Путь доблестного воина Ахалвина II. Стальная воля

Кузнец и Топор.

— Перун! Ты выйдешь к столу, аль снести снедь тебе сюда? — Женский голос, густой и звучный, как мед, прозвучал из-за двери в горницу.

Ахалвин, кого с легкой руки Иринга в этих краях нарекли новым, грозным именем Перун, отозвался:
— Выйду, хозяйка. Благодарствую, что позвала.

Он с усилием поднялся с жесткой лавки, опираясь на правую руку. Левая, все еще недвижимая и туго перетянутая чистым холстом, висела в перевязи. «Легкая рука Иринга», — мысленно усмехнулся он. Более зловещей иронии было трудно придумать. Одно имя маркграфа, подручного самого Аттилы, заставляло трепетать целые королевства, а он, Ахалвин-Сигурд-Перун, был его «милостью» спрятан в глухом славянском селе у самой границы известного мира.

Неделю назад его, полумертвого, с копейной раной под лопаткой, привезли сюда. Мокруша, молодая вдова-знахарка, приняла его и буквально поставила на ноги своими травами, заговорами и неусыпной заботой.

Он поправил на себе простую холщовую рубаху и вышел в общую горницу.

Дом был добротным, по местным меркам даже богатым — четыре комнаты, сходящиеся к общей печи-каменке, что жарко топилась в центре дома. Одну из комнат Мокруша отвела под больных да рожениц — его нынешнюю обитель. За столом уже никого не было; хозяйка, примостившись у печи, подала ему миску дымящейся овсяной каши с куском баранины — не скупилась, ведь гунны заплатили за его постой столько, что можно было кормить все село.

Закончив с трапезой и поблагодарив хозяйку, он вышел во двор. Отлеживать бока уже наскучило, тело, привыкшее к труду и битвам, требовало дела.
— Мокруша, а есть ли в хозяйстве работа для мужика? — спросил он, глядя на залитое утренним солнцем подворье.

— Как не быть работы, — отозвалась она, вынося ведро. — Тяжело вдове одной управиться. Вон, дрова не колоты лежат. Судислав мой мал еще, седьмой годок только пошел, да и когда ему — с утра до ночи овец пасет. А у меня и своих дел невпроворот.

— Неси топор, хозяйка. Буду кашу твою отрабатывать.

— Да ведь уплачено за все сполна! Где это видано, чтобы благородные господа дрова кололи… Да еще с раной!

— Неси, неси. Вторая-то рука здорова. А топор — он и мужику, и воину в руку ложится одинаково.

Мокруша, хмыкнув, но не переча, принесла тяжелый рабочий топорище. Перун упер чурбан в плаху, примерился и нанес один точный, мощный удар. Древесина с хрустом разлетелась на две идеальные половинки. Но вместе с ней — с коротким, жалким треском — лопнула и железная головица топора, отлетев в сторону.

— Хороший был топор, — с искренней грустью вздохнула Мокруша, подбирая обломки. — Сколько зим служил верой-правдой, не ломался…

Перун смутился, но тут же выпрямился.
— Не кручинься, дело поправимое. Скажи, где у вас кузница?

— Известно где. Вон, за селом, у реки.

Взяв обломки, он направился к указанному месту.

Кузница Сварослава стояла на отшибе, у самой воды. Возле низкого сруба дымился горн, звенел молот. Сам кузнец, могучий детина с окладистой бородой и умными, хитроватыми глазами, отер пот со лба.

— Сварог в помощь, мастер, — поздоровался Перун, показывая обломки топора.
Кузнец окинул его опытным взглядом, оценивая и рану, и осанку.

— И тебе не хворать, чужестранец. Видать, топор наш слабоват оказался для твоей богатырской длани. Починить — починю. Иль новый продать могу. Только учти — лучше этого он не будет.

— А почему так? — спросил Перун, осматриваясь вокруг.

— Руда наша, мил-человек, не в пример привозной, крепости не дает, — вздохнул Сварослав. — Из чего делаем, то и получается. Бей снова со всей дури — и новый сломается. Оружие мы из своей руды и не делаем — пропадешь с таким в бою. Для него железо покупаем, дорогое. А на мужицкий топор — куда уж… Так что учись сноровку иметь, с учетом здешних порядков.

Пока кузнец разглагольствовал, Перун внимательно изучал кузницу: устройство низкого горна, кучки буроватой местной руды, готовые изделия — в основном, сохи, серпы, простые ножи. Он вышел во двор, оглядел запасы угля, вернулся.

— Как величать тебя, покоритель огня и металла? — перебил он наконец поток слов.

— Сварославом кличут. И отец мой Сварога славил в сей кузне, и дед, и деда дед… Так у нас в роду…

— Добро, — резко, но без грубости, остановил его Перун. — А если я скажу, Сварослав, что мы с тобой будем из сей руды делать такие клинки, что за ними купцы из самого Царьграда в очередь станут, — возьмешь меня в дело?

Кузнец замолчал, уставившись на него во все глаза. Его болтливость куда-то испарилась, уступив место жадному, профессиональному интересу.

— Ты… ты чьих будешь, мил-человек? — наконец выдохнул он. — По виду ратник, а берешься кузнечному делу меня, потомственного кузнеца, учить.

— Я учился много зим у кузнеца Регина, что перековал меч Грам, — сказал Перун тихо, но так, что каждое слово легло, как молот по наковальне. — И сделал его крепче, чем был он выкован самим Одином. Коли тебе сие о чем-то говорит.

Сварослав замер, и в глазах его мелькнуло суеверное почтение, смешанное с недоверием.

— Ладно, ладно… Мы тут не только лаптем щи хлебаем. Коё-что слыхали про дела давние. Грам, сказывают, из металла небесного кован… У нас тоже камни с неба порой падают, да не каждый день… Вот, к примеру, случай был…

— Стой! — Перун поднял руку. — Решай. Хочешь ли научиться ковать лучшие мечи в мире или нет?

— Да какой же кузнец сего не желает! — воскликнул Сварослав, и в голосе его прозвучала искренняя страсть.

— Кузню твою ломать не станем, сперва новую смастерим. Вот тут, под навесом, горн поставим, иной конструкции. Только помощника мне найди. Сам видишь — однорукий я пока.

— Сам и буду! — живо отозвался кузнец. — Секреты от чужих глаз подальше держать надо. Народ у нас ушлый, проведают — мигом переняют. Говори, что надобно, я все мигом справлю.

— Записывать станешь? Иль заучивать?

— Запомню! — Сварослав ткнул себя пальцем в лоб. — У меня тут — все цепко.
И Перун стал диктовать. Список был длинен и странен: не только глина особой жирности, песок речной, кожи буйволовые для мехов, но и камни диковинные, и даже древесина определенных пород.

Сварослав, закатывая глаза, старательно загибал пальцы, бормоча названия под нос.

— Топор вот тебе, новый, — сказал на прощание кузнец, протягивая добротное, хоть и простое изделие. — Лучший, что есть. Не сыщешь крепче в наших краях. Денег не надо. Сочтемся еще. Приходи через три дня. Все, что по списку, будет. Уж больно интересный ты человек… Вот, помнится, случай у нас еще…

— В другой раз, — поспешно прервал его Перун, уже отступая к выходу. — Мне спешить, а то хозяйка беспокоиться станет.

И он быстрее отправился прочь от кузнеца, на ходу уже пожалев, что связался с эдаким болтуном.

Но дело было задумано. И в этом деле, в жарком пламени нового горна и тайне металла, он видел свое единственное спасение — от прошлого, от боли, от самого себя. Здесь, у наковальни, он снова мог бы стать кем-то. Пусть не Сигурдом, драконоборцем. Пусть даже не Перуном, громовержцем. А просто — Мастером. И это пока что было единственным, за что он мог ухватиться в этом новом, жестоком мире.

Кровь Земли и Стальная Воля.

Стояла пора, когда Даждьбог уже отводил солнце к югу, уступая место на небе осенним тучам, а по утрам на поблекшую траву ложился хрустальный иней, словно седая борода старика-Велеса. Воздух в кузнице, однако, был всегда летним, раскаленным и густым, пахнущим железным потом земли и горьким дымом жертвенного костра. Здесь, на окраине славянского селения, спрятанного в глубине лесов, творилось нечто невиданное.

Горн, дитя ума и силы пришлого воина именем Перун, пылал, как глаз разгневанного божества. Вылепленный из местной глины, замешанной на кварцевом песке, он стойко переносил ярость огня, что бушевала в его чреве. Два могучих меха из бычьей кожи, натянутых на дубовую раму, вдували ветер в его нутро могучими выдохами, заставляя угли пылать ослепительной белизны жаром. Это был не просто огонь. Это был дух плавки, сам дух войны и созидания, вызванный волей человека.

В этом пекле, под присмотром мастера Сварослава, руда, темная и непримечательная, перерождалась. Она текла, алая, как кровь из свежей раны на теле великана, послушная и живая. Подобно тому, как нечистоты всплывают на поверхность чистой воды, так и шлак, темная порода-обманка, отделялся от благородного металла, всплывал радужной пленкой, чтобы быть сметенным железным прутом кузнеца. Металл, рожденный в этом аду, был чист и однороден, лишенный изъянов и скрытых слабостей. Был готов принять любую форму, какую пожелает ему придать рука творца.

Сам творец, нареченный Перуном, стоял у наковальни. Его тело могучего сложения воина с берегов Рейна, было обнажено по пояс и блестело от пота, смешанного с угольной пылью. Мышцы на спине под левой лопаткой, некогда пронзенные вражеским клинком, играли при каждом движении, и от былой раны остался лишь багровый шрам — напоминание о прошлой жизни, о предательстве, о смерти, которую он избежал. Руку знахарка Мокруша лечила травами и заговорами. Она обрела прежнюю силу, и даже большую, ибо теперь ею правил не только воинский гнев, но и терпеливая мудрость мастера.

Уже скоро год миновал с той поры, как он, полумертвый, был привезен сюда степными всадниками, говорившими на странном наречии — людьми Аттилы-Грозы Мира. Они вручили его заботам молчаливой вдовы, шепнув лишь одно:

- Это Перун. Он должен жить.

И он жил. Сперва как тень, призрак в горнице бревенчатой избы, потом как выздоравливающий зверь, а ныне — как один из столпов этой маленькой, затерянной в лесах общины.

— Поддай, Сварослав, не скупись! — голос Перуна гремел под сводами кузницы, заглушая шипение углей. — Пусть дух огня увидит свою силу в нашем дыхании!

Молот в его руке —тяжелый, продубленный потом и огнем кузнечный боец — опускался на заготовку с ювелирной точностью. Каждый удар был стихом в поэме о рождении стали. И в этой поэме были свои тайные строки, открытые Перуном.

После первичной ковки раскаленный докрасна клинок обкладывали древесным углем и вновь отправляли в горн. Уголь, словно колдовское зелье, проникал в тело железа, насыщая его своей крепостью. Металл становился втрое прочнее, его лезвие могло рассекать кольчугу и не тупиться о кость.

Первым творением, рожденным в новом горне, стал не меч и не секира, а простой топор. Но какой! Перун выковал его для Мокруши, в благодарность за ее заботу. Лезвие его блестело холодной синевой, а острота была такова, что им можно было бриться. Старый кузнец Сварослав, взяв его в руки, лишь свистнул сквозь редкие зубы, впервые не сумев подобрать слова.

Перун же за полдня переколол все дрова во дворе знахарки, не чувствуя ни малейшей усталости.

Сама Мокруша, прячась за занавеской слюдяного окошка, украдкой наблюдала не за топором, а за тем, кто его держал. Ее молодое сердце, истосковавшееся по мужской ласке после смерти мужа, сжималось от сладкой тоски. Она видела, как играют мускулы на его спине, как свет пламени отражается в его глазах, цвета рейнского шторма. В голову лезли мысли, от которых щеки пылали жарче горна. «Ох, баба, опомнись, — шептала она себе, — не ровен час, он по всему князь, а ты… ты лесная знахарка». Но сердце не слушалось разума.

А Перун, будто не замечая ее смущенных взглядов, не думал останавливаться. Его ум, отточенный в военных походах и дворцовых интригах, теперь был обращен на мирный труд. Он выковал плуг с сошником из своего «чудо-железа», которому не страшны были ни камни, ни сплетенные корни. Приладил к нему колеса — диковинка, о которой здесь лишь слыхивали в сказках. Теперь даже малой Судислав, сынок Мокруши, мог управляться с пахотой.

А уж борона, сделанная руками Перуна, и вовсе вызвала в селе пересуды. Рыхлила землю так, словно ее касалась длань самого Даждьбога, суля невиданные урожаи.
Вместе с Судиславом они распахали все окрестные луга, что лежали в запустении, и засеяли пшеницей. Помогали и соседям — не за спасибо, а за долю в урожае или приплод скотины.

Потом в руках Перуна родилась пила — и пошла новая волна чудес. Расширили кузницу, выстроили новую, просторную овчарню для Мокруши. Теперь она могла оставлять в зиму больше овец, ибо косой из новой стали Перун выкашивал столько сена, что и пятеро здоровых мужиков не управились бы.

Не могла нарадоваться Мокруша на своего постояльца. И когда он, окрепнув окончательно, заговорил о том, чтобы перебраться жить к Сварославу в кузницу и не стеснять ее более, она воспротивилась с яростью медведицы.

— Да что ты, родимый! — всплеснула она руками. — Какой там кузница! Холодно, неуютно, есть некому сготовить. Тебе особый присмотр нужен, кормежка, чистота! А ну как лихоманка, не ровен час, одолеет? Глазом моргнуть не успеешь!

Перун, видавший виды воин, лишь улыбнулся ее материнской, а может, и не только материнской, заботе. Так и остался жить в ее опрятной избе. В селе уже и пацана ее, Судислава, в шутку да и всерьез, стали звать Перуничем. Может, зазря, а может, и нет.

Вскоре к кузнице потянулась вереница людей. Не было отбоя от заказчиков. Каждый хотел заполучить в хозяйство диковинный прочный инструмент, что сулил избавление от вечной нужды. Кто мог, платил серебром, кто не имел — сулил рассчитаться осенью зерном, молодой овцой, тулупом. Нашлись и такие, что, окинув могучее тело кузнеца оценивающим взглядом, предлагали в жены своих дочерей — дескать, и кузнец Сварослав вдов, и Перун браком не обзавелся, хоть и живет под одной кровей со знахаркой, но все ж неженат.

Не всем нравилось это новое поветрие. Как тень от кромеющего леса, ползло по селу недовольство. Расширение пашен означало ущемление вольных пастбищ. Земли вокруг села теперь делились, каждая полоска была за кем-то записана. Сокращались охотничьи угодья, вырубались под новые нивы лесные делянки. Старая гвардия охотников и скотоводов, чьи отцы и деды жили по заветам леса, ворчала, глядя на то, как пашня пожирает их мир.

— Коли так пойдет и дальше, — ворчал у костра старый Велеслав, известный своим нравом и удачливостью на звериной тропе, — скоро зверю и птице негде будет укрыться. Лес кормил нас испокон веков, а теперь его гонят железной сохой. Не к добру это. Не к добру.

Велеслав был свекром Мокруши. Выше других богов он ставил Велеса, а Мокрушино почитание Мокоши всегда считал бабской блажью.
И однажды осенним вечером, когда солнце скрылось за лесом, окрасив небо в багряные тона, словно предвещая недоброе, случилось то, чего опасались.

В тот день работа в кузнице спорилась. Молот пел свою боевую песню, железо покорно гнулось, принимая нужные формы. Перун, увлеченный, задержался допоздна, желая воспользоваться приливом сил.

Усталый, но довольный, с чувством праведно исполненного долга, он направился к избе Мокруши. На душе светло и спокойно рождалось то редкое чувство дома, которого он был лишен много лет.

— Ну, Мокрушенька, принимай странника! — весело возвестил он, переступая порог двора. — Голоден я ныне, как Тори Собачья Лапа, готов сожрать и твое варево, и горшок, и тебя за компанию!

Обычно Тори, именем которого он пошутил, в это время уже дремал на своем месте у завалинки, лишь изредка повиливая хвостом. Но сейчас Тори не спал. Он метался по двору, странно поскуливая, то подбегая к воротам, то возвращаясь назад, будто не в силах решиться на что-то. Его спина была напряжена, уши прижаты.

