Дом заходящего солнца

   Где-то под Серпуховом, среди сосен и берез, огороженный хорошо сохранившимся остроконечным чугунным забором, стоял старинный особняк –  некогда родовое имение, принадлежавшее известной дворянской фамилии, а ныне дом престарелых, называемый в народе домом заходящего солнца. Попадали сюда доживать свой век люди обычные, в смысле небогатые. Оказаться здесь удавалось не каждому. Это происходило не потому, что редко умирали, а в силу нехватки мест, которых многим из очереди просто дождаться не случалось. Жили постояльцы по двое-трое в комнате, верно некоторые проживали отдельно, для чего требовалось быть  очень больным либо заслуженным человеком. Несмотря на относительно быструю сменяемость обитателей заведения, персонал знал всех по именам, особенности  их характера, привычки. Постояльцам старались создать условия, похожие на те, от которых им пришлось отказаться по разным грустным обстоятельствам. Большим достоинством пансионата было наличие лифта, за что все особо были благодарны первым хозяевам, которые построили именно трехэтажный особняк, чем очень облегчили жизнь пожилых людей, потому что в домах с двумя этажами лифта не полагалось. В основном жители дома своей судьбой были довольны и считали, что им здорово повезло. Действительно, получить к концу жизни возможность иметь крышу над головой, не опасаясь ее потерять, и жить на всем готовом, не задумываясь, хватил ли денег дотянуть до пенсии, можно было считать везением. Однако, как и в любом месте, где живут разные люди да еще преклонного возраста, найдутся такие, кто будет недоволен установленными кем-то порядками и станет ворчать по этому поводу или проявлять несогласие более активно.
   Таким был Лев Семенович Бронштейн. Судьба оставила в его семьдесят девять лет одного, неспособного обслуживать себя самостоятельно из-за разных болезней, нажитых сначала упорным обучением игре на скрипке и последующей работе в разных известных оркестрах, а затем пожара, случившегося в гостинице одного провинциального города во время гастролей. Бронштейн, спасая любимую скрипку, получил сильный ожег руки, поставивший крест на карьере музыканта. Он стал жить репетиторством. Обожженная рука позволяла играть, но только для себя, о профессиональной работе пришлось забыть навсегда. Семьи у Льва Семеновича не было, и он жил один, докучая соседям своей скрипкой. Со временем Бронштейн получил подагру и еще какое-то аутоиммунное заболевание, все больше ограничивающее его возможности передвигаться. В итоге в шестьдесят с небольшим  он оказался в коляске, а еще через пять лет – в доме престарелых.
   Со временем Бронштейн стал старожилом, живущим здесь уже двенадцать лет. Сначала его поместили в комнату на двоих с древним стариком, но все еще способным доходить до туалета и столовой самостоятельно. Во двор его выводил кто-нибудь из персонала, сажал на скамейку и по окончании гуляния уводил назад. Однако такое соседство продолжалось пару месяцев, после чего старик умер, и Лев Семенович несколько дней провел в одиночестве, отдыхая от храпа и бормотания соседа. Ему так понравилось жить одному на полном обеспечении, что когда появился новый сосед, Бронштейн потребовал перевода в отдельную палату, как человека с ограниченными возможностями, ссылаясь на обещание администрации при заезде. Таких помещений на тот момент не оказалось, и его заверили, что предоставят первую освободившуюся отдельную комнату. Лев Семенович обещал за этим проследить и предупредил, что в противном случае будет жаловаться. После этого Бронштейн каждый день стал интересоваться, не умер ли кто из обитателей одноместных палат, заработав тем самым с чьей-то легкой руки прозвище "Вестник смерти". Сам он это воспринимал с удовлетворением, полагая, что оно придает ему мистический облик.
   Еще была скрипка. Играл Лев Семенович превосходно, не так виртуозно как ранее, но, учитывая, что его нынешний репертуар составляли  только известные произведения, слушали его с удовольствием, часто со слезами. Играть разрешалось в свободное от отдыха и сна время.  Бронштейн это делал либо, оставаясь в своей комнате, либо в общем зале, куда стекался народ, приобщиться к высокому. В эти минуты он чувствовал свою власть над людьми, но это не меняло его сути, делая высокомерным или насмешливым. Нет, Лев Семенович прежде всего решал главную для себя задачу – отслеживал одноместный номер. Если бы во время исполнения на скрипке любимой вещи ему сообщили, что место освободилось, он тут же бы прекратил играть и отправился перебираться на новое, скорее всего, последнее место проживания. Однако время шло, но никто из "одиночников" не умирал.
