
— В первый раз было больно и страшно. А во второй… наверное, алкоголь всё заглушил. Я почти ничего не чувствовала. Только то, что ты рядом.
Её слова повисли в воздухе. Они не были попыткой меня задеть — это была простая, горькая правда. И от этой простоты мне стало не по себе. Я хотел её поддержать, но не знал, какими словами. Просто притянул к себе, обнял, будто этим можно было закрыть ту пустоту, которую она столько времени носила в себе.
Потом мы привели себя в порядок и вышли из офиса, как двое коллег, задержавшихся по работе. Попрощались у лифта и разошлись в разные стороны: слишком долго быть рядом — значит вызвать ненужные сплетни.
Дальше у нас с Олей начались отношения, которые мы прятали, как секретные документы. У нас появились свои ритуалы, свои шифры, понятные только нам. Это и правда напоминало игру в спецагентов: мы будто вернулись в детство, которое у нас отобрали. Для нас это был азарт, но я знал: за каждым таким «кодовым» действием прячется трусость.
Мы стали актёрами в спектакле под названием «Жизнь»: в одних сценах играли влюблённую пару, в других — верного мужа и таинственную любовницу. Когда я прощался с Олей, в голове будто щёлкало: «Стоп. Снято». И я мгновенно становился собой «домашним» — спокойным, заботливым, привычным. Приходил домой и делал всё как обычно, но чувство вины не исчезало. Оно просто становилось фоном, к которому я привыкал.
Наши шифры выглядели почти комично. Чат был заполнен исключительно рабочими сообщениями. «Жду отчёт в 16:00 у себя на столе» означало, что Оля должна прийти ко мне в кабинет — и на столе вместо отчёта будет она. Личное общение мы свели к детским запискам: писали друг другу на бумаге, а потом рвали и выбрасывали, чтобы не оставлять улик. Каждый такой момент был полон напряжения — и в то же время давал странный азарт: будто мы обманываем не Катюшу, не коллег, а саму реальность.
Коллеги шутили, что у меня роман с Таней — по всем законам жанра. Я нарочно подыгрывал этим шуткам. Так было безопаснее.
Трусость. Подлость. Ложь. Эти слова крутились у меня в голове, когда я засыпал и просыпался рядом с Катюшей. Она не заслуживала такого. Но я продолжал играть. Продолжал обнимать её, целовать, проводить с ней выходные, если она не уезжала к родителям.
Катюша знала о многих моих коллегах, но об Оле я не говорил никогда. На общих фотографиях офиса Оля мастерски избегала объектива: нарочно роняла ручку и лезла под стол, вставала за спинами высоких коллег, отворачивалась, ссылаясь на то, что не накрашена.
Мне приходилось теперь вдвойне стараться, чтобы всё выглядело нормально. С Катюшей я прикрывался усталостью — и это работало: работы действительно было много, а она была занята своими делами и не замечала, как часто я задерживаюсь. Я продолжал делать ей комплименты, слушать, восхищаться. Секс с ней тоже приносил удовлетворение, но он был другим: привычным, спокойным, почти бытовым. Я не пытался сравнивать, но разница ощущалась в каждой детали: с Катюшей я был «своим», а с Олей — будто выходил за собственные границы.
И каждый день я убеждал себя, что ничего не изменилось. Что я по-прежнему тот же муж, которого она знает. Я доказывал это себе снова и снова — и с каждым разом эти доказательства звучали всё менее убедительно. Мне везло, что Катюша не проверяла мой телефон. Она мне доверяла, и от этого я чувствовал себя одновременно в безопасности и в ловушке.
Мы с Олей понимали, что эта игра не может длиться вечно. Но я всё равно продолжал тянуть время.

***
Первая половина февраля стала точкой отсчёта наших отношений. Конфетно-букетный период, только без прогулок и цветов: вместо этого мы прятались от всех, будто играли в прятки. Оля смирилась с этим — она любила меня, а я ценил её понимание. Со временем мы стали видеться каждый день, и незаметно вышло так, что с ней я проводил больше времени, чем с Катюшей. Каждое мгновение с Олей было драгоценным, и я старательно не думал о том, что рано или поздно придётся выбирать.
В марте нас отправили в первую в этом году командировку — в Санкт;Петербург, на три дня. Оля изначально не входила в список, но я тактично настоял, что как высококлассный специалист она необходима. Да, это улучшало работу команды, но не стану врать: мне хотелось, чтобы она была рядом.