Это насторожило Перуна. Внезапная тишина, нарушаемая лишь беспокойным повизгиванием пса, показалась ему зловещей. Дверь избы распахнулась, и на пороге возникла Мокруша. Лицо ее было бледным, глаза расширены от страха. Она не улыбнулась ему, не сделала обычного ласкового упрека за позднее возвращение.

— Судислава нет! — выпалила она, без предисловий, и голос ее дрожал. — Как погнал с утра овец на луг, так и пропал! Ни слуху, ни духу! Уже и вечерняя зоря на небе, а его все нет!

Сердце Перуна сжалось. Судислав, хоть и не воин, был парнем ответственным, легкомысленно в лесу не пропадал.

— Не тревожься, Мокрушенька, — попытался он успокоить ее, но сам почувствовал, как по спине пробежал холодок, а на душе заскребли кошки. — Наверное, отара забрела подальше, ищет. Мы с Тори его вмиг сыщем.

Он резко развернулся, зашагал в избу. Схватил с гвоздя свой топор — тот самый, выкованный здесь. Рукоять уже легла в руку как влитая. Заткнул за пояс. Медлить было нельзя. Сумерки сгущались быстро, и безлунная ночь кромешную тьму.

— Идем, Тори! — скомандовал он псу.

Пес рванулся к воротам, но вдруг остановился, оглянулся на хозяина и снова заскулил, будто прося о чем-то. Перуна понял.

— Ты прав, Тори! — голос его стал твердым, командирским, каким он был в прежней жизни, отдавая приказы дружине. Пес замер. — Сдается мне, дело нечисто. Судислав не барышня, просто так пропадать не станет. Найди Бьярки и Фроди! Встречаемся на лугу у реки. Если парня там не найдем, будем организовывать поиски всерьез.

Тори, поняв каждое слово, вильнул хвостом и стремглав рванул прочь, исчезнув в сгущающихся сумерках.

Перун, не теряя ни секунды, зашагал по знакомой тропе, что вела к речному лугу. Он двигался легко, несмотря на усталость, его шаг был мягок и бесшумен — шаг охотника и воина. Глаза, привыкшие к темноте германских лесов, впитывали скудный свет угасающего неба, выхватывая из мрака знакомые ориентиры: кривую березу, валун, похожий на спящего медведя, старую волчью яму.

Вот и луг. Поле перед ним было пустынно и тихо. Слишком тихо. Не слышно блеяния овец, не было видно силуэта пастуха. Лишь темная лента реки тускло блестела внизу, да ветер шелестел сухим тростником. Сердце Перуна упало. Никого. Холодная пустота.

Но нет… Там, на краю поля, у кромки леса, что-то зашевелилось. Тени отделились от стволов вековых сосен. Сначала одна, потом другая, третья. Их было много. И в полумраке засветились тусклые, зеленоватые огоньки. Холодные, голодные, лишенные всякой мысли, кроме одной — убивать.

Волки.

Стая. Большая и организованная. Они вышли на открытое место без страха, молча, окружая его. Перун почувствовал знакомый привкус азарта на языке — горький и сладкий одновременно. Привкус близкой смерти и ярости.
Он медленно, не делая резких движений, вынул топор из-за пояса. Рукоять плотно легла в ладонь. Отступил на несколько шагов, чувствуя за спиной мощный ствол старого дуба. Спиной к дереву. Лицом к врагу. Так он стоял несчетное количество раз.

Первый волк, серый великан с поседевшей мордой, сделал выпад. Не прыжок, а быстрый, разведывательный бросок. Перун даже не взмахнул топором, лишь выставил его вперед, и зверь отскочил. Это была лишь проба. Следующий прыжок был настоящим. С рычанием, отпружинив мощными лапами, другой волк взмыл в воздух, целясь ему в горло.
Топор Перуна свистнул, описывая короткую смертельную дугу. Удар пришелся точно между глаз, раздался тошнотворный хруст ломающегося черепа. Вой оборвался, превратившись в предсмертный хрип. Но прежде чем Перун успел выдернуть клинок, второй зверь вцепился ему в ногу, пытаясь острыми, как бритва, клыками порвать сухожилия. Боль, острая и жгучая, пронзила тело. Перун рухнул на колено и с коротким выдохом ударил снизу, в основание волчьей шеи. Топор вошел глубоко, и хватка ослабла.

Но их было слишком много. Они набрасывались сразу, с разных сторон, пользуясь его временной уязвимостью. Клыки сверкали в темноте, рвали его одежду, впивались в плечо, в предплечье. Перун чувствовал на себе их горячее, зловонное дыхание. Он отбивался, как от самой тьмы. Топор уже не пел победную песню — он стонал, вонзаясь в плоть, хрипел, рубя кости. Каждый удар отнимал силы. Кровь заливала глаза, смешиваясь с потом. Он чувствовал, что следующая атака будет последней. Еще один прыжок — и он падет.

И в этот миг небо взорвалось.

Грянул гром такой нечеловеческой силы, что задрожала земля под ногами. Следом ударила молния, ослепительно-белая, расколовшая небо. Она ударила в вершину сосны на опушке, и дерево вспыхнуло, как гигантский факел, осветив поле боя мертвенным, колеблющимся светом. Перун увидел: волки замерли, ошеломленные, их спины дымились от близкого разряда. Следующая молния, еще ближе, ударила в землю посреди стаи. Один из волков, задетый огненным хлыстом, взвыл и бросился прочь, его пасть дымилась, а шерсть тлела.

Гроза, ярая и внезапная, как гнев бога, пришла ему на помощь. В душе что-то отозвалось на этот разгул стихии. Он поднял окровавленное лицо к небу и крикнул, как кричал в бою, призывая своих старых богов, но имя, сорвавшееся с его губ, было другим:

— Перун!

И топор в его руке с новой силой вонзился в горло очередной твари. Еще удар. Еще. Молнии падали вокруг, как молоты разгневанного титана, освещая на мгновение оскаленные пасти, сверкающие глаза, брызги крови на траве. Казалось, сама природа встала на его сторону.

Но их было слишком много. Силы покидали Перуна. Нога подкосилась. Топор, выскользнув из ослабевших, залитых кровью пальцев, с глухим стуком упал на землю. Он осел у подножия дуба, чувствуя, как холодный ствол давит на спину. Волки, оправившись от первого испуга, снова сомкнули кольцо. Их рык уже не был слышен в оглушительном грохоте грома. Он увидел, как к нему летит разинутая пасть, полная желтых клыков, пахнущая смертью.

«Ну что ж, — промелькнула усталая, почти равнодушная мысль. — Хоть одного, последнего… Кому еще успею башку оторвать?»

И вдруг — новый звук. Не громовой раскат, а низкий, яростный, полный дикой мощи рев. Из чащобы, сбоку, вырвалась огромная, черная тень. Медведь-Бьярки. Его лапа с когтями - кинжалами, сбила с ног волка, летевшего на Перуна, и отшвырнула в сторону, как щепку.

За медведем, ломая подлесок, выскочил на поляну исполинский лось. Рога Фроди, огромные и ветвистые, подняли на себя двух волков и швырнули их прочь с силой, которой не мог бы сравниться ни один копейщик. А рядом, с яростным оскалом, на вожака стаи набросился… Тори. Он вцепился в горло серого гиганта, и повис на нем, не разжимая челюстей.

Уголек надежды, тлевший в груди Перуна, теперь разгорелся в яростное пламя. На губах его появилась знакомая ухмылка воина, видящего подмогу.
— А вот и родственнички подоспели! — хрипло выкрикнул он, и его рука с новой силой сжала рукоять топора.

Волки пришли в смятение. Их стая дрогнула. Медведь, казалось, обрел новую цель в жизни — разорвать на куски каждого серого разбойника. Лось, могучий и неуклюжий, ломал хребты и ребра мощными ударами копыт. Тори довершал кровавый пир.
Перун, собрав последние силы, поднялся и ударил в спину последнего волка, пытавшегося утащить его топор.

Стая обратилась в бегство. Их жалобный, побежденный вой потонул в непрекращающемся грохоте грома.

Перун устало рухнул на колени. Он тяжело дышал, все его тело ныло от боли и усталости. Дождь хлестал ему в лицо, смешиваясь с кровью и смывая ее потоком.
Битва была выиграна.

Гроза так же внезапно стихла, как и началась. Над рекой повисла легкая дымка, сквозь рваные тучи равнодушно смотрели звезды.

На опушке леса, у кромки света и тени, стояли трое. Огромный бурый медведь - Бьярки, исполинский лесной лось - Фроди и пес Тори Собачья Лапа. Они стояли неподвижно, смотря на него. Снова боги собрали их вместе. Значит бои впереди.

Перун огляделся. На опустевшем, изрытом копытами и лапами поле, среди тел мертвых волков он был жив. Он был спасен. Но ни мальчика, ни овец тут не было. Лишь тихий шепот дождя да холодный ветер с реки. И тревога, холодная и тяжелая, снова сжала его сердце. Битва была выиграна, но война, похоже, только начиналась.

Нить Судьбы и Каменный Гроб.

Ночь, последовавшая за уходом Перуна, была для Мокруши долгой и мучительной. Она не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху за стенами избы, к каждому порыву ветра, надеясь различить в нем шаги или лай пса. Очаг потух, и холодное предутреннее беспокойство заползало в душу, леденило кровь. Где он? Где ее мальчик? В ушах стоял грохот страшной ночной грозы. Ей чудилось, что это не стихии бушуют, а сражается он, ее могучий постоялец, а она не может ничем помочь.

Первые лучи утренней зари, бледные и обманчивые, только начали окрашивать слюдяное окошко, когда скрипнула калитка. Сердце Мокруши екнуло, она рванулась к двери, уже готовясь увидеть израненного, но живого Перуна с Судиславом на плече.

Но на пороге стоял не он.

В проеме, заслоняя собой бледное небо, высилась знакомая фигура, не сулившая хорошего. Велеслав. Отец ее покойного мужа. Его длинная, спутанная борода, похожая на мох, тронулась сединой, а в глазах, глубоко посаженных под нависшими бровями, плясали злые огоньки — отсветы колдовских чар и старческой алчности. Он опирался на резной посох с набалдашником в виде головы волка — тотемного зверя Велеса.

— Чего не спишь, сноха? — просипел он, и его голос звучал как скрип сухого дерева. — Аль постояльца поджидаешь? Того, что зовется Перуном, чтоб его леший в болото уволок.

Мокруша отшатнулась, инстинктивно прижимая к груди руки.

— Велеслав… Что тебе нужно в такой час?

— Чаc? — старик усмехнулся, переступая порог без спроса. — Самый что ни на есть подходящий час. Час, когда темные силы властвуют, а светлые дремлют. Час для правых дел.

Он окинул взглядом чистую, уютную горницу, и этот взгляд был полон презрения ко всему этому женскому уюту, к прялке в углу, к горшкам с целебными травами.

— Дело простое. Отдай отару. Отара - не вдовье дело. Овцы — души предков, они под крылом Велеса ходят. А я — голос Велеса в этом роду. И в дом ко мне перебирайся. Место вдовы — у очага свекра. Я и сам еще не одряхлел, — он сделал неожиданно резкое движение и грубо ухватил ее за ляжку, — силы во мне, сноха, поболе, чем в том заезжем бродяге, что ты к себе приняла. Он сегодня здесь, а завтра след простынет. А я — родня.

Мокруша, сгорая от стыда и гнева, оттолкнула его сухую, костлявую руку.

— Убирай свою длань, старик! Стыд ты свой растерял по дорогам да по кабакам! У меня сын есть, Судислав, наследник отца своего. Все мужино имущество останется при нем, когда возмужает. Мне твой очаг и твои лапы не нужны!

Лицо Велеслава исказилось злобой. Он с силой ткнул посохом в глиняный пол у очага.

— Сын? Мальчишка, который по полю за овечками бегает? Он не мужчина! А ты — тень мужа! Тени не держат стадо! Стадо — духи предков, оно принадлежит Велесу! А я — Велеслав! Я его голос! И по праву крови оно — мое!

Мокруша выпрямилась. Гнев придал ей силы. Она схватила веретено — простое, выточенное из березы, но в ее руке оно вдруг обрело вес и значимость жезла.

— Сын Велемысла еще жив! — голос ее зазвучал низко и сильно, почти как колокол. — И пока он дышит, Велес не заберет то, что сам дал! Я — Мокруша! Я молюсь Великой Матери, и она сплела нити так, что стадо останется с сыном! А ты забыл, старик, — прошептала она, и в шепоте этом слышалась сталь, — что сам Велес — сын Мокоши? Ты молишься ее сыну, и пытаешься попирать ее силу!

Велеслав замер. На мгновение в его глазах мелькнула неуверенность, древний суеверный страх перед прядящей судьбы богиней. Но тут же его злоба взяла верх.
— Брешешь, ведьма! Заговоры свои тут раскидываешь! Да и жив ли твой Судислав — одному Велесу ведомо! Может, волки уже косточки его обглодали!

И в этот момент Мокрушу осенило. Слишком уж вовремя он появился. Слишком уж уверен в пропаже.

— Откуда ты знаешь, что Судислав не вернулся? — в ее голосе послышался ледяной ужас. — Это ты! Это ты его украл! Верни моего сына, старческий выкидыш! Верни! Думаешь, за вдову некому заступиться? Вернется Перун… он тебе покажет, где раки зимуют!

Имя воина, произнесенное с такой верой и яростью, стало последней каплей. Лицо Велеслава исказилось гримасой бешенства. Он резко занес свой посох и с силой обрушил его на голову женщины. Мокруша беззвучно ахнула и рухнула на пол, как подкошенный колос. Сознание поглотила тьма.

Велеслав, тяжело дыша, постоял над ней. Потом, проворно для своих лет, взвалил ее бесчувственное тело на плечо, вышел во двор и бросил в телегу, прикрыв дерюгой. Взял вожжи, и тронул лошадь в сторону темного, молчаливого леса.
________________________________________
Тем временем на лесной поляне, где ночью гремела гроза и лилась кровь, царило сосредоточенное спокойствие. Четверо друзей — трое в человеческом облике и один в обличье пса — совещались. Воздух еще пахнет озоном и свежей кровью.

— Следы ведут вдоль ручья, — сказал Бьярки, самый старший и молчаливый из братьев. Его лицо, обветренное и жесткое, как дубовая кора, было непроницаемо. — Отару гнали намеренно. Аккуратно, не пугая.

— И слишком уж аккуратно, — добавил Фроди, чья богатырская стать выдавала в нем лося даже в человечьем виде. — Как на показ. Приманка.

Перун, обмывшись в ледяной воде ручья, мрачно кивнул.

— Мысль верная. Не всем нравятся новшества. Не все рады тому, что пашня теснит лес. Это ловушка. На меня. На нас.

Тори, в облике пса, ткнулся носом ему в руку и коротко взвизгнул, подтверждая догадку.

— Ладно, — поднялся Перун, с силой стряхнув воду. — Раз так, играем по их правилам. Но на своих условиях. Тори, веди.

Братья молча кивнули. Не было нужды в лишних словах. Они были охотниками и воинами, понимали друг друга с полуслова.

Двигаясь по следу, который с легкостью брал Тори, они вскоре вышли к небольшой пещере у подножия известковой скалы. Картина, открывшаяся им, была столь же очевидной, сколь и зловещей: вся отара, целая и невредимая, мирно паслась на заросшей травой поляне перед входом. Ни пастуха, ни стражей видно не было.

— Слишком просто, — пробурчал Перун, сжимая рукоять топора. — Тори, будь начеку. Фроди и Бьярки, остаетесь снаружи.

Пес издал глухое рычание. Они вошли во мрак пещеры.

Через несколько десятков шагов туннель расширился в небольшую камеру. И в свете слабого луча, пробивавшегося из расщелины в своде, они увидели пленников. Судислав и… Мокруша. Они лежали на холодном камне, связанные по рукам и ногам, с кляпами во рту. Глаза мальчика были широко раскрыты от ужаса, глаза женщины — закрыты, лицо мертвенно-бледно, с запекшейся кровью на виске.
Перун, забыв про осторожность, бросился к ним, выхватив нож, чтобы перерезать веревки. В тот же миг позади них с оглушительным грохотом рухнула часть свода. Глыбы известняка и земли с ревом обрушились, заваливая выход сплошной, казалось бы, непроходимой стеной.