   Наконец терпение Бронштейна лопнуло, и он написал в пенсионный фонд и прокуратуру, что его права как инвалида игнорируются, а его как гражданина притесняют. Реакция последовала быстро, и, так же быстро разобравшись, ему ответили, что повлиять на сложившуюся ситуацию  в рамках закона невозможно, поэтому надо подождать, пока вопрос решится естественным образом. Однако такой ответ не удовлетворил Льва Семеновича, и через недолгое время он написал жалобу министру здравоохранения. Ответа долго не было, а когда он пришел, вопрос естественным образом уже решился, и Бронштейна переселили. После этого в заведении стало спокойней, но Лев Семенович заскучал. Он так привык ощущать свое особое положение, что, не найдя ничего более значимого, решил продолжить писать в разные инстанции по всевозможным поводам, причем неважно, заслуживали они внимания или были плодом воображения автора. Писать Бронштейн стал чаще, а играть на скрипке реже, да и пальцы болели сильнее. Сам процесс для Льва Семеновича имел большее значение чем результат. Вскоре он заметил, что денег после вычета из пенсии за проживание стало оставаться меньше – слишком много уходило на конверты и бумагу, и Бронштейн начал экономить. Он экономил на всем: зубной пасте, одеколоне, сладостях, даже любимом овсяном печенье. Лев Семенович считал свою деятельность честной гражданской позицией, благодаря которой он вскрывал запущенные недостатки дома престарелых, а на его примере и всего общества.
   Очередное письмо Бронштейн отправил в полицию и редакцию местной газеты. В нем указывалось на факты воровства в местной столовой. Такой вывод основывался на разнице в размерах порций одинаковых блюд. В полиции письмо вызвало шутки и смех и было оставлено без ответа, а в газете при похожей реакции увидели в этом повод раскопать что-нибудь значимое, возможно преступное.

2

   Главный редактор газеты Шустов решил отправить в дом престарелых молодую, но хваткую и пытливую журналистку Валю Чиж. Заодно он хотел отвлечь ее от стремления заняться криминальной тематикой. Весной произошли два убийства молодых людей. Орудием убийства в обоих случаях был тупой предмет, скорее всего молоток. Преступления произошли в лесополосе, через которую проходила дорога, соединяющая два района города. Чиж считала, что эти убийства связаны между собой, но убедить в этом главного редактора она не могла в силу отсутствия фактов, указывающих на серию. Шустов был человеком  не трусливым, но осторожным и считал преждевременным делать заявления на страницах газеты о появлении маньяка в их в общем благополучным районе. Валентина, несогласная с мнением своего руководителя, ссылаясь на журналистское чутье, убеждала главного редактор, что убийства могут продолжаться и просила поручить ей провести расследование.
- Вот что, Валентина, – проведя ладонью по лысому черепу, сказал Шустов, обращаясь к Чиж. – Редакция получила письмо о воровстве в столовой дома престарелых, – он подвинул на край стола конверт и продолжил:
- Съезди, узнай там побольше, сунь нос туда, куда они сами редко заглядывают. Раз есть столовая, значит, есть соблазн, так устроен человек.
- Не беспокойтесь, Аристарх Матвеевич, я там все выверну наизнанку, вы меня знаете.
- Погоди, Валя, выворачивать! В том-то и дело, что все надо делать аккуратно, но глубинно, без скандала. Учреждение государственное, а ссориться с государством не надо. Другое дело: будут факты – будет и скандал. Понятно?
- Все ясно, Аристарх Матвеевич, аккуратно, но глубинно. Разрешите потом заняться убийствами в лесополосе? – не делая паузы, спросила она. – Следствие буксует, так что если мы найдем факты, а я чувствую, что найду, авторитет газеты сильно поднимется со всеми вытекающими.
   Главный редактор смотрел на Валентину, словно прикидывал, как ее ударить: сверху по голове или снизу в челюсть.
- Ты разберись сначала с домом престарелых, а там посмотрим, как поднимать авторитет газеты, – неожиданно спокойно ответил Шустов.
   Валентина Чиж была хоть и молодой, но, можно сказать, журналисткой с опытом. За ее плечами стояло уже два завершенных расследования, благодаря которым появилась известность, а вместе с ней и враги. Внешне Валя напоминала лисичку. Маленький рост, заостренный нос и небольшие, но колючие глаза, делали ее похожей на этого юркого и хитрого хищника. Свою лопоухость Чиж скрывала под стрижкой шегги, делающей ее вместе с субтильной пропорциональной фигурой очень привлекательной.
   Для того, чтобы все было аккуратно, Валентина решила начать свой визит с директора заведения. Виктория Модестовна Вильдграф оказалась дамой широких взглядов, подстать своей солидной фигуре, нависавшей над столом так, что для прочтения она брала предмет в руки, а писала, откинувшись назад, чтобы видеть, где писать. Виктория Модестовна понимала, что с прессой надо иметь хорошие отношения, и в упор посмотрев на своего зама, предложила пройти в столовую и своими глазами посмотреть на весь процесс приготовления пищи для контингента. Зам тут же удалился.
- Если дело обстоит так, как пишет Лев Семенович, то можно провести контрольное взвешивание продуктов до и после приготовления пищи. Существуют нормы, рекомендации, в конце концов. Все вам дадим, все взвесим, все попробуем.
- Да что вы, Виктория Модестовна, к чему такие хлопоты? Если не возражаете, я просто похожу, посмотрю, поговорю с людьми.