Мы сели в «Сапсан» и будто вырвались в другой мир. Для многих эта поездка стала возможностью сбросить рутину, выдохнуть, почувствовать свободу от обязательств. И я тоже дышал свободнее — но по-своему.
Оля снова превратилась в тень. В этом шумном, ярком пространстве она будто специально старалась стать незаметной: не привлекать взглядов, не выделяться, держаться в стороне. Мы почти не пересекались при всех — только короткие фразы по работе, сухая профессиональность.
Первый день конференции тянулся невыносимо. Ранний поезд вымотал всех, и в зале царила сонная тишина, нарушаемая только голосами лекторов. Кто-то делал вид, что делает заметки, кто-то смотрел в ноутбук, кто-то украдкой зевал. Время будто застыло. В редкие моменты кто-то пытался разрядить обстановку шуткой, и по залу прокатывался вялый смешок. А я не мог оторвать взгляд от Оли: она старательно писала в блокноте, склонив голову, и выглядела так, будто это единственное, что ей сейчас нужно.
Очнулся я только на перерыве. Кофе не помог: после него скука вернулась с прежней силой. Вторая часть прошла ровно так же — доклады, часы, желание сбежать.
Всё шло по привычному сценарию: Кирилл и Олег «незаметно» исчезали в курилке, Таня в своём кожаном сарафане уверенно собирала взгляды питерских коллег. Остальные просто старались пережить день. Оля держалась на расстоянии, и я не нарушал эту дистанцию.
Когда все разошлись по номерам — скорее, чтобы выдохнуть и выпить, чем отдыхать, — мы с Таней остались работать. Это само по себе было топливом для сплетен. Мы задержались допоздна, и Таня вышла из моего номера почти в полночь.
Только тогда я вдруг понял, что за весь день так и не поговорил с Олей по-настоящему. Мне отчаянно захотелось увидеть её не как коллегу, не как тень в зале, а просто как Олю. Я постучал в её номер. Она открыла, сонная, с растрёпанными волосами, и смотрела на меня так, будто пыталась понять, что мне нужно. Я просто улыбнулся и тихо сказал:
— Спокойной ночи.
И этот короткий момент стал для меня самым настоящим за весь день.
На следующее утро за шведским столом я сидел с Кириллом и Олегом, которые, всё ещё на волне вчерашних приключений, весело обсуждали события предыдущей ночи. Я же наблюдал за Олей, которая появилась с надменным видом, будто не знала никого из нас. Когда она прошла мимо, бросив мимолётное приветствие, и направилась к кофемашине, я заметил, как Таня в приподнятом настроении подошла к ней — но вскоре ушла с явным недовольством. Оля села за самый дальний столик и уставилась в телефон. Таня, проходя мимо нас, выглядела озлобленной. Кирилл, заметив перемену в атмосфере, поинтересовался, что случилось, и Таня, не сдерживаясь, в красках описала ситуацию с Олей и сарафаном. Меня это почти рассмешило, но я сдержался: мне ещё с Таней работать.
Дальше снова последовало повторение предыдущего дня: конференция, кофе-брейк, конференция. Вечером, когда все вновь разошлись по своим делам, Таня снова оказалась у меня в номере.
Ночью коридоры отеля гудели от шагов запоздалых тусовщиков. В полумраке, с затуманенными головами, Олег и Кирилл заметили знакомый силуэт, выходящий из моего номера. Длинные волосы, кожаный сарафан — они сразу поняли, что это Таня. Коллеги переглянулись, сообразили, что мы опять единственные работаем допоздна, и поспешили свернуть в свой коридор, чтобы не попасться.  Хотя все знали, чем они занимаются в командировках. Но это не важно. Знали бы они, что творилось за закрытой дверью…
Я бы никогда не подумал, что в тот момент могла раскрыться великая ложь. За пару часов до этого, когда я сидел один, ко мне постучали в дверь. Я открыл и увидел Олю в кожаном сарафане с трикотажными вставками.
— Ну что, на мне этот сарафан смотрится лучше? — игриво произнесла она.
Я ничего не ответил, а лишь притянул её к себе. Как только дверь захлопнулась, страсть, которую я подавлял в течение двух дней, охватила меня с головы до ног. Я не мог сдержаться и сразу поцеловал Олю, прижимая её всё сильнее. Мы старались не оставлять друг на друге следов нашей любви, но это было сложно. Каждое прикосновение, каждый поцелуй вызывали в нас всплеск эмоций, и в то же время было трудно вести себя тихо, сдержанно. Мы подавляли любые звуки, но и это давалось нелегко.