Пыль стояла столбом. В полной темноте, прорезаемой лишь слабым лучом из расщелины сверху, раздался старческий, хриплый смех. Он отражался от стен, превращаясь в демонический хор.

— Ха-ха-ха! Вот ты и попался, чужак! В капкан, который сам и обошел!

Перун вскочил на ноги, прикрывая телом Мокрушу и мальчика.

— Велеслав! — прогремел его голос. — Вылезай, трус! Покажись лицом!

— Зачем? — эхо донесло до них голос. — Чтобы ты меня своим топором? Нет уж. Любоваться на тебя отсюда, снаружи, куда приятнее. Я, Велеслав, свекор этой глупой бабы! Она как раз под стать тебе, дарю ее! И пацана в придачу! Теперь будете вместе. До конца дней. А дней этих у вас осталось — с гулькин нос.

Перун молча, с яростью, принялся разгребать завал. Камни поддавались с трудом, осыпаясь и намертво заклиниваясь. Судислав, освобожденный от пут, присоединился к нему, отбрасывая мелкие осколки.

— Никто вас тут не найдет! — продолжал голос. — Это склеп! Велесов склеп для недостойных! И знай, Мокруша, — он обратился к женщине, которая тихо стонала, приходя в себя, — это я сделал тебя вдовой! Я убил собственного сына, твоего Велемысла! Ты сделала его отступником! Он перестал чтить лес, перестал приносить жертвы Велесу, пошел на поводу у тебя и твоей проклятой богини с ее прялкой! Ты сплела ему смерть своими руками! А теперь прялки нет! И Мокошь тебя не услышит! Подыхайте тут в каменном мешке!

Голос затих, и лишь эхо долго еще разносило его последние слова. Мокруша медленно села, прижимая руку к ране на голове. Глаза ее были полны не болью, а холодной, бездонной скорбью. Но скорбь быстро сменилась концентрацией.

Снаружи доносились приглушенные удары и скрежет — это Бьярки и Фроди пытались разобрать завал с другой стороны. Но прогресс был ничтожным. Прошло несколько часов. Силы начали покидать даже Перуна. Воздуха становилось меньше.

Мокруша подняла голову. Ее взгляд упал на кожаный пояс Перуна, украшенный металлическими накладками.

— Перун, — сказала она тихо, но внятно. — Дай мне свой пояс.

Он уставился на нее, не понимая.

— Мокруша, тебе надо беречь силы…

— Дай мне пояс! — в ее голосе прозвучала та самая сила, что заставила когда-то усомниться самого Велеслава.

Он молча снял и подал ей тяжелый пояс. Мокруша принялась неторопливо, с невероятной для ее состояния ловкостью, расплетать кожаные ремни, свивая их в прочный, упругий шнурок. При этом напевала себе под нос, старую, забытую песню-заговор. Потом вырвала из своей головы прядь волос и вплела ее в шнур. Потом нашла на одежде Судислава клочок овечьей шерсти — и тоже вплела.

— Мокошь-матушка, — заговорила она, голос ее зазвучал как ветер в тростнике, — всесущая, всерожающая! Ты, что прядешь нити судеб, опускаешь их на землю, из которых растут травы, деревья и дети! Услышь меня, заточенную в каменное чрево! Дай силу этой нити — нити из пояса воина, волос матери и шерсти животного! Пусть она найдет путь к земле-кормилице!

И в ее руках простой шнурок начал… светиться. Тусклым, ровным, живым светом, словно светлячок, опутанный паутиной. Она привязала один конец к самому большому камню, преграждавшему путь, и бросила другой конец в узкую щель между глыбами.
И нить поползла.

Она извивалась, как змея, находя малейшие лазейки, просачиваясь сквозь груду камней. Свет ее пульсировал, она казалась живой. Бьярки и Фроди, с изумлением наблюдавшие за этим явлением снаружи, торопливо расчищали путь перед ней, следуя за мерцающим проводником.

Наконец, тонкий кончик светящейся нити выбрался наружу и коснулся влажной, плодородной почвы у входа в пещеру.

И произошло чудо. Нить не просто легла на землю. Она пустила корни. Тонкие, белые, почти невидимые корешки впились в грунт, жадно вбирая влагу и силу земли. Нить начала утолщаться. Из тонкого шнурка она превращалась в жилистую лозу, потом в мощный корень, потом в ствол молодого, но невероятно сильного дерева. Дерево росло не вверх, а в сторону завала, оплетая камни, проникая в трещины.

Кожа, волосы и шерсть стали плотью могучего растения. Раздался треск. Камни зашевелились. Мощный ствол, наполненный силой Матери-Земли, сдвинул с места огромную глыбу, заклинившую проход. За ней поползли другие. Каменная пробка медленно, с скрежетом, расступалась.

— Как нить на прялке разделяется на волокна, так и вы, камни, расступитесь перед силой земли! — прокричала Мокруша, и это было уже не просьбой, а приказом.
Когда проход стал достаточно широк, Перун первым вытащил на руках Судислава, потом помог выбраться Мокруше. Они стояли на свежем воздухе, вдыхая его полной грудью, а позади них, в проеме, зияла расщелина, оплетенная странным, светящимся растением, которое медленно угасало, превращаясь обратно в обычный кожаный пояс, лежащий на камнях.

Перун обернулся к Мокруше. В его глазах, привыкших к битвам и чудесам, светилось нечто новое — глубочайшее почтение.

— Ты спасла нас, Мокруша. Одна. Своей силой.

Она покачала головой, опираясь на его руку. Лицо ее было бледным, но спокойным.

— Нет, Перун. Изначальный завал был слишком мощен. Его расчистили ваши руки — твои и твоих родичей. Моя нить лишь указала путь и дала последний толчок. Это была победа всех нас. Сила воина, сила зверя и сила матери. А теперь, — ее голос стал твердым, — Время вершить суд.

Жернова Прогресса и Стальные Клинки.

Стояла золотая осень. Воздух был прозрачен и свеж, а от реки, могучего Днепра, веяло влажной прохладой. Листва на деревьях пылала багрянцем и золотом, словно сами древесные духи надели свои лучшие наряды перед долгой зимней спячкой. Урожай был убран, амбары ломились от зерна, и в селе царило редкое для этих суровых краев чувство сытого довольства.

Именно в такое утро к Перуну, наблюдавшему с высокого речного обрыва за игрой порогов, подошел Кудряш, сельский старшина. Его лицо, испещренное морщинами, как вспаханная нива, было озабоченным, но в глазах светился интерес.

— Здравы будь, Перун, — начал он, почесывая свою густую, в проседь бороду. — Дай совет, коли не в тягость. Ты в землях дальних бывал, много диковинного повидал. Слыхали мы, будто на западе, у германцев или еще кого, есть мельницы хитрые. Не на конской тяге и не на бабьих руках, а силой самой воды зерно мелют. Правда ли это? Река наша, Велес-батюшка, силен, пороги шумят, силу свою попусту растрачивает. А зерна ныне… зерна собрали столько, что все наши бабы до самой весны на жерновах мозоли до кости сотрут. Высохнут, как щепки. Вы со Сварославом такого инструменту наковали, что пашни умножились и урожаи возросли. А теперь, гляди, и с помолом беда.

Перун обернулся. Усмешка тронула его губы, скрытые бородой. В глазах, цвета зимнего неба, мелькнула тень воспоминаний.

— Видал, Кудряш. Видал такие мельницы на Рейне и на Роне, в землях бургундов. Диковинное зрелище: колесо огромное, водой крутится, а жернова сами собой вертятся, без единой руки человеческой. Но я… я воин, а не мельник. Подскажу, что сам видел, да только вместе соображать нужно будет, с твоими плотниками да со Сварославом. Одному мне не снести.

— Оно и понятно, дело новое, — кивнул Кудряш. — Никто не упрекнет, коли с первого раза не заладится. Говори свои мысли, а уж руки у нас найдутся.

Они спустились к воде, к тому месту, где бурлящий поток, огибая порог, образовывал спокойную и глубокую заводь. Перун взял палку и начал чертить на влажном песке.

— Вот река. Здесь нужно построить запруду, плотину, чтобы воду направить не вширь, а в узкий проток. А в протоке поставить колесо — большое, с лопастями по кругу. Вода будет бить в лопасти, колесо — вращаться. А от колеса через ось движение на жернова передаваться будет.

Кудряш внимательно вглядывался в рисунок, кивая.

— Колесо… дерево мы найдем, дубов крепких полно в заповедной роще. Сколотить — тоже дело знакомое. А вот ось… — он нахмурился. — Ось-то, чтобы выдержала напор воды да вес жерновов каменных… Тут одно дерево, пусть и дубовое, не справится. Переломится, как щепка.

Перун задумался на мгновение, потом лицо его озарилось.

— Сделаем ось из цельного дубового бревна, отборного, без сучка. А Сварослав выкует железные полосы, и мы ту ось ими окрепим, обожмем, как обручами бочку. Будет крепко, будто из чистого железа, да только легче и дешевле.

Так и порешили. Вскоре все село было вовлечено в новую стройку. Мужики валили дубы и возводили плотину из камня и бревен, перекрыв часть русла. Женщины носили глину и воду. Сварослав в своей кузнице, раскалив докрасна железо, ковал широкие полосы и тяжелые кольца. Перун руководил, чертя планы на песке и показывая, как должны крепиться лопасти.

Когда огромное колесо было установлено на свою железо-дубовую ось, все село собралось на берегу на торжественный запуск. Колесо, подпертое клиньями, стояло неподвижно. По команде Кудряша клинья выбили. Вода хлынула на лопасти. Колесо дрогнуло, с скрипом провернулось на пол-оборота и замерло. Жернова не двинулись с места.

Народ зашумел, разочарованно загалдел. Но Перун не смутился. Он подошел, осмотрел место, где ось входила в механизм, и покачал головой.

— Слишком резко сила передается. Рывком. В Бургундии видел я: между колесом и жерновами ставят еще одни колеса, зубчатые, с зацепами. Малое — на оси водяного колеса, большое — на оси жернова. Они сцепляются, и сила воды передается плавнее, без удара.

Кудряш, воодушевленный новой идеей, тут же созвал лучших плотников. Из твердой, как кость, березы вырезали зубчатые шестерни. В местах их соединения, дабы дерево не истиралось, Сварослав вбил железные штыри.

При втором запуске колесо закрутилось ровно и мощно. Шестерни зацепились друг за друга, и верхний жернов, тяжеленный каменный круг, плавно пришел в движение. Вскоре из-под него тонкой струйкой полилась первая белая мука.

Ликованию не было предела. Кудряш подошел к самой плотине и, достав из-за пазухи глиняную чару, окропил воду густым травяным отваром.

— Да благословит тебя, Велес-батюшка, повелитель водных путей и всякого богатства подземного! — возгласил он. — Прими нашу работу! Теперь и тебе дело у нас нашлось, не только в лесу да в скоте. Пусть сила твоей реки станет силой нашего труда! А уж за подношением дело не станет!

И первые горсти душистой, еще теплой муки были торжественно принесены в жертву хозяину речных глубин.

Мокруша, хоть и радовалась общему достатку, не могла отогнать от сердца черную тень. Однажды вечером, когда Перун возвращался с мельницы, она встретила его на пороге с лицом, полным тревоги.

— Перунушка, — тихо сказала она, — сердце мое не на месте. Велеслав с сынами своими бежал, бросил все, но он не забудет обиды. Он зол, как раненый вепрь, и коварен, как лесная кикимора. Он будет мстить. Уж ты будь осмотрительным. Тебе и встретить его нечем, коли он с оружием придет, да еще и со спины. А он придет именно так, уж будь уверен.

Перун внимательно выслушал ее, его лицо стало суровым.

— Твои слова, Мокрушенька, не на ветер падают. — Он помолчал, глядя на пылающие угли в очаге. В его глазах вспыхнул знакомый огонь. Огонь не мирного кузнеца, а конунга-воина. — А почему бы нам… не начать делать оружие? Сталь наша добра, кузница налажена. Заказов на сохи да косы поубавилось, урожай убран. Зима на носу, мужики на охоту пойдут. И не только на зверя лесного, — добавил он многозначительно.

И в кузнице Сварослава с новой, невиданной доселе силой закипела работа. Зазвенели молоты по-новому, уже не мирно, а грозно. Сперва делали наконечники для копий и стрел — добротные, острые, не гнущиеся о кость. Потом дело дошло и до мечей. Не для охоты, а для защиты рода и племени. Длинные, прямые клинки без излишеств, но с убийственной заточкой и гибкостью, какой не могли похвастать даже привозные франкские стали.

Слава о новом железе и раньше гуляла по округе.

А тут не прошло и месяца, как к селу причалил купеческий караван.

Солнце, клонясь к закату, заливало воды Днепра золотом и багрянцем, когда три ладьи под византийскими парусами замедлили ход у первого порога. Купец Аполлоний, грек с седой, окладистой бородой и умными, пронзительными глазами, с тревогой смотрел на бурлящую воду.

— Эй, Радул! — крикнул он своему компаньону, коренастому хазарину. — Припоминаешь это гиблое место? Год назад мы тут по пояс в воде бродили, еле мужиков на волок наняли, да и те едва ноги волочили, хворые да тощие.

— Как не помнить, — буркнул Радул, протирая запотевший от речной влаги крис. — Добрая треть прибыли на этих порогах и оседала. Гляди-ка, — он вдруг указал пальцем на берег, — а вон оно что. Село-то не узнать.

Действительно, на берегу, где раньше ютились покосившиеся избенки, теперь стояли крепкие, новые срубы. Дым из труб валил густой, сытый. А у самой воды возвышалось диковинное сооружение — водяная мельница, чье колесо, окованное железом, лениво и величаво вращалось, а из-под его широкого навеса доносился ровный, утробный гул жерновов и плыл несшийся далеко по реке сладкий запах свежей муки.

К берегу уже спешил Кудряш с несколькими мужиками. Руки его были в мозолях, но осанка — гордая.

— Здравствуйте, гости дорогие! С порогами помочь потребно? Ныне это у нас дело налаженное!

Аполлоний с изумлением оглядел приготовления. Мужики раскатывали по берегу не просто бревна-катки, а добротные деревянные полозья, обитые железом. Блоки и лебедки тоже сверкали новым металлом.

— Да у вас тут целая дружина анженеров! — воскликнул пораженный грек. — И инструмент… Откуда такое железо?

— Железо наше, местное, — с достоинством ответил Кудряш. — С тех пор как Сварослав с Перуном новую печь сложили да руду по-новому плавить научились. Видите? Катки с железными полозьями — ладьи по ним, как по маслу скользят.
Так и вышло. Волок прошел на удивление быстро и гладко. Ладьи на катках, смазанных дегтем и жиром, двигались плавно, без скрипа и рывков. Женщины подносили кувшины с водой, дети сновали под ногами, и вся работа спорилась, как один хорошо смазанный механизм.

Когда последняя ладья была благополучно спущена на воду ниже порогов, Аполлоний, вытирая лоб, не удержался от вопроса:

— Год назад здесь и телег-то с железными ободами не было. Как вам удалось так преуспеть?

— Мельница помогла, — просто ответил Кудряш. — А мельница — спасибо Перуну. Ну, и Велес-батюшка не остался в стороне — реку свою на пользу людям пустил.

Не в силах сдержать любопытства, купцы направились к кузнице, откуда доносился мерный, звонкий стук молота. Сварослав стоял у наковальни. В его руках, покрытых старыми и новыми шрамами, молот плясал, как живой, обрушиваясь на полосу раскаленного металла.

— Взгляните, гости дорогие, — сказал кузнец, отложив молот и доставая из кованого сундука длинный, прямой меч. — Наша новейшая работа.

Аполлоний взял клинок и замер. Оружие было лишено изысканных узоров и украшений, но его совершенство было в ином. Лезвие было идеально ровным, отполированным до зеркального блеска. Грек провел пальцем по стали — никаких шероховатостей, никаких следов неровной ковки.

— Но… это же дамасская сталь? — прошептал он, не веря своим глазам. — Вязь, узор… Где же он?