- И правильно! Надо ко всему подходить демократично. Поговорите с народом, он все видит, народ у нас правильный, его не обманешь. А Прохор Иванович вас сопроводит, чтобы не заблудились, и вообще мало ли, – она вновь посмотрела на появившегося заместителя. Затем встала и пошла к двери, словно собиралась выгнать свалившуюся на ее голову журналистку. В этот момент Валентине показалось, что директорское кресло было сильно меньше по размеру того, что в нем только что находилось. Они обе вышли в холл, представляя собой зарисовку к произведению Свифта "Гулливер в стране лилипутов". Чиж, глядя снизу вверх на улыбающееся лицо директрисы, периодически появляющееся из-за выдающегося бюста, чувствовала себя маленькой рыбкой перед хищной щукой, еще не решившей, съесть ее или отпустить. Валя была уверена, что эта мизансцена была разыграна Вильдграф специально. Однако журналистское чутье подсказывало Чиж, что за этой мощной во всех отношениях фигурой скрывается какая-то тайна, а говорящие взгляды в адрес своего заместителя убеждали Валентину, что она приехала не зря.
   По ее просьбе Прохор Иванович проводил Чиж в комнату Бронштейна.
- Вот знакомьтесь, это наша знаменитость Лев Семенович, – сказал он. – А это журналистка...
- Валентина Чиж, – переключив внимание на себя, протянула она руку. – Я по поводу вашего письма.
Бронштейн явно смутился. Он никак не ожидал, что кто-то может приехать. Для него писать было таким же приятным занятием. что и некогда игра на скрипке, но говорить предметно он готов не был. Видя его замешательство, Валентина предложила поехать во двор и поговорить непринужденно на воздухе. Бронштейн почувствовал доверие к этой маленькой и бойкой девушке и посмотрел на Прохора Ивановича.
- А Прохор Иванович нам не нужен, – поняв замешательство Льва Семеновича, – сказала журналистка и, не дожидаясь ответа, взялась за ручки и покатила коляску   во двор.
   Погода располагала к прогулке. Было по-летнему тепло, но не жарко. Валя спросила у своего спутника, куда лучше поехать, чтобы им не мешали, и вскоре они оказались в тенистой аллее среди берез и елей. Дальше был забор, и аллея заканчивалась тупиком.
- Странно устроено, – удивилась Чиж, – ехали и приехали.
- Раньше дорога вела туда дальше, – Бронштейн махнул рукой за забор. – Я ведь здесь уже двенадцать лет. Там была наша территория, а сейчас забор перенесли сюда. За ним осталась только хозяйственная часть нашего дома, там никто не живет, аварийное состояние.
- Итак, Лев Семенович, рассказывайте, что здесь у вас происходит? – спросила Валентина, устроившись на старой покосившейся скамейке. Бронштейн задумался и неожиданно попросил съездить в его комнату, а потом вернуться назад. Чиж удивилась, но поняла, что просьба – не каприз старого человека, а имеет какой-то смысл и, не задавая вопросов, покатила коляску к дому. Назад журналистка везла довольного Льва Семеновича с футляром со скрипкой на коленях.
- Вы любите музыку? – обратился к ней Бронштейн и тут же сам ответил:
- Что за идиотский вопрос я задаю. Не любить музыку могут только черствые бездушные люди. А есть у вас любимое произведение?
Вопрос поставил Чиж в тупик. Она старалась вспомнить какую-нибудь классику, но в голову лезли одни современные исполнители. Наконец она решила, что не ошибется, если назовет Чайковского.
Бронштейн хитро сузил глаза и уточнил, что именно.
- Первый концерт, – уверенно ответила Валентина.
- Вы, наверно, имеете в виду первый концерт для фортепиано с оркестром? Его многие называют, но к сожалению у меня скрипка, для которой Петр Ильич тоже написал концерт, но за неимением оркестра я вам сыграю другую божественную музыку. Это Меланхолическая серенада Чайковского.
   Он достал скрипку, уверенным движением вскинул инструмент и, пристроив голову на подбороднике, начал играть. Валя замерла. Она смотрела на дрожащие веки закрытых глаз, бегающие по струнам вибрирующие пальцы музыканта, и душа ее наполнялась эмоциями до селе не переживаемые ей. Звуки скрипки проходили через все ее тело, вызывая трепет и слезы.  Когда же Бронштейн заиграл каприс Паганини, Чиж уже была полностью во власти парализовавших ее чувств. Потом она долго сидела молча, словно в бреду, постепенно возвращаясь в парк на скамейку. Поодаль стояли несколько человек, приход которых на звуки скрипки Валя не заметила, и никто не решался заговорить. Когда Лев Семенович уложил инструмент в футляр, все так же тихо разошлись.
- Это было великолепно! – тихим голосом произнесла Валентина.
- К сожалению не так, как в молодости. Сегодня было жалкое подобие, пальцы не слушаются, струну плохо держат, особенно вибрато.
Валя поняла, что некоторые гримасы на лице Бронштейна во время исполнения были вызваны не наслаждением, а болью. Глядя на его пальцы, оставалось непонятным, как он может ими играть? Скрипач ее покорил. Этот неожиданный концерт на аллее под елями стал для журналистки самым сильным эмоциональном потрясением, заставившим звучать еще неведомые струны ее души. Валентина смотрела на Бронштейна и никак не могла совместить то, что сейчас происходило с его подозрениями и письмами. Наконец она решила спросить еще раз о том, ради чего приехала:
- Лев Семенович, а письмо – это серьезно?