Сарафан, который смотрелся на ней действительно великолепно, казался мне невыносимой преградой. Я хотел снять его, чтобы насладиться её хрупким телом, и вскоре это желание стало реальностью. Мы любили друг друга сначала на столе, потом на кровати, а затем и в душе. Сколько в нас было сил и энергии! Мы щедро делились ею друг с другом, а после лежали на кровати, обессиленные, обнажённые и такие уязвимые. Я гладил её по волосам, по спине, целовал в щёку и говорил, что искренне её люблю. Но, как бы нам ни хотелось остаться вместе, ей всё же пришлось уйти. Я понимал, что время, проведённое вместе, было ограничено, и эта мысль тяготила меня. Ускользающая тень вышла из моего номера и попалась на глаза коллегам. А они этого и не поняли.
Что же я делал в свободное время? Писал и звонил жене.
На работе в офисе мы также соблюдали дистанцию, однако вне рабочего времени это время принадлежало в первую очередь нам. Нет, мы не занимались сексом до работы, перед ней или во время обеденного перерыва. Мы обсуждали коллег, рабочую атмосферу и различные новости, мило беседовали и делились сокровенным. В этом была своя близость — не только физическая, а та, где тебя понимают с полуслова. Оля понимала меня лучше, потому что видела ту же рутину, те же лица, те же нелепые правила. Это отличало ее от Катюши.
Иногда Оля заигрывала — как будто случайно садилась рядом на летучке и едва заметно касалась ногой моей. Эти маленькие знаки были для меня важнее любых громких признаний.
На Восьмое марта мне пришлось постараться вдвойне, чтобы порадовать своих девушек. Я сделал подарки для каждой из них особенными.
Так прошёл месяц наших тайных встреч. К тому времени Оля смогла вернуть мне треть суммы, которую я давал ей в долг. Жизнь её, казалось, начала налаживаться, несмотря на то что она продолжала встречаться с женатым мужчиной. Вскоре она сообщила, что арендодатель попросил её съехать, так как у него появились свои планы на квартиру, и ей срочно нужна новая жилплощадь. Я задумался об этом и, к концу недели, нашёл ей квартиру. И, что удивительно, она оказалась прямо напротив нашей! Вы можете себе такое представить? Я поселил свою любовницу рядом с собой! Это может показаться смелым шагом, и, безусловно, такому могли бы позавидовать даже королевские особы, которые содержали своих любовниц во дворцах, но из-за огромного пространства, вероятно, находились друг от друга далеко. А у меня Оля была соседом по лестничной клетке!
Когда Катюша уезжала, Оля знала об этом заранее, даже без моего звонка. Она могла наблюдать за этим в глазок, а затем быстро перебираться ко мне. Однако я считал кощунством заниматься сексом в нашей кровати, поэтому предпочитал, чтобы это происходило где угодно — только не там. Чаще всего — у Оли в её новой квартире. Поездок жены было не так много, поэтому в основном мы уединялись на работе.
В тот день, когда Катюша уехала, а мне нужны были документы, Оля меня шокировала. Я, конечно, ждал её появления — но не в таком амплуа. Этот жест мне очень понравился. За время наших встреч она раскрылась мне. Я помнил, что она боялась близости с мужчинами, поэтому всегда старался быть осторожным и аккуратным с ней. И Оля наконец поняла, что секс — это не про насилие, а про обоюдное желание. Она постепенно раскрепостилась. Мне нравилась её энергия — она делилась ею безвозмездно и искренне, словно дарила частичку себя.
Устраивала ли меня такая жизнь? Нет. Вероятно, нет. Каждый раз, когда я был с одной из них, мой мозг будто отключался, и реальность растворялась. Я не мог признаться себе, что быть с двумя — это ненормально. Но расстаться ни с женой, ни с Олей не мог. К каждой меня тянуло по-своему: Катюша была надёжной опорой, с которой я делил свою жизнь, а Оля — искрящейся энергией, пробуждавшей во мне что-то новое и неизведанное. Но эти две стороны не могли сосуществовать в гармонии. Я чувствовал, как водоворот событий затягивал меня всё глубже, словно я оказался в бурном океане, и каждая попытка выбраться лишь усугубляла борьбу. Внутри меня бушевали противоречия, и отвратительно осознавать, что я затягивал туда Олю. Но мы обоюдно приняли эту опасную игру, полную рисков, и продолжали играть.