— Не дамасская, — усмехнулся Сварослав. — Наша, здешняя. Железо из наших болот, да уголь из нашего леса, да сноровка. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Не красно, зато надежно.

Радуль, взяв другой клинок, проверяя гибкость, с силой изогнул его. Сталь пружинила, готовая тут же выпрямиться без малейшей деформации. Хазарин присвистнул:

— У нас в Итиле за такой клинок отдали бы породистого скакуна с седлом серебряным! Как вы такое делаете?

— Так же, как и мельницу, — ответил кузнец. — Слушаем, что умные люди с запада да юга рассказывают, да свое добавляем. Велес, он богатство в воде да в земле хранит, а Сварог — в огне да в руде. Мы их только соединяем.

Купцы задержались на три дня. Аполлоний купил четыре меча, Радул — шесть, да еще два десятка наконечников для стрел. Вечером, распивая густую медовуху, грек задумчиво произнес:

— Знаете, я всю жизнь плаваю по этому пути, из Царьграда в варяги и обратно. Но впервые вижу, чтобы село так изменилось за один год. Мельница, железо, такое… Это не просто удача, друзья мои.

— Не удача, — улыбнулся Кудряш. — А то, что боги богатство дарят тем, кто умеет руки приложить да голову включить. Мы теперь не только землю пашем — и воду в реках заставляем работать, и железо гнем, как глину.

Провожая взглядом удаляющиеся ладьи, Перун долго стоял на берегу. Его взгляд был прикован к бурлящим, пенистым порогам.

— А скажи мне, Кудряш, — обратился он к старшине, подошедшему рядом. — Эти пороги… Неужели только волоком их и можно преодолеть? Иначе никак?
Кудряш фыркнул.

— Если жизнь дорога, то только волоком. Чтобы пройти пороги по воде, суда должны быть легкими, как перышко, а вода — высокой, по самую макушку, как в весеннее половодье. Да и реку нужно знать как свои пять пальцев. Каждый камень, каждую стремнину. Это только тот, кто тут родился и вырос, может знать. И то… — он перекрестился, — шанс один из ста, не больше. Если Велес да Сварог вместе благоволить будут. Мы даже не охраняем подходы со стороны реки. Никогда набегов оттуда не было. Только посуху. А вот на дорогах — там наши посты стоят.

— Ну, ну, — только и сказал Перун, а в глазах его зажегся тот самый огонь, что видели когда-то его дружинники на берегах Рейна перед той самой отчаянной атакой.

Ледяная Крепость и Смертоносные Самострелы

Зима в тот год пришла рано и властно. Леса оделись в иней, словно седые старцы.  Днепр выше по течению кое-где схватился синеватым льдом, но у порогов вода клокотала и дымилась.

Мельница Кудряша неустанно трудилась, вращая могучими лопастями.  Однако ж перед колесом установили деревянные щиты, чтобы ледяные заторы не повредили конструкцию. На ночь Кудряш оставлял небольшой проток через плотину, чтобы течение не застаивалось. А в сильный мороз прогревал ключевые узлы конструкции горячими углями.

В селе, утопающем в сугробах, стояло обычное для этого времени года спокойствие. Урожай был убран, амбары полны. А люди, сытые и довольные, занимались зимним хлопотами и свадьбами.

Но одна душа не знала покоя.

Перун, стоя на пороге кузницы, смотрел на мирно дымящие трубы над избами, а сердце его сжималось от тревоги. Он видел не мирную картину, а надвигающуюся угрозу. Он знал — Велеслав не простит. Старый колдун, изгнанный своими же односельчанами, ушел к гепидам — воинственному народу, всегда алчному до чужого добра. Он бежал с пятью сыновьями, бросив нажитое, но прихватив с собой ядовитую злобу и знание всех тайных троп и речных проходов.

«Он знает, — думал Перун, глядя на бурлящую реку. — Знает, что село теперь богато. Знает про полные амбары, про новую кузницу, про мельницу. И он приведет врага. Не посуху, где стоят наши посты, а по реке, через пороги, по известным ему проходам».

Он поделился своими опасениями с Кудряшом. Старшина, распаренный после бани и довольный сытным ужином, слушал его рассеянно, отхлебывая горячий сбитень.
-  Ох, Перун, ты человек хоть и уважаемый, но пришлый, а потому многого не знаешь. Я же тут родился, и отец мой, и дед. Никогда, слышишь, никогда на нас не нападали со стороны порогов. Слишком это рискованно. Сейчас народ отдыхает, празднует, свадьбы играет. А ты хочешь заставить их на морозе укрепления строить, топорами махать? Не поймут нас. Ох, не поймут.

-  А что обычно делают при набеге? — спросил Перун, сдерживая нетерпение.
-  Спасаются как могут… Бегут, кто куда может, в лес, припасы с собой тащат. Гепиды, конечно, кого-то схватят, что-то в избах заберут. Да что там взять-то? А теперь… — Кудряш махнул рукой. — Ладно, брось. Давай перенесем разговор на лето. Вот засеем поля, соберем сход, тогда и порешаем. Сейчас народ и на разговор-то не соберешь.

Перун понял, что большего не добиться. Глухая стена традиций и самоуспокоенности была крепче каменной кладки. Что ж. Если нельзя укрепить все село, он укрепит хоть что-то. Обустроит островок безопасности. Кузницу.
Кузнечный двор стоял на пригорке, на отшибе. Место было стратегически верное — открытое пространство вокруг простреливалось, подъем был крутой. И запас оружия был весь здесь.

Сварослав, узнав о затее, воспринял ее без восторга.
-  Опять строить? — заныл он. — Летом не наработались? Меня на каждой свадьбе ждут, я человек уважаемый! А ты на морозе заставляешь частокол рубить!
Но Перун был непреклонен. Его взгляд стал твердым, как хорошая сталь.
-  Строй со мной. Или я рядом новую кузницу поставлю и укреплю ее. А ты тогда один думай, как сохи ковать без моей помощи.

Угроза подействовала. Сварослав, ворча и бормоча, взялся за топор. За месяц на холме вырос частокол из остроконечных, вкопанных вплотную бревен. Перун на этом не остановился. Он приказал обливать склоны холма водой. Вода замерзала, превращая подступы в сплошной каток. Оставили одну узкую, извилистую тропу, которую тоже поливали, но потом посыпали песком, чтобы самим не скользить.
Затем взялись и за сам частокол. Ведрами ледяной воды окатывали бревна, пока те не покрылись толстой, стекловидной коркой льда. Теперь на него было не только трудно взобраться, но и невозможно поджечь.

Односельчане, проходя мимо, посмеивались.

— Глянь-ка, кузнецы от скуки ледяную крепость себе выстроили! — кричали они. — Для красоты, что ли?

Детвора же сразу оценила новое сооружение. Они забирались на холм и с визгом на санях скатывались с ледяных склонов, превратив оборонительный рубеж в место для игр. Перун лишь усмехался.

Он отдал приказы своим дядьям-оборотням. Тори, в облике пса, был обязан ежедневно обходить окрестности, выискивая чужие следы. Бьярки и Фроди, обратившись в медведя и лося, несли скрытую вахту у порогов, наблюдая за рекой — единственным незащищенным направлением.

Но одной крепости было мало. Нужно было вооружить людей. А как? Местные мужики были охотниками, а не воинами. Тугой боевой лук им был не под силу, мечом рубиться — не обучены. Разве что с рогатиной на медведя ходить умели. Но против организованного отряда гепидов это не сработает.

Мысль не давала ему покоя. Он ломал голову над этим, и в кузнице, и за обедом, и в редкие минуты отдыха. Решение пришло тогда, когда не ждал — при осмотре обычной волчьей ловушки.

Он подумал: охотники ставят самострелы на тропах. Тугой лук крепится к дереву, тетива натягивается заранее, стрела кладется на желоб. Зверь, задев спусковую бечеву, выпускает смерть на себя. «Почему бы не сделать такое оружие ручным? — озарило его. — Чтобы не нужно было натягивать тетиву в бою, а сделать это заранее, используя упор, а потом лишь прицелиться и отпустить зацеп.»

Идея захватила полностью. Он забросил все другие дела и дни напролет проводил в кузнице, чертя на песке схемы, выпиливая из дерева детали, собирая и разбирая прототипы.

Вот появился первый образец. Грубый, но работающий. Перун уперся ногой в стремя и двумя руками, напрягая силы, натянул тетиву, завел ее за железный зуб-зацеп. Потом уложил короткую, толстую стрелу-болт в желоб. Можно было спокойно целиться. Направил конструкцию в сторону колоды у забора и нажал спусковой рычаг. Тетива с глухим ударом рванулась вперед, разгоняя болт, и тот с такой силой вонзился в дерево, что вошел почти до оперения.

— Судислав! — позвал он мальчишку, катавшегося на ледяной горке. — Ходь сюда!

Мальчик подбежал, заинтересованно разглядывая диковинную штуковину.

— Попробуй-ка повторить, — сказал Перун.

Судислав уперся ногой, натужился, но тетива даже не поддалась. Он только поранил себе руки.

— Не выходит! — расстроено сказал он.

Перун понял: нужен механизм натяжения. То, что позволит даже слабому человеку взвести тетиву. Неделю он провел в поисках решения, пока его взгляд не упал на простой железный крюк на поясе. И озарение пришло. Рычаг! Простой и гениальный рычаг!

Вот и готов новый образец. К ложу был приделан длинный рычаг с двойным крюком на конце. Судислав зацепил крюком тетиву, уперся ногой в стремя и, потянув за рычаг, легко, без рывков, взвел тетиву до зацепа. Его глаза загорелись от восторга.
- Получилось? Теперь прицеливайся и стреляй.

Мальчик навел самострел на колоду и нажал на спуск. Болт со свистом вонзился в цель.

- Получилось! — закричал он, прыгая от радости.

Вскоре у ледяной крепости собралась вся деревенская детвора, забросив санки. Перун устроил настоящее соревнование. Он изготовил с десяток самострелов, и мальчишки состязались в меткости и скорости заряжания.

- Скажите своим отцам и матерям, — объявил Перун, — На масленицу устроим состязания. Я подарю самострел тем, кто победит в стрельбе. А для тренировки дам во временное пользование. С таким и на волка ходить не страшно!

Вскоре толкотня у кузницы стала всеобщей. К детям присоединились мужики, потом и некоторые бабы. Шутки, смех, азартные споры — все смешалось у ледяного холма. Перун показывал, как правильно заряжать, целиться, чинить тетиву.

…

Солнце, наступая с юга, ещё не потеснила зиму, но в селе уже пахло весной. На большой поляне у Днепра весело потрескивали костры, а вокруг них кружились люди в праздничных рубахах, расшитых узорами Мокоши. Село праздновало Масленицу.

- Эй, бабы, - крикнул Кудряш, стоя у печи, из которой дымился горячий пар. - Не жалей муки! Сегодня каждый блин — как солнце Мокоши!

- Да мы и не жалеем! Из твоей мельницы мука рекой льётся.

Блины, румяные и тонкие, как лунный свет, складывались в высокие стопки. Женщины подносили их на лубяных подносах, а дети бегали с кувшинами хмельного кваса — хлебного, с добавлением дикого мёда и хмеля. Его пьянящий аромат смешивался с дымом костра. Мед и хмель привозили византийские купцы. Они и сейчас задержались здесь, возвращаясь из северных земель в Царьград.

Посреди поляны возвышалась соломенная баба — Марена, зимняя ведьма. Её тело сплели из прошлогодней соломы, а лицо нарисовали углём на тыкве. Старая жрица в платке цвета земли обходила чучело с кадилом:

- Уходи, Марена, в подземные чертоги Велеса! Пусть Перун разбудит землю своим громом!

С громким «У-у-у!» толпа подожгла бабу. Пламя взметнулось к небу, озаряя лица. Когда солома обратилась в пепел, мужики устроили кулачные бои — стенка на стенку. Бьярки в своей неизменной медвежьей шкуре весело толкнул хазарца в плечо:

— Давай, Радуль! Покажи, как дерутся в степи!

А накатанной дорожкой, проторенной в снегу по южной стороне холма, уже мчались сани. Судислав, сын Мокруши, сидя на них верхом, кричал, охватив мать со спины:

- Еще! Еще!

Мокруша, смеялась и поправляла платок, сползающий с кос:

- Держись крепче! Не волки за нами гонятся, а весна спешит!

Санки, обитые железными полозьями, скользили по льду, оставляя за собой след из искрящегося снега. Внизу, у подножия, Перун ловил детей, подбрасывая в воздух:

- Кто дальше прыгнет, тому леденец.

Но главным событием дня стали состязания в стрельбе из самострелов. На специально отведенном поле стояли три мишени: ближняя — в двадцати шагах, средняя — в сорока, дальняя — в шестидесяти. У самой границы поляны была выложена полоса препятствий: бревна, канавы, чучело волка на веревке.

- Сегодня мы узнаем, чья рука твёрже! — провозгласил Перун, поднимая свой самострел. — Мужчины, женщины, дети — все могут принять участие!

В мужской группе первым выступил Фроди. Он стрелял по летящей мишени — глиняному горшку, который подбрасывали в воздух. Три выстрела, три попадания. Но когда дело дошло до скоростной стрельбы на полосе препятствий, споткнулся о бревно, и не попал в мишень.

Среди женщин Мокруша обошла всех. Спокойно, как пряжу, заряжала самострел, упираясь ногой, но не теряя равновесия на канаве. Её стрелы вонзались точно в середину мишени. Теперь-то она знала как сразить волка-оборотня.

- Мокошь прядет судьбу, — прошептала она, выпуская последнюю стрелу, — а Перун направляет ее руку.

Детские состязания тоже повеселили толпу. Судислав, едва доставая до спускового крючка, выстрелил по горшку. Стрела упала в снег, но мальчик не сдался — перезарядил арбалет и попал в цель. Толпа взревела:

- Судислав! Судислав!

Победители, конечно, получили свои призовые самострелы. Другие… тоже захотели захотели купить себе такие же. Благо, Перун запросил за них невысокую цену — лишь бы оружие было в каждом доме.

Подошел и грек-купец Апполоний.

- Что это за игрушка такая невиданная? – полюбопытствовал он.

- Это не игрушка, — ответил Перун, показывая на избитые мишени — Это оружие для тех, кто не родился с луком в руках.

- Забавно, только гуннский лучник выпустит пять стрел, пока ты заряжаешь его.
- Медленно для конной атаки, — парировал Перун. — Но для стрельбы из укрытия… Ты, Аполлоний, сможешь защитить ладью от нападения, даже если всю жизнь держал в руках только весло. Гуннский лучник учится стрелять с пелёнок, а из самострела любой научится стрелять за день.

- Хорошо, — усмехнулся грек. — Докажи. Обучи моих гребцов к вечеру. Если половина из них попадет в цель с двадцати шагов, я куплю у тебя дюжину таких.
До заката оставалось шесть часов. Перун собрал гребцов у реки. Первым делом показал им, как ногой натягивать тетиву: упор в землю, ремешок на ступне, резкий подъём колена.

- Не нужно прикладывать силу, — объяснял он. — Нужно использовать принцип рычага.
Гребцы, привыкшие работать с вёслами, быстро освоили движение. К обеду половина из них уже заряжала арбалет без посторонней помощи. Перун упростил прицеливание, добавив на ложе насечки:

- Вот здесь — двадцать шагов. Целься в пояс, стрела полетит прямо.
Когда солнце клонилось к закату, гребцы выстроились у реки. Первым стрелял старый моряк Филипп — его руки дрожали от волнения. Выстрел. Стрела упала в десяти шагах от цели.

— Ещё! — крикнул Перун.

Второй выстрел. Чурка дрогнула — попадание в самый край.

- Третий!

Стрела вонзилась точно в середину. Толпа гребцов взревела. Один за другим они попадали в цель, пусть не идеально, но достаточно точно, чтобы остановить наступающего врага, находясь в укрытии.

Аполлоний, глядя на это, покачал головой:

- Ты прав. Гунн обучается лет десять, а твой самострел за день превращает обычного гребца в воина. Сколько за дюжину?