Он погладил потертый футляр и ответил:
- Вот это серьезно, а письмо...письмо – это от скуки. Потом, вам не кажется, что  Виктория Модестовна пьет кровь бедных стариков? В переносном смысле, конечно. Она очень масштабная женщина, причем во всех смыслах. Ведь сколько я не писал, а приехали только вы. Это же дом заходящего солнца, кто будет разбираться в жалобах ворчливого скрипача с деменцией? Госпожа Вильдграф все продумала, все рассчитала. Я просто хотел расшевелить этот улей. Что воруют – это точно, но у меня нет доказательств, – с грустью заметил Бронштейн.
- Вы рассуждаете как один мой знакомый: раз есть столовая – значит, есть и воры.
- Ваш знакомый неглупый человек. А вы поговорите с людьми, они многое видят, только молчат, потому что не хотят усложнять последние годы своей жизни. Мы же целиком находимся во власти администрации заведения. Вот, например, зачем передвинули забор, уменьшив территорию нашего парка, при этом вход в дом, хоть и в нежилой его части, оказался за забором?
- Спасибо за совет, Лев Семенович. Я обязательно им воспользуюсь.
Чиж отвезла Бронштейна в его комнату и пошла дальше знакомиться с заведением и его обитателями.

3

      Как только Чиж оказалась во дворе, рядом сразу возник Прохор Иванович.
- Что же вы за помощью не обращаетесь, Валентина, извините, не знаю вашего отчества?
- Сергеевна.
- Валентина Сергеевна. Что вам показать? Может, столовую?
- Прохор Иванович, мне ничего показывать не надо. Виктория Модестовна разрешила познакомиться с вашим заведением, и я бы хотела это сделать без куратора. Или у вас есть какие-то запретные места?
- Да какие же запретные места? У нас ведь не секретное производство, – растерялся заместитель.
- И потом, не забывайте, я же приехала по жалобе и должна составить непредвзятое мнение, – заключила Чиж и, оставив Прохора Ивановича в нерешительности, стала спускаться по лестнице. Во дворе она огляделась и выбрала пожилую женщину, сидящую на скамейке, подставив солнцу выглядывающее из-под панамы лицо. Валя подошла и, чтобы не напугать, спросила разрешения присесть рядом. Женщина, не открывая глаз и не меняя позы, ответила, что скамейка общая и спрашивать разрешения не требуется.
- Валентина Чиж, журналистка, – представилась Валя.
- Знаю. Меня Клавдия Семеновна зовут. Учительница.
- Как у вас, однако, быстро новости распространяются.
- Чего-чего, а слухи словно мухи ходят по домам. Помните, у Высоцкого? – она пальцем приподняла панаму и, посмотрев на Валентину, как той показалось, ей подмигнула. Журналистка на всякий случай улыбнулась и обратилась к соседке:
- Я приехала по жалобе Льва Семеновича. Не могли бы вы ответить на некоторые вопросы?
- А с удовольствием, – ответила учительница и повернулась к Валентине всем своим худым телом, подложив ногу под себя. При этом излишне широкие брюки на ноге задрались, показав спущенный носок в разноцветную полоску, выше которого оголилась часть дряблой икры. В панаме, легкой кофточке с короткими рукавами и теплых брюках Клавдия Семеновна выглядела нелепо. Чиж постаралась отделаться от первого впечатления и перешла к вопросам:
- Скажите, вы можете подтвердить информацию о воровстве в столовой?
- Голубушка, а кто в России не ворует? Сама не видела, но воруют конечно. Посмотрите на персонал – они же все упитанные и не в меру обходительные. Это же указывает на их заинтересованность, а какой у работников дома престарелых может быть интерес? Поживиться за наш счет! Улавливаете?
- Но разве не могут люди искренне желать как-то скрасить вашу жизнь?
- Ээээ, милая девушка, искренне желать можно только нашей смерти.
- Вы сами себе противоречите: говорите, они в вас заинтересованы и в то же время желают вашей смерти, – возразила Чиж.
- Что такое по-вашему смысл жизни, в чем он состоит? – загораясь разговором, спросила Клавдия Семеновна.
- В самой жизни, – не задумываясь ответила Валя.
- Вы умная женщина, товарищ журналист, – начала учительница, затем задумалась и спросила:
- Или журналистка? Сейчас настолько изнасиловали русский язык, что стали называть директора, если она женщина, директорка, режиссера – режиссерка и так далее. Ладно журналистка, так и раньше было, но – докторка, композиторка, это же ужас какой-то. Если не дорожить родным языком, языком Пушкина, Тургенева, Лермонтова, Набокова наконец, то понятно, откуда берутся современные песни, музыка, искусство. Это же сплошное похабство! Зайдешь в любой бар, да, не удивляйтесь, были когда-то и мы рысаками! а там, кроме междометий, положенных на ритм, больше ничего, только тыч-тач, тыч-тач... О каком искусстве можно говорить?
Чиж с интересом слушала учительницу, пытаясь отгадать, какой предмет она преподавала. Теряясь в догадках, она спросила:
- Вы литературу преподавали?
- Физкультуру, – между прочим ответила Клавдия Семеновна. Я мастер спорта по легкой атлетики.