Волчий Проход и Кровавая Жатва

Весна в тот год пришла коварно. Солнце припекало уже по-летнему, но по ночам еще гулял колючий, зимний ветер, напоминая о недавней стуже. Воды Велеса-Днепра, вздутые талым снегом, рвались из оков остаточного льда. Лед этот был уже ненадежен, порист и хрупок, но все еще цеплялся за берега и пороги, создавая смертоносные лабиринты из бурлящей воды и скользких, подводных камней. Идти в эту пору по воде, не зная проходов, было делом безумным, равносильным добровольному приношению себя в жертву речному богу.

Но жажда добычи — слепа и безрассудна. А удача разбойничья — слепа вдвойне. Десяток ладей-«скользней», низких и юрких, словно водяные тени, скользил по черной, зловеще блестящей воде. Ими управляла не удача, а уверенная рука предателя. Велеслав, стоя на носу головного судна, жестом указывал путь сквозь рев порога, известный лишь его роду — Проход Волчьих Когтей. Его лицо, освещенное отблесками факела, было искажено гримасой торжествующей злобы.

Ладьи гепидов были созданы для такого дела. Дно — из толстых, выгнутых дубовых досок, чтобы скользить по мелям, не задевая камней. Борта — из гибких березовых планок, стянутых просмоленным конопляным тросом, что позволяло судну «играть» на волнах, не разламываясь. Загнутые вверх нос и корма, украшенные резными оскаленными волчьими головами, рассекали пенную воду. Короткие, быстрые весла (по шесть пар на судно) почти бесшумно погружались в воду, управляемые опытными гребцами. Темный деготь, покрывавший борта, сливался с ночным мраком, делая их почти невидимыми.

В предрассветном молочном тумане, едва различимые, как призраки, ладьи бесшумно пристали к пологому берегу ниже порогов. Воины, человек сто или больше, одетые в кольчуги и меха, с мрачными лицами и хищными глазами, начали высаживаться, стараясь не греметь оружием. Ладьи быстро втащили на берег, укрыли ветками.

И тогда вперед, словно сорвавшись с невидимой своры, метнулись шесть волков. Серые, огромные, со светящимися в полумраке глазами. Это был Велеслав и его пятеро сыновей, обратившиеся в своих тотемных зверей — передовой дозор, не знающий пощады и страха.

Из чащи старого леса, с небольшого пригорка, за всем этим наблюдала пара внимательных, умных глаз, скрытых под ветвистыми рогами. Фроди, в облике могучего лося, замер, оценивая численность врага. Мгновение — и он бесшумно развернулся, исчезнув в лесной чаще, несясь с невероятной скоростью, чтобы предупредить сородичей. Время шло на минуты.

В селе, окутанном утренней дремой, никто не подозревал о беде. Мужчины, кто пораньше, уже отправились на охоту или на подледный лов. Женщины доили коров, разводили огонь в очагах для утренней каши. Дети спали в своих колыбелях.

Внезапно тишину разорвал оглушительный, неземной грохот. Казалось, сам Сварог ударил молотом по наковальне небесной. Это Сварослав, стоя на пороге своей кузницы, что есть силы колотил кузнечным молотом в подвешенный лист железа, подарок Перуна — примитивный, но невероятно громкий набат.

- Тревога! — взревел он, и голос, привычный отдавать приказы в грохоте кузницы, перекрыл последние отзвуки металла. — Тревога! Гепиды! К оружию! Женщин и детей — в кузницу, под защиту частокола! Мужики, ко мне! Оружие выдадим!

Люди высыпали на улицы, испуганные, полуодетые. Послышались крики, плач детей. Реакция была разной. Кто-то, послушавшись, хватал детей в охапку, судорожно завязывал узел с едой и бежал к ледяному холму, где уже открывались ворота частокола. Другие впадали в ступор, цепляясь за старое.

- У меня свой схрон в лесу есть! — кричал один, затаскивая в сани испуганную жену. — Деда моего там никто не нашел! Не буду я сидеть в этой кузнице, как крыса в ловушке!

Мельник Кудряш, услышав набат и разобравшись в ситуации, не стал бежать к кузнице. Он схватил рогатину и самострел.

- Сыновья! За мной! На мельницу! Не отдадим ее ворогам!

Но это было роковой ошибкой. В село уже вливалась темная река гепидов. Во главе их шел рослый воин с лицом, изуродованным шрамом от уха до рта — Арад по прозвищу Волчья Пасть. Его воины действовали с холодной, методичной жестокостью. Стариков, не успевших убежать, и женщин, пытавшихся защитить свой скарб, рубили на месте. Молодых девушек и детей, кричащих от ужаса, связывали и сбрасывали в кучу на окраине села, готовя к уводу в полон. Тех, кто пытался отсидеться в избах, выкуривали огнем. Соломенные крыши вспыхивали, как факелы. То же самое произошло и с мельницей Кудряша. Деревянные стены и мучная пыль занялись мгновенно от брошенных факелов. Те, кто выскакивал из адского пекла, встречали смерть от мечей и секир у входа.

Волки-оборотни носились между горящих домов, как серые призраки смерти, выискивая и догоняя тех, кому удалось ускользнуть от людей. Их звериное чутье и знание местности не оставляли шансов. Велеслав провел отряд грабителей по всем тайным тропам, к потаенным схронам в лесу, где прятались несчастные, надеявшиеся переждать беду. Вскоре на лугу перед горящей мельницей стояла жалкая кучка пленных — полураздетые, босые, дрожащие от страха и весеннего мороза.

Велеслав, уже вернувшись в человеческий облик, с мрачным видом подошел к Араду.

- Перуна и его бабы с пацаном нет среди них. Они в кузнице. Иного места им нет.

Арад, с наслаждением наблюдавший за грабежом, хмыкнул.

- Что ж, оставим сладкое на последок.

Когда все ценное из домов было выгребано и навьючено на тех же пленных, взгляд Волчьей Пасти наконец обратился к кузнице на холме. Она стояла нетронутой, молчаливой и грозной, ее ледяные стены отсвечивали багрянцем пожаров.

- Подпалим их, — просто сказал Арад. — Натаскаем соломы, обложим частокол и подожжем. Лед растает, а дерево сгорит.

Один из его подручных, коренастый детина с пустым взглядом, предложил:

- А может, пленных заставить? Пусть таскают.

Арад с презрением посмотрел на него.

- Дурак. Подойдут вплотную — их впустят внутрь, и защитников станет больше. Или разбегутся, и собирай их потом по лесу. Тащите сами!

Но осуществить замысел оказалось нелегко. Склон холма, политый водой и замерзший за зиму, был сплошным катком. Воины, пытавшиеся взобраться, скользили и катились вниз, под смех и улюлюканье защитников за частоколом. Гепиды притащили топоры и принялись рубить во льду ступени. Это была медленная, изматывающая работа.

И стоило первой группе приблизиться к частоколу шагов на пятьдесят, как из-за бревен раздался негромкий, сухой щелчок десятка спусковых механизмов. В воздух взвился рой коротких, толстых стрел. Залп был ужасающе метким. Десяток гепидов рухнул на лед, не успев даже вскрикнуть. Еще столько же застонало, хватаясь за раны.

Арад Волчья Пасть взревел от ярости, обращаясь к Велеславу:

- Это что за чертовщина?! Ты говорил — деревенщина, которая только сохой махать умеет! Откуда у них такая стрельба?!

Велеслав беспомощно развел руками, его уверенность наконец поколебалась.

- Так и было, господин! Это все тот чужестранец, Перун, со своими дьявольскими выдумками! Мое дело — привести вас сюда. А воевать… вы умеете лучше меня.

Гепиды, наученные горьким опытом, пошли на приступ иначе. Они двигались попарно: один рубил ступеньку, другой прикрывал его большим щитом. Но защитники и тут нашли управу. С вершины холма покатились страшные сооружения — тяжеленные бревна, утыканные железными шипами, с насаженными на концы тележными колесами, чтобы не застревать. Они срывались вниз, сметая все на своем пути, круша щиты и ломая кости. Снова вопли, проклятия и новые потери.

Из-за частокола уже доносились насмешки:

- Эй, бородатые свиньи! Долго вы там будете копошиться в грязи? Мы уже соскучились! Отправляйтесь уже домой штурмовать своих баб!

Унижение жгло сильнее мороза. Арад попытался пойти на хитрость:

- Выдайте нам Перуна и знахарку! И мы уйдем, оставив вас в живых!

В ответ раздался дружный хохот, а потом чей-то звонкий голос прокричал:

- Обязательно выдадим! Как только ты, голозадый, обежишь пять раз вокруг нашего холма с криком «Тиваз — козел безрогий»! А потом поцелуешь в зад нашего козла! Он у нас гораздо умнее твоего бога Тиваза!
Ярость гепидов не знала границ. Тогда Арад приказал сделать вид, что отступает. Основные силы отошли в лес, оставив несколько наблюдателей в кустах у подножия холма в надежде, что осажденные, поверив в уход врага, выйдут из крепости и распылят силы.

Но эта затея провалилась. Наблюдатели бесследно исчезли. Их нашли позже — убитыми мощными ударами копыт и когтистых лап. Медведь Бьярки и лось Фроди безжалостно очистили окрестности. А с наступлением темноты из ворот кузницы бесшумно выскользнули тени защитников. Они подкрались к лагерю гепидов, уставших и утративших веру в победу, и выпустили еще один смертоносный залп из своих самострелов прямо в гущу спавших воинов. Вспыхнула паника, но преследовать невидимого врага в темном, враждебном лесу никто не решился.

Наутро Арад Волчья Пасть, сам получивший стрелу в плечо, с мрачной яростью смотрел на дымящиеся развалины села и на неприступную крепость на холме. Его отряд таял на глазах. Время работало против него. С каждым часом осажденные, почувствовав вкус победы, крепли духом, а его уставшие воины — никли.

- Собирать трофеи и пленных! — хрипло скомандовал он. — Уходим!

Он пообещал себе, что это не конец. Это было отступление, а не бегство. Но продолжать осаду значило потерять всех. И он поклялся себе, что вернется. С большими силами. И сровняет эту проклятую кузницу с ликом земли. И с Перуном обязательно встретится лицом к лицу.

В этом он не ошибся. Встрече суждено было состояться. И гораздо раньше, чем это предполагал и хотел.

Пепел и Сталь

Гепиды ушли, поджав хвост, увозя награбленное и уводя пленных. По всем законам воинской доблести славяне могли праздновать победу. Но село, окутанное горьким дымом пожарищ, не ликовало. Радость — удел тех, кто теряет мало и получает много. Здесь же выигрыш был лишь один — жизнь. И то не для всех.
Вид сожженных домов, почерневших остовов мельницы Кудряша, безмолвных тел односельчан, разбросанных по улицам, наводил глухую, знакомую тоску. Набег был не первым. Но прежде была иная горечь — горечь бессилия. Разбежишься по лесам, переждешь, вернешься — а терять-то, собственно, и нечего. Живи заново.

Теперь же к горькому пеплу утраты подмешивалось новое, незнакомое чувство — жгучее, уязвленное самолюбие и жажда мести. Впервые они дали отпор. Впервые увидели, что за броней и дикими бородами гепиды — такие же люди, чью плоть режет сталь и пронзают стрелы. И впервые они ощутили силу — силу своего оружия и силу предводительства Перуна. Защитники кузницы не потеряли ни одного человека. Значит, боги благоволят ему. А раз благоволят ему, то и им, следующим за ним.

Эти мысли бродили по селу, передаваясь шепотом на поминальных трапезах. Но сколь ни сильны были чувства, нужно было хоронить мертвых и налаживать быт.

Из дальних угодий, с охоты и подледного лова, возвращались те, кто уходил на несколько дней. Они шли домой с добычей, а находили пепелища и мертвые тела. Кто-то застывал в немом горе у тел убитых родичей, кто-то с диким криком метался, не находя своих детей или жен, угнанных в полон.

Солнце пригревало по-весеннему, оставлять тела было нельзя. С мертвыми гепидами поступили просто: оттащили подальше в лес и оставили диким зверям — кровавая жертва Велесу, хозяину мертвых. Своих хоронили по чину.

Бедняков, у кого не нашлось родни для погребального костра, завернули в холстину и предали земле, спешно выкопав братскую могилу. Тем же, о ком позаботились родственники, повезло больше. Для них соорудили отдельные погребальные костры. Тела сожгли, пепел собрали в глиняные урны и захоронили в родовых курганах. Перед сожжением Мокруша, с лицом, осунувшимся от усталости, обходила костры, окропляя тела хмельным квасом, дабы души умерших не потянули за собой в Навь оставшихся живых.
После этого она, не смыкая глаз, принялась за раненых. Обрабатывала раны настоями из багульника и тысячелистника, накладывала повязки, шептала заговоры против воспаления и крови-грязи.

Самым значительным стал обряд погребения старшины Кудряша и его двух сыновей. Их сначала поместили в неглубокую временную могилу, срубив над ней подобие крыши из жердей.

Имущество Кудряша, как и полагалось, поделили на три доли: одна — его вдове и дочерям, другая — на погребальные нужды, третья — на поминальный пир и хмельной «медовый набиз».

И тогда случилось то, от чего кровь застыла в жилах Перуна. Одна из девушек села, не рабыня, а свободная, из дальнего рода Кудряша, добровольно изъявила желание последовать за ним в загробный мир, стать его женой в мире ином. В тот день она, бледная, но с горящими глазами, пила и веселилась на поминальном пиру, облачившись в лучшие наряды и украшения. Ее радовала мысль о вечном блаженстве рядом с таким достойным мужем.

На закате, когда солнце уходило в подземный мир, девушку подвели к специально срубленным «воротам» у огромного погребального костра. Трижды ее подняли над этими воротами, и она заглядывала вниз, в центр, где на помосте лежал хозяин мельницы.

— Вот вижу я отца своего и мать свою! — прокричала она в первый раз.

— Вот все мои умершие родственники сидят! — воскликнула она во второй.

И в третий раз, и голос ее звенел ликованием:
— Вот вижу я господина моего, сидящим в саду! А сад тот зелен и прекрасен, и с ним мужи и отроки! И зовет он меня! Так ведите же меня к нему!

Перун смотрел на это с леденящим душу ужасом и странным, щемящим восхищением. Ему было бесконечно жаль эту юную жизнь, но, глядя на ее просветленное, счастливое лицо и на зависть в глазах ее подруг, он не нашел в себе слов для возражения.

— На берегах Рейна, — тихо сказал он Сварославу, стоявшему рядом, — мы предаем земле. Простых — в простых могилах, знатных — под курганами.

Кузнец хмуро взглянул на него.

— Вы оставляете плоть тлению, на съедение червям и тварям подземным. А мы… мы освобождаем душу огнем, чтобы она в мгновение ока вознеслась в райские кущи Ирия. И идет она туда не одна, а с верной спутницей. Что может быть почетнее?

Кострище было огромным, в десять шагов поперечником. Покойников, облачив в парчовые одежды с золотыми застежками, в собольих шапках, усадили в небольшую, символическую домовину — последнее земное жилище. Вокруг разместили дары: мед, фрукты, цветы и ароматные травы, хлеб, мясо, лук. Принесли в жертву пса, разрубив его пополам, затем положили оружие Кудряша и его сыновей. После заклали двух коней и двух коров, бросив их тела в будущий костер. Завершили жертвоприношение петухом и курицей.
Девушка, улыбаясь, заняла место рядом со своим избранником. Над ними воздвигли гору из хвороста и бревен и подожгли. Пламя взметнулось к небу, густое и яркое, унося с собой души умерших.

Затем началась страва — поминальный пир, где пели старинные кощуны и басни, славя предков и богов.
Наутро, когда пепел остыл, селу предстояло определить свою судьбу и выбрать нового старшину. Сход был краток и единодушен. Все взгляды, все пальцы указали на Перуна.

Он вышел в центр круга, его лицо было сурово.

— Я воин. И первая мысль воина — о тех, кого увели в полон. Негоже оставлять родичей в беде. Мы должны организовать погоню и вырвать наших односельчан из лап гепидов!

Но тут единодушие иссякло. Голоса разделились.

— Моих-то не тронули! — крикнул кто-то. — Зачем мне рисковать шеей?

— На то воля богов! — поддержал другой. — Значит, провинились перед ними те, кого увели! Не нам судить!

Перун выслушал их, и голос его зазвучал по-новому — не как воина, а как вождя и проповедника.

— Каждый молится своим богам и печется о своем очаге. Это правильно. Но подумайте: гепиды вернутся не с пустыми руками, но и не с полной победой. Они видели наше богатство, видели наше оружие, но не смогли взять. Они вернутся. Не за зерном — за сталью. И вернутся с большим войском. — Он обвел взглядом притихшую толпу. — Есть боги, завещанные нам отцами. Но есть и высший закон, властный над всеми. Имя ему — Любовь. Он живет в сердце каждого. Его законы едины для всех: и чтящих Даждьбога, и Велеса, и Мокошь. Нет для него своих и чужих. Все равны перед ним. С ним — победим. Велеслав изгнал Любовь из сердца, поддавшись алчности, гордыне и злобе. И его ждет участь пса — сдохнуть на чужбине, презираемый всеми. Мы не хотим такой доли ни для себя, ни для детей наших! Любовь зовет нас не мстить, а спасти невинных, чьи души и тела погубят в рабстве. Наш долг — не допустить этого! Мы можем пасть. Но нет чести выше, чем положить жизнь за други своя! И Бог-Любовь отдал сына своего во имя людей. Так и нас, павших в борьбе со злом, будут помнить в веках. А поправших сей закон — проклянут. Души их не найдут покоя, а души праведников да восславятся в садах Ирия!

Люди слушали, затаив дыхание. Эти слова были новы и странны, но шли от сердца — и находили отклик в сердцах.

— Я не требую ответа сейчас, — продолжил Перун. — Пусть каждый наедине с совестью своей решит. Завтра, с оружием и припасами на неделю, жду у кузницы. Кто не придет — тому я не судья. Мой Бог учит: выбор — дело доброй воли каждого. И за свой выбор каждый  даст ответ пред высшим судией. Не всех я возьму. Раненые, больные, те, кому не на кого оставить детей и стариков — останутся. Кто-то должен охранять село. Думайте. Я жду до заката. Потом в путь. Пойду один, если придется.

На следующий день к кузнице один за другим стали подходить мужики. Пришли почти все, кто мог держать оружие. Перуну пришлось отбирать. Он выбирал самых метких с самострелом и самых умелых с рогатиной. Таких набралось двенадцать. Остальным объяснили: их долг — охранять дома. Старшим над оставшимися он поставил Сварослава. Бьярки, Фроди и Тори встали в строй — их умения были бесценны.

Пришла и Мокруша, с котомкой целебных зелий и своим самострелом.

— Я иду. Это не обсуждается. Раненые будут, а лечить их некому. Да и стреляю я не хуже иного мужика.
Перун, после недолгого спора, согласился, взяв с нее клятву не лезть в бой, пока хоть один воин из отряда стоит на ногах.

Вслед за ней упрямо подошел Судислав.

— Я не останусь тут один! Я буду помощником Мокруше! Или пойду следом один!

Пришлось уступить и ему.

С первыми лучами солнца небольшой отряд — двенадцать селян, Перун, трое оборотней, знахарка и юноша — двинулся в путь по следу ушедшего врага. Они шли не за славой. Они шли за своими. И вела их не ярость, а та самая Любовь, о которой говорил их новый вождь.

Река Камней и Вода Жизни

Путь отряда Перуна лежал на запад, по едва заметным тропам, что вились меж пробуждающихся от зимнего сна лесов. Воздух уже пах весенней сыростью, прелой листвой и далекими, незнакомыми цветами. Они шли быстро и безмолвно, как тени, ведомые неутолимой жаждой справедливости и зовом крови.

На второй день их проводник, Тори Собачья Лапа, чей нюх был острее любого человеческого глаза, подал знак. Они вышли к неширокой, но быстрой реке, стремительно несущей свои холодные воды меж каменистых берегов.

- Каменка, — коротко бросил Тори, уже вернувшись в человеческий облик и указывая на следы на влажной земле. — Идут вдоль нее. Волокуши тяжелые, глубоко врезались.

Следы вели вдоль берега, а затем, у густых зарослей прошлогоднего камыша, вдруг сворачивали к воде. Здесь земля была изрыта множеством ног.

- Ходили туда-сюда, — промычал Бьярки, обходя место. — Что-то прятали.

Тори, снова превратившись в пса, исчез в камышах, и вскоре оттуда донесся его короткий, призывный лай. Продравшись сквозь густые заросли, наши герои увидели несколько ладей гепидов, затопленных на мелководье. Даже носы, украшенные зловещими волчьими головами, были скрыты под водой, а внутри ладей лежали тяжелые камни, удерживающие суда на дне. Над поверхностью торчали лишь концы весел — метки для тех, кто знал, где и что искать.

- Вот где они свою волчью стаю припрятали! — воскликнул Фроди. — Давайте сожжем их, чтобы больше не рыскали по нашим рекам!

Перун, однако, покачал головой, окидывая взглядом легкие, просмоленные ладьи.

- Нет. Сжечь мы всегда успеем. Ладьи могут послужить нам. Они быстрые и надежные. И… они могут стать товаром для обмена с теми, кто живет у этих вод.

Решение было принято. С большим трудом они вытащили ладьи, осушили их и спустили на воду. Перун тем временем размышлял о стратегии. Его ум конунга-воина просчитывал варианты.

«В чистом поле, лицом к лицу, мы им не ровня,» — размышлял он, глядя на карту, начертанную углем на плоском камне. — «Их много, они закалены в боях. Наша сила — во внезапности, в меткости и в подвижности. Горы… Карпаты. Там обоз, связанный полоном, будет ковылять медленно, как раненый зубр. В горах их и встретим. Будем жалить, как оводы, изматывать и исчезать.»

Спустив ладьи на воду, путники двинулись вниз по течению Каменки. Река несла их быстро, и вскоре они заметили на берегу группу рыбаков. Это были анты. Лица их были мрачны и опустошены. Они вытаскивали из воды пустые сети. Их плечи были сгорблены от безысходной усталости.

- Велес в помощь братьям-славянам, - приветствовал рыбаков Перун.

- Не очень-то он добр к нам сегодня, - мрачно ответил Хорив, старший среди рыбаков.

Перун приказал пристать к берегу.

- Дайте нам ваши сети, покажу вам «Круг Перуна»— обратился он к старшему из рыбаков, рослому мужчине с усталым лицом. — И факелы. Вы закидываете их у берега, а рыба ныне на глубине идет. Сегодня у вас будет улов, что хватит до зимы.

В глазах Хорива мелькнуло недоверие, но отчаяние заставило его кивнуть.

И тогда Перун развернул действие, словно опытный полководец, ведущий бой на воде. Он вспомнил метод, виденный им на Рейне. Три гепидские ладьи вышли на стремнину.

- Бьярки! Вяжи грузила к нижней части сети и веди к середине реки, опускай на дно! Фроди! Тяни передний конец сети по поверхности, натягивай, словно парус! Я заднюю часть сети буду замыкать в круг! — его команды гремели над водой.

Ладьи, легкие и послушные, начали плавно сходиться, образуя огромный круг. Бьярки, мощными ударами весла по борту, создавал ритмичный гул, загоняющий рыбу в ловушку. Фроди, зорко следя за обстановкой, рукой показывал: «Ближе! Медленнее!». Перун на корме своей ладьи держал зажженный факел у воды, яркий свет которого приманивал рыбу, словно мотыльков. Мокруша, сидевшая рядом с ним, рассыпала за борт дробленое зерно — приманку, которую рыба ищет в пору нереста.
Вода внутри круга забурлила. Серебристые спины крупных сазанов и щук метались в западне, упираясь в прочные сети. Когда круг замкнулся, Перун скомандовал:

- Тяни!

Рыбаки на берегу, затаив дыхание, изо всех сил потянули за веревки. Из воды показалась сеть, тяжелая, буквально ломящаяся от улова. Рыба билась в ней, сверкая на утреннем солнце чешуей.

Хорив, руки которого дрожали, касаясь тугих, живых узлов сети, прошептал, не веря своим глазам:

- За всю жизнь… такого не видал! Как вы это сделали?
- Не наша заслуга, — ответил Перун, выходя на берег. — Река щедра к тем, кто знает ее нрав. Оставляйте себе эти ладьи. Они легки, как лист, и с ними вы сможете ловить рыбу даже в половодье.

Хорив, не в силах вымолвить слова, опустился на колени. Это был не просто улов. Это было спасение для всего рода.

- Это… это царский дар! — выдохнул он. — Отныне в нашем поселении каждую весну будет праздник «Кольца Перуна» в честь этого дня!

В знак благодарности анты одарили их щедро: пятью выносливыми лошадьми для поклажи, провизией и хмельным квасом. Но что было бесценно — картой троп, вырезанной на бересте. Хорив указал на особые отметины: «Здесь гепиды строят свои плоты для переправы через горные реки» и «Короткий путь к Молочной реке — через чащобу, куда даже волки не заходят».

Даже короткой дорогой путь к Молочной реке занял десять дней. И вот наконец под вечер они вышли из леса. Перед ними открылась бескрайняя степь, залитая золотым светом заходящего солнца. А посреди нее, у реки с водой белого, молочного оттенка, раскинулся целый город из войлочных юрт — ставка аланского хана Барса.

Это было зрелище, от которого захватывало дух. Сотни белых шатров, расположенных правильными кругами, словно гигантский цветок, распустившийся в степи. В центре возвышалась огромная ханская юрта, крытая шкурами снежных барсов, ее каркас, украшенный золочеными рогами и бляхами, сверкал в лучах заката. Воздух гудел от ржания тысяч коней, мычания скота и гомона голосов.

- Вот это сила… — прошептал Судислав, впервые видя кочевой стан такого масштаба.

Хана Барса они застали у входа в его чертог. Он сидел на расшитом красном ковре, окладистая борода, перевитая золотыми нитями, говорила о высоком ранге, а глаза, узкие и острые, как наконечники стрел, мгновенно оценили чужеземцев.

- С чем пришли, славяне? — голос его был низким и хриплым, как скрежет камня о камень. — Какое дело привело вас в стан аланов?

Перун шагнул вперед. В руках он держал два дара: прямой, без украшений меч своей ковки и самострел.

- С миром и предложением, хан, — сказал он твердо. — Это — сталь наших кузниц. Гнется, но не ломается, не тупится и не ржавеет. — Он протянул меч Барсу.

Тот взял клинок, взвесил его на руке, провел пальцем по лезвию и кивнул с едва заметным одобрением.

- Да, сталь крепка. Мои кузнецы так не умеют.

- А это, — Перун протянул самострел, — оружие, с которым даже отрок за день научится поражать цель. Твои всадники, вооруженные им, станут грозой степи. Судислав, покажи.

Мальчик, стараясь не робеть перед могущественным ханом, ловко взвел тетиву, вложил болт и на глазах у изумленной аланской стражи выстрелил в подброшенный Перуном щит. Болт пробил его насквозь.

Хан усмехнулся.

- Хорошо. Теперь говори, зачем пришел.

Перун рассказал о набеге гепидов, о сожженном селе, об угнанных в полон и об Араде Волчьей Пасти. При имени Арада лицо Барса потемнело.

- Этот шакал и мои стада режет, и моих людей в рабство уводит! — прогремел он. — Вы идете по следу моего врага? Значит, вы — мои гости!

Пир в ханской юрте был обильным: баранина на вертеле, кумыс в кожаных бурдюках. Барс, разгоряченный кумысом и рассказом, хвастался:

- Смотрите, славяне! Воды нашей реки белы, как молоко кобылицы! Кто пьет ее — тому сыновья рождаются богатырями, а стада множатся! Она и раны заживляет! — Он показал старый шрам на руке. — После стычки с гепидами пил ее три дня — и затянулось, будто и не было! Перед боем мы коней здесь купаем — Тенгри видит их белые гривы и дарует нам победу!

В глазах Перуна сверкнула озорная искорка.

- А отведай-ка, хан, нашей, днепровской воды! — велел он принести свой бурдюк.

Он налил в чашу густого, темного хмельного кваса. Хан отхлебнул, закашлялся и вытер бороду.

- Да это же вино крепкое!

- Не вино, — рассмеялся Перун. — Просто вода, которую Мокошь своим словом освятила.

По юрте прокатился смех. Аланы, привыкшие к легкому кумысу, стали пробовать «воду Мокоши», и вскоре она ударила им в голову.

- Эй, Барс! — кричал один из нойонов, покачиваясь. — Видал? Вода в вино превратилась!

- Не в вино, дурень, — хохотал хан, — это квас славянский! Голова кружится, а сил прибавляется!

Пока мужчины пировали, Мокруша прошла на женскую половину юрты. Там, в полумраке, среди запахов кожи и трав, жены хана окружили ее. Одна из них, молодая и бледная, жаловалась на непрекращающееся кровотечение, мучившее ее двенадцать лет. Мокруша осмотрела ее, приготовила отвар из тысячелистника и дубовой коры, наложила медовую повязку. Кровь остановилась. Другие женщины, увидев чудо, наперебой стали рассказывать о своих недугах. Одну она лечила от лихорадки настоем ивы и компрессами из кислого молока, другой от водянки дала отвар брусники и хвоща, запретив есть соль.

На рассвете, когда отряд уже собирался в путь, к ним подскакал молодой аланский всадник.

- Герой! — крикнул он Перуну. — Царевич Тагар, сын хана, хворает. Он молит, чтобы ваша целительница вернулась!

Мокруша, улыбнувшись, шепнула Перуну:

- Это не хворь, а похмелье от вчерашней «водички». Пусть пьет воду и спит.

Перун кивнул и обернулся к гонцу:

- Скажи царевичу: к полудню он будет здоров. А если нет — пусть выпьет еще той же водицы.

Гонец ускакал, недоверчиво ворча, но через час вернулся с улыбкой.

- Встал царевич! Говорит, сила к нему вернулась! Хан шлет тебе это в знак дружбы! — И он протянул Перуну тяжелую золотую бляху с изображением барса.

Обзаведясь дарами, информацией и союзником, отряд двинулся дальше, ускоряя шаг. Каждый потерянный день отдалял их от пленников. Но вскоре тропа, указанная антами, привела их к печальному зрелищу — разоренной остготской деревне.

От нее остались лишь обугленные столбы да черные ямы погребов. У опушки леса, под навесом полуразрушенной землянки, сидела древняя старуха-остготка, лицо ее было изборождено морщинами, как высохшее русло реки. Рядом, на земле, металась в исступлении ее дочь, молодая женщина по имени Хильда. Она рвала на себе волосы и одежду, крики разрывали тишину окрестного леса. На ее коленях лежал маленький мальчик, бледный, бездвижный, с запекшейся кровью на виске.

- Помогите! — прохрипела старуха на ломаном наречии. — Гепиды… всех… а мальчик… он не дышит!

Перун, взглянув на мальчика и на охваченную безумием мать, сжал рукоять меча. Сердце воина рвалось вперед, по следу врага.

- Мы не можем здесь медлить. Малыш мертв. Арад уходит в горы. Мы теряем его след!

Но Мокруша уже отстранила его руку и бросилась к Хильде. Та, увидев приближающуюся тень, забилась в истерике, прижимая к себе тело сына.

- Не трогайте его! Убийцы! Все вы убийцы!

- Мы не гепиды, — тихо, но твердо сказала Мокруша, опускаясь на колени в пыль. — Мы идем по их следу. Мы хотим помочь.

Старуха, поняв их намерения, кивнула, указывая на мальчика.

- Видрик… упал с телеги, когда мы бежали… с тех пор не дышит…

Мокруша осторожно приложила ухо к груди ребенка. Все замерли.

- Он мертв, Мокруша. Пойдем, — настаивал Перун.

- Нет, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала уверенность знахарки. — Слышите? Глухо… под ребрами… стучит. Он не мертв. Дух его спрятался глубоко от страха.

Она разорвала его рубашку, и осмотрела сине-багровый синяк на виске.

- Удар был сильный. Кровь собралась внутри и давит на его разум. Надо ее отвести.

Пока старуха приносила воду и тряпки, Мокруша достала из своей неизменной котомки пучки трав.

- Тысячелистник — остановит кровь внутри. Багульник — вернет дыхание. Мелисса — успокоит сердце.

Она растолкла травы в своей дорожной ступке, смешала с медом и водой из подаренного аланами бурдюка.

- Нить Мокоши сплетает жизнь и смерть, — шептала она, накладывая теплую травяную лепешку на синяк мальчика.