Чиж, сбитая с толку, смотрела на нее, подыскивая слова, чтобы вопрос не прозвучал обидно, но учительница догадалась о причине заминки и опередила Валентину:
- Удивляетесь, откуда физрук, то есть физручка, так рассуждает? Все просто – я много читала и много, где удалось побывать, а это, знаете ли, хорошо развивает. Но мы не договорили. Смысл жизни, милая Валентина, заключается в ее финале, то есть, в смерти. Если на факт нашего рождения мы никак повлиять не могли, то смерть предоставляет богатый выбор. Можете вести бездумный образ жизни: пить, курить, кутить, разменивая отпущенное вам время только на удовлетворение своих желаний, можете вяло существовать, утопая в серости однообразных будней, где самым значимым событием является соблюдение здорового питания, а можете читать, путешествовать, есть, что любите, заметьте есть, а не кушать, наполняться впечатлениями, в общем жить полноценно. Поэтому перед смертью, покидая этот мир, кто-то вспомнит лишь вино и женщин, кто-то морковку со свеклой, а кто-то поплывет по волнам памяти, вспоминая богатую палитру своей жизни. Так что  смерть – это ее цензор, подводящий черту в финале. А в общем, дорогая Валентина, ваш ответ справедлив, что еще можно ответить на глупейший вопрос о смысле жизни? – и без перехода, махнув рукой, добавила: "Воруют, как пить дать воруют".
Чиж заметила, с какой радостью бывшая учительница делилась с ней своими рассуждениями и подумала, что уже второй человек, с кем ей пришлось поговорить, не придает воровству в столовой серьезного значения. Из этого Валя сделала вывод, что главным для обитателей заведения является их собственная жизнь, о которой они готовы рассуждать с любым новым человеком, а все остальное их уже мало интересовало.
   Придя к такому выводу, Валентина решила последний раз попытаться что-нибудь узнать, предвидя в случае неудачи свое возвращение в редакцию с пустыми руками. Она прохаживалась по территории заведения, высматривая, с кем можно было бы еще поговорить о подозрениях Бронштейна. У входа в аллею, где Лев Семенович играл для нее на скрипке, Валя обратила внимание на седовласого мужчину, о чем-то мирно беседующего с женщиной в белом халате. Ей понравились его умные глаза и легкая улыбка, ни разу не перешедшая в насмешку, несмотря на заметное несогласие с собеседницей. Неспешная пластика движений, неторопливая речь и аккуратный внешний вид человека говорили об интеллигентности. Чиж решила больше никого не искать и остановилась поодаль, ожидая, когда закончится разговор. Женщина заметила Валентину и поинтересовалась, кого она ожидает.
- Я не к вам. Мне нужен, извините, не знаю вашего имени, – она посмотрела на седовласого мужчину.
- Ну что же, Павел Алексеевич, – вернулась женщина, очевидно врач, к прерванному разговору, – жду вас у себя завтра.
Мужчина приложил руку к груди и в знак согласия слегка склонил голову.

4

     Расставшись в врачом, он повернулся к ожидавшей его девушке.
- Павел Алексеевич Балашов, – представился он. – Чему обязан?
- Валентина Чиж, журналистка, приехала по письму Бронштейна о воровстве в столовой вашего дома.
- Извините, а отчество?
- Сергеевна.
Балашов жестом предложил пройтись, и они пошли по знакомой аллеи.
- Дело в том, Валентина Сергеевна, – начал он, задавая неспешный темп их прогулке, – что Лев Семенович талантливый музыкант и тонко чувствующий человек, а такие люди воспринимают близко к сердцу любую несправедливость. Но они далеко не все обладают бойцовским характером. Господин Бронштейн выбрал свой путь борьбы со злом, верно несколько своеобразный, но, как оказалось, эффективный, о чем говорит ваш приезд. Сам я наблюдений не делал и не могу, извините великодушно, подтвердить или опровергнуть его подозрения.
- Извините, Павел Алексеевич, а кто вы по специальности?
- Если вы имеете в виду образование, то я химик, а специальностей у меня хватает. За семьдесят восемь лет удалось поработать от сварщика до руководителя лабораторией. Я сказал удалось, потому что это дало  возможность лучше узнать людей, ну а специальности – это дело прикладное.
- Вы третий человек, с кем я беседую по поводу письма, и третий, кто не может подтвердить правоту обвинения, – призналась Чиж. – Создается впечатление, что никого из живущих здесь не интересует, что их обворовывают. Я же провожу не уголовное, а журналистское расследование, почему никто не хочет быть откровенным. Все  допускают, что воруют, но фактов нет.
- Все очевидно, дорогая Валентина Сергеевна – это же дом заходящего солнца, а кто захочет осложнять последние годы жизни проблемами? Лев Семенович знал, что его шалости никаких последствий не навлекут, поэтому и придавал своим жалобам комичный характер. Но если бы вдруг последовала серьезная опасность, грозящая уголовным разбирательством, реакция администрации этого заведения была бы совершенно иной. Мы же здесь номинально защищены законом, а по сути находимся в полной зависимости от персонала. Так кто же будет, извините, гадить в доме, где живет? Воевать на закате жизни может либо очень уверенный в своих силах, либо сумасшедший.
- Значит, зря приехала, – печально заключила Валентина.
- Знаете что, – вдруг оживился Балашов, – давайте пройдем до конца аллеи, и я вам кое-что покажу.
Они продолжили путь, но Чиж уже знала, что ей хотят показать.
- Обратите внимание, – сказал Павел Алексеевич, кивнув в сторону забора, рядом с котором они остановились. – Ведь это не первоначальное его положение. Забор перенесли в глубь территории, лишив наш дом нескольких гектаров леса. В то же время часть дома, пусть и необитаемая, осталась за пределами территории. Возникает вопрос, даже два: кому и зачем это надо? На это обратил внимание Бронштейн и поведал мне за шахматами. Я, конечно, предостерег, чтобы он никуда не вздумал писать об этом. Но меня самого заинтересовала эта история, и я стал наблюдать, благо у меня бессонница, и я часто провожу часть ночи с книгой под фонарем на скамейке.       
Балашов сделал паузу и внимательно посмотрел на Валентину.
- Быть или не быть продолжению теперь зависит от вас, Валентина Сергеевна.
Она искренне удивилась:
- Почему от меня?
- Я ведь тоже заложник положения, и если что пойдет не так, то в моей судьбе могут появиться зигзаги, к которым я не готов.
- Если я вас правильно поняла, вы опасаетесь за свою дальнейшую судьбу?
Он кивнул, изобразив гримасу сожаления.
- Представьте, опасаюсь.
- Что же я должна сделать, чтобы не было зигзагов?
- Дать мне слово, что не будете ссылаться на меня в случае неудачи и что  доведете дело до конца. У вас есть человек, которому вы доверяете как себе? Спрашиваю, потому что полагаю, одной вам не справиться.
- Я даю слово, что вас не выдам и постараюсь довести дело до конца, – почувствовав интерес к услышанному, ответила Чиж. – Что касается надежного человека, их два.
- Что же, мне остается только вам поверить. Итак...
   Когда Балашов завершил рассказ, начало смеркаться. Услышанное произвело на Валентину сильное впечатление. Она нисколько не жалела, что с воровством в столовой ничего не вышло,  теперь она находилась на пороге большой сенсации, произвести которую может ее новое расследование в доме престарелых. Они договорились встретиться на следующий день под предлогом подготовки статьи о Павле Алексеевиче Балашове для рубрики "На них держится Россия".
   На утро следующего дня Чиж вновь сидела в кабинете Вильдграф.
- Ну как продвигается ваше расследование? – поинтересовалась Виктория Модестовна.
- Вы знаете, никак, – ответила журналистка и молча уставилась на директора.
Повисла пауза, нарушенная уточняющим вопросом Вильдграф:
- Что значит никак? Вы собрали факты?
- Так Прохор Иванович мне их не предоставил и ваши подопечные тоже. Так что, Виктория Модестовна, получился холостой выстрел.
- Вот видите, я другого и не ожидала, – расслабилась начальница. – А что же вас вновь привело к нам?
- Оказалось, у вас здесь живут интересные люди, с богатым жизненным опытом. Редакция как раз ищет героев для рубрики "На них держится Россия", и мне, коль уж я человек здесь не новый, поручили статью в частности о Балашове Павле Алексеевиче. Я с ним вчера познакомилась и сама предложила главному написать о нем очерк. Вы знаете, например, что Балашов кандидат наук, начальник научно-исследовательской лаборатории, а начинал сварщиком и перебрал множество рабочих профессий?
Вильдграф слушала Валентину не перебивая. Она ничего не знала о славном трудовом пути Павла Алексеевича, да это ее и не интересовало, ей надо было понять, чем может обернуться для заведения повышенный интерес к его обитателям, в частности к Балашову.
- Мы, конечно, приветствуем такое начинание и рады, что в нашем доме живут достойные люди. Так что вам нужно конкретно? Чем мы можем помочь?
- О, да особенно ничего делать не надо, – воодушевленно заявила журналистка. – Я буду приходить и записывать со слов Павла Алексеевича все, что он вспомнит интересного. Потом я переработаю материал, и появится очерк.
- И как долго вы собираетесь записывать?
- Это будет зависеть от Балашова. Думаю дней десять. Только у меня к вам просьба.
Вильдграф насторожилась.
- Не говорите никому. Люди есть люди, начнут подходить, просить, чтобы и про них написали, а это отразится на сроках. В общем, лучше, чтобы никто не знал.
- Конечно, я все понимаю. Даже из персонала будут знать единицы.
От директора Чиж пошла на встречу с Балашовым. Он ждал ее, прогуливаясь по аллее.
- Все в порядке, Павел Алексеевич, с директрисой договорилась, теперь нам никто не помешает, – радостно сообщила она.
- Тогда, Валентина Сергеевна, давайте прогуляемся до нашей скамейки. Мы все равно находимся под зорким оком Вильдграф, да и мои соплеменники бдительности не теряют, а там все же  почти никого не бывает – тупик.