Она растирала его холодные ладони и ступни льняным маслом, нашептывая заговоры. Потом капнула ему на язык несколько капель настоя из ивы и мелиссы.

Прошло десять долгих минут. И вдруг Видрик слабо вздохнул. Слабый, едва слышный звук, но он прозвучал как гром среди ясного неба.

Пока Мокруша боролась за жизнь ребенка, Хильда билась в истерике, катаясь по земле и царапая себе лицо. Перун хотел ее связать, но Мокруша остановила его.

- Это не беснование. Это боль души, что острее любой раны.

Она поднесла к губам Хильды кубок с отваром мелиссы.

- Пей. Твой сын жив. Смотри, он дышит.

Хильда, сопротивляясь, выплеснула отвар, но когда увидела, как грудь Видрика слабо вздымается, она замерла. Слезы хлынули из ее глаз ручьями. Она прошептала, и в голосе ее впервые пробился рассудок:

- Видрик… мой мальчик…

Мокруша обрызгала ее лицо хмельным квасом — резкий запах и холодные брызги привели ее в чувство. Через час Хильда уже сидела, прижимая к себе очнувшегося сына, и тихо плакала — уже не от безумия, а от облегчения.
Перун смотрел на это, и его воинское сердце, привыкшее к железу и крови, сжалось от нового, незнакомого чувства. Он понял, что сила бывает разной. И сила, спасающая жизнь, порой важнее силы, отнимающей десяток других.

Он посмотрел на свой отряд, людей, готовых идти с ним в огонь и воду, и почувствовал тяжесть ответственности. Они шли не мстить. Они шли спасать. И это придавало их пути новый, высший смысл.

Ущелье Обреченных и Бессильная Злоба

Карпат, проводник отряда, был немолодым, но жилистым и крепким мужчиной с глазами горного орла, и лицом, выветренным до состояния старого пергамента. Он был даком, потомком тех самых горных племен, что столетиями сдерживали натиск Рима. Старая остготка, бабка спасенного Видрика, представила его словами:

— Он ходит по горам, как барс по скалам. Его тропы знают только ветер да солнце. Он друг нашему роду.

Карпат, не теряя времени, разложил на камне примитивную карту, начертанную углем на куске бересты.

— Гепиды ведут полон через ущелье Волчьих Когтей, — его голос был глуховат и спокоен. — Это кратчайший путь в их земли, к Дунаю. Ущелье узкое, три-четыре метра в самом широком месте, рекой Прут прорезано. Стенки крутые, есть укрытия от непогоды и чужих глаз. Но… сейчас там небезопасно. В марте талые воды подтачивают основания скал. Особенно у скалы Гремучий Камень, в самой середке ущелья. Порода там рыхлая, трещины льдом налиты. Можно попробовать обрушить ее им на головы.

Перун, изучая карту, нахмурился.

— Рискованно. Камни не разборчивы — и гепидов похоронят, и наших пленных. Да и гарантий нет, что обвал получится вовремя.

— Тогда идем другим путем, — не моргнув глазом, продолжил Карпат. — Мы заранее устраиваем завал у Гремучего Камня. Им не останется ничего, кроме как свернуть на перевал Черного Орла. Он сейчас под снегом, непроходим. Гепиды об этом не знают. Они ходят в набеги осенью, когда перевал открыт, а сейчас весна. Мы набросаем следов, будто через перевал недавно ходили люди. Они клюнут.

— А что это за перевал? — спросила Мокруша, инстинктивно почувствовав тревогу.

Лицо Карпата стало серьезным.

— Место гиблое. С одной стороны — скальная стена, гладкая, как доспех богатыря. С другой — пропасть, в которую и смотреть-то страшно. Тропа — не шире двух метров. С волокушами и пленными — идти можно только по одному. Один хороший лучник, заняв позицию, может сдержать там целое войско. Мы встретим их там, пропустим к снежному заносу, а потом запрем сзади. Как мышей в мышеловке.

Перун обвел взглядом своих людей, видел в их глазах усталость, но и решимость.

— Хорошо. Так и поступим. Устроим обвал у Гремучего Камня и встретим у их Черного Орла.

По пути к Гремучему Камню Судислав вертелся вокруг Карпата. Старый дак, не имевший своих детей, с удовольствием делился с мальчишкой знаниями.

— Вот видишь эти склоны? — говорил он, указывая на мрачные вершины. — Здесь каждый камень помнит, как наши предки, даки, царя Децебала, римским легионам камни на головы сыпали! Рим весь мир захватил, а нас — нет! Сила не в мускулах, парень, а в уме да в знании земли.

Он научил Судислава метать камень из пращи — не детской забавы ради, а навыка боя и охоты. Из всего могла получиться праща: из пояса, из крепкой веревки, даже из сплетенного стебля плюща. Сначала у мальчика ничего не выходило, камни летели куда угодно, только не в цель. Но Карпат был терпелив.

— Не кидай всей силой, чувствуй вращение. Рука — продолжение спины, камень — продолжение мысли.

И вот уже Судислав сбивал с веток шишки, а к концу пути даже подстрелил зазевавшуюся горную куропатку.
Тайными тропами даков они вышли к Гремучему Камню задолго до появления гепидов. Скала нависала над тропой угрожающим карнизом.

— Видишь трещины? — Карпат ткнул пальцем в темные расселины, заполненные голубым, плотным льдом. — Лед их пока скрепляет. Но стоит его растопить…

Работа закипела. Развели у основания скалы костры, грели воду в котлах, заливали кипяток в трещины. Лед шипел и таял, ослабляя сцепление громадных каменных глыб. Потом, обмотав болты для самострелов прочными льняными веревками, они вогнали их глубоко в расщелины.

— Теперь все вместе! — скомандовал Перун. — Лошадей впрячь! Бьярки, Фроди, беритесь!

Все ухватились за веревки, лошади рванули с места. Раздался скрежет, потом глухой, нарастающий грохот. Гремучий Камень дрогнул, от него отделилась огромная плита, потом еще одна. С грохотом, поднимая тучи пыли и снежной крупы, скала рухнула вниз, наглухо перекрыв ущелье грудой камней и щебня.

— Тут им хода нет, — с удовлетворением констатировал Карпат, вытирая пот со лба.

Они не стали дожидаться гепидов, устремившись к перевалу Черного Орла. И вовремя. Вскоре внизу, у завала, показалась голова колонны. Гепиды, подойдя к груде камней, долго ругались, пытались разобрать завал, но скоро поняли, что это дело не на один день. Арад Волчья Пасть, чертыхаясь, приказал поворачивать назад и искать обход. Единственной альтернативой был перевал. И тут его глаз заметил на тропе следы — следы недавно прошедших людей, копыта лошадей, пепел от костров. Следы вели вверх, к перевалу. Значит, путь открыт!

Дорога давалась гепидам тяжело. Подъем был крутым, воины устали, пленники, изможденные и голодные, падали. Арад, не церемонясь, приказывал сбрасывать обессилевших в пропасть — и в назидание остальным, и чтобы не обременять обоз.

Но чем выше они поднимались, тем тревожнее становилось Араду. Следы «предшественников» куда-то бесследно исчезли, будто те взлетели. А снега под ногами становилось все больше, пока, наконец, путь не преградила сплошная, непроходимая снежная стена.

— Тупик! — в бешенстве выкрикнул Арад, осознавая ловушку. — Или западня! Возвращаемся! Пока не поздно!

Колонна, растянувшаяся по узкой тропе, с трудом начала разворачиваться. Но когда голова колонны зашла за поворот, их ждал неприятный сюрприз. Тропа была перекрыта свежесложенной каменной баррикадой. А на ней, на фоне заходящего солнца, стояла знакомая могучая фигура.

Велеслав, шедший вблизи Арада, ахнул и прошепелявил:

— Перун… Это он…

— Арад! — голос Перуна гремел, многократно усиливаясь горным эхом. — Вижу, ты оценил наше гостеприимство! У тебя есть два пути: сделать, что я скажу, и жить. Или умереть. Выбирай.
Арад, сжимая рукоять меча, сделал шаг вперед.

— Чего ты хочешь, конунг?

— Ты отпускаешь моих людей. Отдаешь все награбленное. И все свое оружие. Не хочу, чтоб ты ударил в спину. Поклянешься на своем клинке забыть дорогу к нашим землям. Тогда мы уйдем, и ты останешься жив. Если нет… — Перун сделал паузу, и его люди, выглянувшие из-за укрытий, подняли самострелы, — мы будем стрелять, пока вы не передумаете. Или все не умрете.

Пока на передовой шли переговоры, в тылу у наших героев случился свой инцидент. Судислав, оставленный сзади присматривать за тропой, отвлекся, увидев в скалах орлиное гнездо. Вдруг он услышал тяжелые шаги. Из-за поворота тропы возник громадный гепид, видимо, тоже отставший от своих. Увидев мальчика, он ухмыльнулся и пошел на него.

Сердце Судислава заколотилось, но паника сменилась холодной решимостью. Он вспомнил уроки Карпата. Быстро зарядив в пращу округлый, тяжелый камень, раскрутил над головой и, не целясь, почти наугад, отпустил ремень. Тот со свистом пролетел короткое расстояние и угодил гепиду прямо в переносицу. Раздался глухой удар, хруст. Воин остановился, на его лице застыла маска глупого удивления, пошатнулся, его нога оступилась на самом краю обрыва, и, не издав ни звука, великан сорвался вниз, в бездну.
Судислав замер, глядя в пустоту, где исчез враг. Руки его дрожали.

— Ух ты… — прошептал он.

На шум подбежал Бьярки. Выслушав сбивчивый рассказ мальчика, он молча положил ему тяжелую руку на плечо. В глазах читалось уважение.

— Теперь будем дежурить вместе. Мало ли кто еще забредет.

На передовой тем временем назревала развязка. Перун терпеливо ждал.

— Ну что ты решил, Арад? Я не намерен стоять ту до вечера. Отпускай людей, или начинаю стрелять.
Арад окинул взглядом свое войско: изможденных, обозленных, прижатых к скале воинов. Штурмовать баррикаду можно было только по двое, под убийственным огнем самострелов. Это было бы не сражение, а избиение.

— Хорошо, Перун, — сквозь зубы проговорил он. — Забирай своих доходяг и барахло. Но оружия нашего не получишь.

И с этими словами он демонстративно швырнул свой богато украшенный меч в пропасть. За ним последовали мечи и секиры его воинов. Звон металла о камни еще долго катился эхом по ущелью.
Пленники, сначала не веря своему счастью, потом, осознав, что это не сон, сначала робко, но все быстрее и быстрее, бросились к баррикаде. Их встречала Мокруша с котомкой снадобий и бурдюком хмельного кваса, оказывая первую помощь, утешая и окропляя живительной влагой.

— А провизию? — хрипло спросил Арад, глядя на уходящее добро. — Провизию я могу оставить?

— Провизия у тебя тоже награбленная, — холодно ответил Перун. — Сколько там ее?

— Пять хлебов… да две рыбины… — пробурчал кто-то из гепидов.

— Оставь себе. Глядишь, поможет тебе выжить. Снег пропустит вас, когда боги того пожелают. Мы уходим, как и обещали. Но смотри, Арад… — голос Перуна стал стальным. — Наше место могут занять другие. Остготы с вас еще по своим счетам не получили. И аланы тобой недовольны. Не идите за нами. Мы убьем каждого, кого увидим у себя за спиной.

Сказав это, он дал знак, и отряд начал отходить, растворяясь в скалах, оставив гепидов в каменном мешке, запертыми между непроходимым снегом и собственной жадностью и глупостью. Они были живы. Но их участь висела на волоске, и они это понимали.

Бесславный конец волчьей стаи

- Первый раз они победили нас, не потеряв ни одного человека. Сейчас — не сделав ни одного выстрела. Если так и дальше пойдет, эти чертовы славяне будут побеждать вообще не явившись на бой, — Арад был мрачен как предгрозовая туча.

Его могучее тело, привыкшее к победам, содрогалось от бессильной ярости. Каждая мышца, каждый шрам, добытые в боях, кричали о позоре. Так хорошо задуманный поход, так удачно начавшийся, обернулся катастрофой. Половина его отряда погибла, другая  заперта в снежной ловушке, без добычи, без пленных, без оружия. Не считать же оружием несколько жалких ножей, годных лишь для нарезки снеди. А снеди… о снеди лучше было не думать. Лица его воинов, прежде грозные и уверенные, теперь были измождены и озлоблены. Впалые щеки, запавшие глаза, в которых читался не просто голод — в них зрело семя бунта, черное и ядовитое. Нужно было действовать, пока это семя не проросло и не испепелило его самого.

«Тиваз… — шептал Арад, вглядываясь в свинцовое, низкое небо, будто пытаясь разглядеть сквозь пелену хмурых туч лик своего свирепого божества. — Владыка битв… почему ты отвернулся от нас? Мы принесли тебе столько жертв, столько славы…»

— В долину! — его голос, некогда гремевший на поле брани так, что враги затыкали уши, прозвучал хрипло и надломленно, словно ржавая пила. — Обратно по тропе! Быстро!

Гепиды, пошатываясь от слабости и отчаяния, поплелись назад, увязая по колено в слежавшемся, предательском снегу. Вот и баррикада, сложенная славянами и покинутая ими. На мгновение в сердцах воинов вспыхнул слабый огонек надежды. Но радость от преодоления первого препятствия была недолгой. Узкий проход в середине ущелья, тот самый, что вел к свободе, был теперь перекрыт новой преградой — не каменной грудой, а искусно возведенным частоколом из острых, обожженных на огне кольев. И каждое острие на них было густо обмазано темной, липкой субстанцией, от которой даже в морозном воздухе горько щипало ноздри — ядом, вываренным из кореньев багульника. А за этой смертоносной стеной, на скальных уступах, словно выросшие из самой скалы, стояли неподвижные, словно изваяния, фигуры.

Это были даки. Их тела, раскрашенные причудливыми узорами из белой глины, делали их похожими на призраков или лесных духов, сошедших с заснеженных склонов, чтобы вершить суд. В руках каждый держал пращу — простое, но страшное оружие горцев, не знающее промаха.

— Стойте, гепидские свиньи! — громовой голос Карпата, их предводителя, ударился о скалы и покатился гулким эхом по ущелью, заставляя сжиматься и без того скованные отчаянием сердца. — Неужто думали, мы забыли про вас?

Арад с ненавистью, горячей и едкой, как желудочный сок, вгляделся в знакомые черты. Да, это был он — тот самый проводник славян, что привел их сюда, хитрая лиса с глазами из темного кремня.

— Вы перебили наших братьев-остготов! — завопил другой дак, молодой и яростный.  Его крик, полный древней боли, подхватили десятки глоток. — Сожгли их дома! Убили детей! Увезли в рабство женщин! Мы говорим на разных наречиях, но у нас один враг — вы, гепидские свиньи! И теперь мы взыщем долг сполна!

И небо потемнело. Но не от туч. Оно потемнело от камней. Свинцовый град, выпущенный десятками пращей, обрушился на гепидов. Даки с детства учились бить камнем в глаз бегущему зайцу с пятидесяти шагов. Для них неподвижные, сбитые в кучу, ослабевшие воины были лишь живыми мишенями. Камни со свистом, похожим на шепот смерти, врезались в лица, с мокрым хрустом разбивали черепа, ломали ключицы и ребра. Один из сыновей Велеслава, юноша по имени Ратибор, обезумев от страха и боли — камень рассек ему щеку, — рванулся к частоколу, надеясь, видимо, перелезть, — и рухнул замертво, с развороченным виском, истекая кровью.

— Назад! — заревел Арад, прикрываясь от града камней бессильно поднятой рукой, чувствуя, как тяжелый булыжник отзывается тупой болью в предплечье. — К снегу! Назад!

Они откатились, спотыкаясь о трупы, за спасительный выступ скалы, к своему снежному склепу. Теперь они были заперты с обеих сторон: спереди — смертоносные пращи даков, сзади — непроходимая, насмешливая белая снежная стена.

Атак даки не предпринимали — зачем рисковать людьми, если враг сам скоро умрет, медленно и мучительно? Они могли неделями стоять в своих теплых пещерах и укрытиях, наслаждаясь зрелищем медленной агонии тех, кто еще недавно сеял смерть на их землях.