Они неспеша дошли до покосившейся скамейки, на которой Чиж наслаждалась игрой Бронштейна, и расположились так, чтобы Валентине был виден забор, упирающийся в нежилую часть дома, а Балашов, повернулся к ней, изображая рассказчика. Журналистка достала блокнот и, делая вид, что записывает его воспоминания, рисовала план дома с забором, окнами и дверью. Тем временем Павел Алексеевич делился с Валентиной новыми сведениями, которые удалось получить вчера. Оказалось, что на каждом этаже в конце коридора, где находились технические помещения, имелась дверь, ведущая в нежилую часть. Двери были заперты и забиты досками. Никто из обитателей заведения, в том числе и Балашов, не проявлял интереса к заброшенным аварийным помещениям. Только теперь, после знакомства с журналисткой, он решил поделиться с ней своими наблюдениями, вызывавшими у него подозрения относительно нежилой части особняка. Ночью он осмотрел заколоченные двери и обнаружил, что на втором этаже, гвозди, проходя сквозь доски, откусаны и не входят в стены, а держатся только на других гвоздях, забитых в саму дверь. Таким образом создавалось впечатление наглухо заколоченной двери. После такое открытия подозрения Балашова переросли в уверенность. Стало ясно, что кто-то пользуется дверью, чтобы попасть в заброшенные помещения или войти оттуда в жилую часть. Этими наблюдениями прошедшей ночи он и делился с Валентиной, пока она рисовала план дома с участком.
- Что же, Павел Алексеевич, выходит мы на правильном пути и не зря затеяли это расследование, – Чиж встала и протянула руку Балашову. – Я закончила. Тогда как договорились, до вечера.
Он взял ее ладонь в обе руки и, не выпуская ее, с нескрываемым волнением спросил:
- Извините за мое старческое брюзжание, но вы точно решили это сделать? Я переживаю уже не за себя, ведь эта опасная затея. Чувствую, за этим стоит что-то нехорошее, поверьте моему опыту.
- Не волнуйтесь, Павел Алексеевич, для меня это не впервой, и я тоже чувствую, что здесь что-то есть. Вот и узнаем.
- А ваш приятель, Михаил по-моему, не подведет? Ведь надо быть очень осторожным и не выдать себя.
- В нем я уверена как в себе. До вечера.
Она приобняла Балашова и направилась к воротам. Павел Алексеевич стоял, глядя ей вслед и в первый раз за долгие годы с грустью думал, что жизнь заканчивается.

5

   Теплый вечер сменился прохладной ночью. Михаил, фотокорреспондент и неизменный спутник Валентины в журналистских расследованиях уже третью ночь, кутаясь в шерстяной шарф поверх стеганной куртки, прохаживался вдоль дороги, протоптанной от шоссе до двери в нежилой отсек дома престарелых. Еще в первый раз по некоторым признакам на ступенях крыльца и самой двери он понял, что ею иногда пользуются, поэтому, выбрав удобное место за деревьями для наблюдения, Михаил ставил там небольшой складной стул и в одиннадцати вечера занимал свой пост. Чиж ждала в его машине, оставленной неподалеку на шоссе. Иногда она подменяла напарника, но к исходу третьей ночи глаза слипались у обоих, затрудняя наблюдение.
   Вдруг Михаил сквозь дремоту услышал какие-то звуки и, вскочив со стула, машинально включил портативную камеру. Мимо него по направлению ко входу промелькнула темная фигура. На крыльце человек замешкался и, достав ключ пытался открыть дверь. Сзади раздался крик: "Стоять!", и двое пробежали мимо Михаила, который ни на секунду не выключал камеру. Наконец дверь открылась, и человек юркнул в образовавшуюся щель, после чего раздался щелчок закрывшегося замка. Михаил, продолжая снимать, нажал на кнопку телефона. Это был сигнал для Валентины.
   В тот же вечер, двадцатью минутами раньше, Балашов, дежуривший у двери в комнате Бронштейна, которого пришлось посвятить в суть происходящего, услышал тихие шаги в коридоре, проследовавшие к заколоченной двери. Выждав какое-то время, Павел Алексеевич приоткрыл свою дверь, и в полумраке коридора увидел, как закрывалась дверь в нежилой отсек особняка. Он приставил палец к губам и сделал знак Бронштейну. Тот подъехал и занял место Балашова, который осторожно шел по направлению загадочной двери. Павел Алексеевич прислушался. Изнутри не доносилось ни единого звука. Он хотел приоткрыть дверь, как вдруг услышал звук выстрела и последовавшие за ним крики. Он резко распахнул дверь и увидел в полумраке знакомую мощную фигуру. Балашов допускал причастность Вильдграф к этим событиям, но увидеть ее воочию, стоящую посередине и простирающую руки со словами: "Я здесь, иди ко мне мой дорогой, я здесь!", он не ожидал. Из глубины длинного коридора к ней быстрыми шагами приближался человек, одной рукой придерживая что-то у груди. На шум распахнувшейся двери Виктория Модестовна обернулась и с ненавистью посмотрела на Балашова.
- Что это все значит? – успел спросить он и заметил, как на него с зажатом в поднятой руке молотком, бежит незнакомец. Когда тот оказался рядом с директором, раздался выстрел и нападавший, вскинув руки вверх, рухнул к ногам Вильдграф. Она медленно осела, обхватила его голову и положила ее себе на колени.
- Вот и все закончилось, вот и все, – говорила она, гладя парня по волосам. Ее белый халат впитывал разливающуюся по полу кровь, а глаза были безадресно устремлены в пустоту.
"Как похоже на картину Репина про Ивана Грозного и убитого им сына Ивана", – промелькнуло в голове Балашова, еще не осознавшего, что его отделяли от смерти какие-то мгновения. Подбежали двое человек, преследовавшие парня и, представившись оперативниками, стали задавать Виктории Модестовне вопросы. Она сидела молча, не меняя позы и продолжала гладить убитого.
   Вскоре приехали служебные машины и всех увезли. Балашова, Чиж и Михаила попросили завтра прийти в отдел полиции для дачи показаний.
   Через несколько дней в комнате Бронштейна собралась вся компания, что бы за чашкой чая с пирожными обсудить случившееся.
- Ну не томите, друзья мои, – обратился к ним Лев Семенович, – мне со своего наблюдательного пункта у двери ничего не было видно.
- Начинайте, Павел Алексеевич, на правах старшего, – предложила Чиж.
- Нет, нет, так не пойдет, – запротестовал Балашов. – Если бы не вы, вообще ничего бы не было. Прежде всего это ваша, Валентина Сергеевна, заслуга. вам и начинать.
- Ну хорошо... – и каждый поведал свою историю участия в недавних событиях.
- Так что Виктория Модестовна? Какая ее роль во всем этом? – поинтересовался Бронштейн.
- Госпожа Вильдграф оказалась дамой стойкой и изобретательной, – ответил Балашов. – Из пятнадцати лет в руководстве домом престарелых восемь она директорствовала. Не могу утверждать, что она была бы другой, не случись одна печальная история, но начну по порядку. В молодости Виктория Модестовна нагуляла сына. Смею так предположить, потому что было ей тогда только восемнадцать, а женихов рядом не оказалось. Она родила здорового парня и назвала его Виктором. Воспитывала одна, поэтому отношения между ними сложились нежными и ревностными. Не знаю подробностей, но когда Вите исполнилось десять лет, они поехали летом на море в Гурзуф. Там и произошла та ужасная история. Викторию изнасиловали двое местных парней. Все это происходило на глазах сына. Один насиловал, другой держал Витю, а потом наоборот. Мать тяжело, но перенесла ту историю, а на сына она подействовала угнетающе. С того случая Витя замкнулся, стал резким и грубым, но не с матерью. Наоборот, они стали еще ближе, а он начал следить за матерью, вернее опекать, даже охранять ее. Однажды она стояла на улице в очереди, и кто-то случайно ее толкнул. Виктор выскочил из своего укрытия и начал бить мужчину палкой. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы не полиция. С Витей побеседовали и как несовершеннолетнего отпустили. Так повторилось еще и еще раз. Мать задумалась и по совету врача отдала его в спорт – легкую атлетику. Через месяц ее попросили забрать сына из-за агрессивного отношения к ребятам, девочек он не трогал. В общем, после очередного избиения родители жертвы потребовали освидетельствования, и Виктора поставили на учет в психоневрологический диспансер. После этого прошло двадцать лет. Приступы агрессии у него стали проявляться все чаще, а когда в городе, где они жили произошло убийство, Виктория Модестовна догадалась, кто убийца и, вместе с сыном переехала в Серпухов, посадив его на сильные препараты. Не знаю, почему в последний год убийства возобновились. Как утверждает Вильдграф таблетки перестали действовать, и чтобы спасти его от психушки, она вынуждена была спрятать сына. Так, Лев Семенович, Виктор оказался нашим соседом по этажу.
Наступило молчание. Каждый переосмысливал услышанное. Наконец Михаил, недоумевая, спросил:
- Так зачем же она его здесь держала, причем дав ему возможность свободно гулять среди людей? Она же понимала, что он кого-нибудь еще убьет! Он болен, это понятно – не ведает, что творит, но она...
- В том-то и дело, что к нему нет вопросов. Его уже изолировали, а дальше прямая дорога в психушку, – ответила Чиж. – Судить будут ее как пособницу убийцы. Следствие продолжается, и окончательно статья еще не определена. Так что скоро вам пришлют нового директора, надеюсь без скелетов в шкафу.
- А Прохор Иванович? – поинтересовался Михаил. – Он так переживал о случившимся!
- Прохор Иванович тот еще прыщ! Был на побегушках у Вильдграф и, наверняка. все знал. Он сильно ей симпатизировал, а она этим пользовалась. Пару раз в неделю допускала его до своего необъятного тела, за что он и продал душу дьяволу, – со знанием дела сказал Бронщтейн.
- Да, трудно у нас что-либо утаить там, где собираются больше трех человек, – заключил Балашов и поднялся. – Думаю, достаточно полоскать белье несчастной семьи. Я иду гулять. Лев Семенович, давайте я вас прокачу и захватите скрипку, если не возражаете. Хочется душу очистить после всего, что случилось.
 - Мы тоже поедем, – откликнулась на предложение Валентина. – Нам еще с главным воевать, чтобы статью пропустил.
- С такими наглядными фактами как у нас! Да у него просто не будет выбора. Он же говорил: "Будут факты - будет и скандал".