— Мы не павшие в бою воины, — прошептал один из гепидов, старый ветеран по имени Хельги, опускаясь на корточки рядом с Арадом. Его глаза были пусты и глубоки, как колодцы, в которых утонула вся его былая ярость. — Мы — отвергнутые богами. Проклятые. Если бы не сбросили тех славянских калек в пропасть… сейчас было бы хоть их мясо. А так… что нам эти пять заплесневелых хлебов и две тощие воблы? Лишь дразнят жажду и голод. Они могут продлить мучения на полдня.

— Славян, говоришь… — взгляд Арада, мутный от голода, бессонницы и безысходности, медленно, с трудом повинуясь какой-то новой, ужасной мысли, пополз в сторону. И остановился на Велеславе и его четырех оставшихся в живых сыновьях. Тихую, жалкую кучку предателей, прижавшихся друг к другу в тени скалы, словно пытаясь стать незаметными. — Эй, Велеслав! Подойди-ка сюда. Со своими волчатами. Не бойся, мы же союзники.

Старик и его взрослые сыновья, чуя недоброе, нехотя, медленно подошли, стараясь не встречаться глазами с окружающими их голодными взорами.

— Для вас, мои верные союзники, есть особая миссия, — голос Арада звучал неестественно сладко и вкрадчиво, что было страшнее любого крика. — Дело тонкое, требующее сил и смекалки. Но сначала — подкрепитесь. Силы вам понадобятся. Вот, — он протянул им те самые заплесневелые, заветренные хлеба и две тощие, жесткие воблы. — Это вам. Ешьте. Не стесняйтесь. А потом я расскажу, в чем ваша задача.

Велеслав и его сыновья с жадностью, не веря своей удаче, вцепились в еду. Они пожирали ее, чавкая и сглатывая с трудом, не глядя по сторонам, не замечая взглядов, которые бросали на них гепиды — взгляды, в которых животный, первобытный голод уже окончательно побеждал человеческий разум, стирая понятия о союзниках, предательстве и чести. Арад торопил их, и в его торопливости сквозила леденящая душу театральность:

— Давайте, давайте, ешьте быстрее, наслаждайтесь. Пока у вас не отобрали снедь голодные воины. Им тоже не сладко на это смотреть.

Когда от хлебов не осталось и крошки, Арад медленно, с усилием поднялся. Казалось, он вырос на полтора локтя, и тень его легла на всю их жалкую группу. На исхудавшем, осунувшемся лице играла ужасная, нечеловеческая усмешка, обнажая стиснутые желтые зубы.

— А теперь, — он обратился ко всему отряду, и в его охрипшем, сорванном голосе зазвенела холодная, отточенная сталь, — эти доблестные славяне поделятся своей трапезой со всеми нами. Справедливость должна свершиться. Вяжите их!

Жуткое, молниеносное понимание мелькнуло в глазах Велеслава, но было уже поздно. Жалкий вопль утонул в рыке десятков глоток. Его и его сыновей, опешивших, пытавшихся вырваться, скрутили собственными же ремнями, повалили на землю, поставив на колени края обрыва, лицом к вечности.

— Теперь перейдем к главному, — голос Арада был спокоен, мерен и оттого ужасен, как стук погребальной колотушки. В ущелье воцарилась мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей и всхлипами одного из сыновей Велеслава. — Поскольку все наши скудные припасы теперь… внутри вас, справедливо будет разделить их на весь отряд. Режьте их.

Последнее, что увидел Велеслав, — это вспышку жадного, безумного огня в глазах недавних союзников, тех, с кем он ходил в бой еще неделю назад, и холодный блеск занесенного над ним знакомого ножа с рукоятью, обмотанной медной проволокой.

Умелыми, привыкшими к разделке туш движениями гепиды сделали свое дело. Вскоре на утрамбованном и промерзшем снегу, алом от крови, лежали бесформенные, окровавленные куски мяса. Голод — плохой повар, но отличный, безжалостный мясник. Теперь у них был запас. Ненадолго. Это был запас, купленный ценой последних остатков человечности.

Время потеряло смысл. Часы растягивались в дни, дни — в тягучую, холодную вечность. Запас «провизии» таял с пугающей скоростью. Снег не думал сходить. Молитвы и жертвы, принесенные безумным, глухим богам, не помогли.  Боги не отвечали. Люди медленно, неотвратимо сходили с ума. В их глазах гас свет разума, уступая место тупому животному страху и полной, всепоглощающей апатии.

И в один из таких моментов, когда ветер завывал особенно злобно, Арад поднялся. Его некогда могучее тело стало жалкой тенью самого себя. Не говоря ни слова, он побрел к частоколу даков, шатаясь, как пьяный. Те, увидев его, принялись кричать насмешки и оскорбления, даже не утруждая себя стрельбой. Но Арад не слышал их. Он что-то бормотал, бессвязно и громко, то угрожая невидимому врагу, то умоляя о пощаде, то взывая к давно забытым, диким богам своих предков. Он бился в истерике, рвал на себе остатки одежды, катался по земле, кроша кулаками мерзлую землю.

— Видимо, в вождя вселился бес, — хмуро, без тени насмешки, заметил Карпат, наблюдая за этим из-за укрытия. — Или голод свел его с ума. Думаю, пора заканчивать затянувшееся представление. Пусть его бесы переселятся и в его «свиней». Кончаем это.

Он сделал едва заметный знак рукой. Даки молча, словно один человек, поднялись. В их руках были не только пращи, но и длинные, заостренные рогатины, похожие на косы Смерти. Они вышли за частокол, ловко обходя отравленные колья, и двинулись вперед ровным, неспешным, неумолимым строем. Мимо бесноватого Арада, который, сидя на корточках, что-то бормотал, уставившись в пустоту перед собой сквозь кровавую пелену.

Даки шли на оставшихся гепидов. Те, увидев приближающуюся смерть в ликах призрачных воинов, попытались встать, сгрудиться, поднять жалкие ножи, но сил не было — ни физических, ни душевных. Камни из пращей, свистевшие точно и метко, добивали тех, кто пытался сопротивляться. Рогатины, холодные и длинные, толкали обезумевших от страха, ослабевших людей назад, к краю обрыва. Задние ряды, теряя равновесие, с тихим, ужасным, нечеловеческим воплем сорвались вниз, в молчаливую каменную пасть пропасти. За ними, цепляясь друг за друга, с криками и мольбами, падали следующие, потом еще… Целый отряд, некогда грозная военная сила, ушел в бездну, как подкошенный, гнилой злак.

Арад сидел на холодном камне и смотрел на это стеклянным, ничего не выражающим взглядом. Он не видел и не слышал. Его война, его слава, его ярость — все было окончательно и бесповоротно закончено. А высоко в небе над ущельем, вычерчивая на фоне свинцового неба медленные, бесконечно терпеливые круги, кружил черный, зоркий коршун, привлеченный сладковатым запахом смерти. Ждал своего часа. И знал, что час его пришел.

Встреча у ковра воронов

Солнце, клонясь к западу, отбрасывало на бескрайнюю степь длинные, уходящие в самую даль тени, когда отряд Перуна наконец выбрался из-под сени последних карпатских сосен. Позади, как стена, остались суровые, седые вершины, увенчанные льдами, хранящие мрачные тайны ущелий и гибели гепидов. Впереди же, до самого края мира, простиралась равнина, где высокая трава колыхалась под ветром густыми волнами, точно беспокойное, бескрайнее море.

Их странное шествие и раньше мало походило на военную экспедицию. Ядро отряда составляли восемнадцать человек, и из них лишь четверо — Перун и трое его сородичей — были воинами-профессионалами, людьми, рожденными для битвы. Еще двенадцать – просто крестьяне из славянского поселения держали в руках невиданное для этих мест оружие: самострелы, тяжелые, неуклюжие на вид, но грозные в умелых руках, творение кузнечного гения Перуна. Рядом, не отставая, шли знахарка Мокруша и мальчик-подросток Судислав, уже повидавший столько, что хватило бы на три жизни.

А  после освобождения пленников, их и вовсе можно было принять за кочевой табор. Тридцать человек, в основном женщины и подростки, изможденные, но сильные духом, шли молча, прижимая к груди узелки с жалкими остатками прежнего быта. Отвоеванную у гепидов добычу — меха, немного серебра, оружие — погрузили на немногочисленных лошадей. Все были воодушевлены чудесным освобождением из оков несостоявшегося рабства, но смертельная усталость, копившаяся неделями, сквозила в каждом движении, в опущенных плечах, в медленной, тягучей поступи.

— Надо бы привал сделать, — голос Бьярки прозвучал хрипло. — Люди еле ноги волочат.

Но большинство, окинув взглядом бескрайнюю, пугающую своей открытостью степь, зароптало: «Нет, уж лучше дойти до реки. Степь не место для ночлега без воды. Потерпим еще, зато отдохнем на славу. Поедим, помоемся, воздадим славу богам и Перуну-освободителю».

Казалось, все самые страшные испытания остались позади, в тех каменных теснинах, и теперь судьба будет к ним благосклонна. Эта иллюзия теплилась в сердцах, согревая усталые души.

Но была разбита в одно мгновение.

— Стой, — тихо, но так, что услышали все, скомандовал Перун, резко подняв руку. Он замер, вглядываясь в дрожащий маревом горизонт, всем существом прислушиваясь к едва уловимой вибрации почвы. — Кони.

Ветер, несущий запахи полыни и сухой земли, донес ритмичный, нарастающий топот — не бегущего табуна, а четкого строя наездников. И через мгновение над линией горизонта, как мрачные предвестники бури, показались десятки конных силуэтов, искривившие собой линию пути.

Они появились словно из-под земли — низкорослые, коренастые кони степняков, двигавшиеся удивительно бесшумно, едва касаясь копытами земли. Всадники в кожаных доспехах, усиленных желтоватыми пластинами из буйволиной кости, казались единым целым со своими скакунами. Лица их были скрыты под глухими шлемами, украшенными конскими хвостами — безжалостными символами племени гуннов. На поясах висели кривые сабли, а в руках покоились небольшие, но смертоносные луки.

Они неслись с пугающей скоростью, их очертания сливались с колышущейся травой, и вот уже плотное кольцо всадников окружило отряд, сохраняя смертоносную дистанцию в два десятка шагов. Один из гуннов, молодой воин с лицом, изрезанным шрамами, похожими на следы когтей степного рыси, почти не целясь, натянул тетиву, направив острие стрелы прямо в грудь Перуна.

— Не двигаться! — крикнул командир разъезда на ломаном, гортанном славянском. Его голос скрипел, как дерево подо льдом. Свои слова он подкрепил резким, выразительным жестом: ткнул пальцем в землю у ног Перуна, а затем провел ребром ладони по собственному горлу. Язык угрозы был универсален.

— Я знаю твой язык, — спокойно и четко ответил Перун на наречии конных воинов Великой Степи.
Командир отряда, молодой гунн по имени Кутлуг, удивленно повел густой бровью, но лицо его осталось непроницаемым. Он продолжил уже на своем языке:

— Кто вы? — его взгляд, быстрый и цепкий, как у ястреба, скользнул по женщинам, детям, странному оружию. — Не купцы. Не воины. Не степняки. Зачем вы здесь? — Группа славян казалась ему воплощением абсурда: нет знамён, значит, не военный отряд; женщины и дети идут без цепей и страха, значит, не пленники; в руках — непонятные деревянные механизмы. На лазутчиков тоже не похожи. Загадка. А гунны не любили загадок на своих землях.

— Мы — славяне. Идём домой, к Днепру, — ответил Перун, его взгляд был спокоен, но мышцы спины были напряжены, как тетива его же самострела.

— Славяне? — усмехнулся Кутлуг. — Где ваши поля? Где ваши стада? Вы в степи, как волки в море. Где ваша добыча?

— Наши люди были в плену у гепидов, — Перун мотнул головой в сторону освобожденных пленников. — Мы вызволили их из горных теснин.

Кутлуг медленно подъехал ближе, вглядываясь в лица. Его взгляд упал на одну из женщин, Хильду-остготку, прижимавшую к груди пятилетнего Волишку. Гунн наклонился в седле и грубо, без церемоний, коснулся тыльной стороной ладони щеки мальчика. Ребенок испуганно вжался в мать.

— Гепиды не отпускают пленников. Они берут или убивают. Вы лжёте.

— Мы не оставили им другого выбора, — голос Перуна прозвучал тихо, но в нем зазвенела сталь, заставившая Кутлуга встрепенуться.

— Вы пойдете с нами. Маркграф решит, кто вы такие.

— А если мы откажемся? — вступил Бьярки, сжимая рукоять меча. Его воинская натура восставала против самой мысли пойти в плен.

Кутлуг обвел взглядом плотное кольцо своих лучников, тетивы которых были по-прежнему натянуты.

— Здесь только степь и стрелы моих воинов. Вы умрёте. Все. До последнего ребенка.

— У вашего воина на руке свежая рана, гноится, — вдруг прозвучал спокойный голос Мокруши. Она сделала шаг вперед, не обращая внимания на направленные на нее стрелы. — Я могу ему помочь. Снять боль, отвести горячку.

Кутлуг на мгновение отвел взгляд от Перуна, посмотрел на одного из своих всадников, который действительно сидел в седле, бледный от боли, прижимая к груди распухшую, перевязанную грязной тряпкой руку. Взгляд гунна смягчился на долю мгновения.

— Вот в лагере и поможете, — отрезал он. — Вам нечего бояться, если то, что вы говорите — правда. Мы воюем с гепидами, и тех, кто нам в этом помогает, — не наказываем.

Он резко развернул коня и крикнул по-гуннски:

— Вперед! Не отставать!

Гунны разделились: половина осталась сзади, замыкая кольцо, другая часть поскакала вперед, указывая путь. Приключения продолжались, будь они неладны.

Путь к гуннскому лагерю занял два долгих дня, наполненных тягучим напряжением. Гуннский стан раскинулся на полукруглом мысу, где степь круто спускалась к быстрым, серебристым водам Прута — идеальное место для наблюдения за всеми подступами. Лагерь, диаметром около ста пятидесяти метров, был устроен с умом, присущим кочевникам: кони были расположены между юртами и рекой, по незыблемому закону степей: «Конь — сердце степи, вода — его жизнь».

Славян поместили за пределами основного лагеря, но вблизи воды, позволив разбить свой временный стан. Охрану несли двое всадников, но скорее как формальность. Мокруша сразу принялась за раненого гунна. Ее мази и травы подействовали быстро, и на следующее утро благодарный воин принес «гостям» конины, сыра и кисловатого кумыса. А одна из девушек из отряда Перуна так приглянулась другому стражнику, что тот, краснея и запинаясь, предложил ей прокатиться верхом. К всеобщему удивлению, она согласилась, и они ускакали вдоль реки, оставив позади вздохи облегчения и слабую надежду.

Тем временем Перун в сопровождении Кутлуга направился к маркграфу. Лагерь был настоящей крепостью в миниатюре: земляной вал в полтора человеческих роста, на вершине которого торчали колья, увенчанные шлемами поверженных врагов — зловещее предупреждение чужакам. По четырем сторонам света высились сторожевые вышки с навесами-юртами для часовых. Даже земля вокруг была коварна: ловушки-ямы с кольями, искусно прикрытые ветками и дерном.

Внутри лагеря царил четкий порядок. Юрты стояли концентрическими кругами: для простых воинов, для офицеров и, наконец, для личной охраны правителя. В центре, на особом месте, также находились кони, привязанные к украшенным рунами столбам, а в середине конского круга стоял кожаный чан с водой.
Перун, оставивший оружие у входа в лагерь, молча следовал за Кутлугом, впитывая каждую деталь этого чужого, но отлаженного мира.

И вот они у цели — у юрты маркграфа, настоящего степного дворца. Восемь метров в диаметре, каркас из полированных дубовых дуг, скрепленных золотыми кольцами. Стены — двойной слой войлока и шкуры снежных барсов, окрашенные в черный и золотой — цвета власти. Вход завешан тяжелым ковром с вытканными воронами, словно взлетающими к небу.

Кутлуг, войдя, не ступил на ковер сразу. Он замер у входа, опустил правую руку на горло — знак добрых вестей — и коснулся лба левой — знак признания власти.

— Марка-бек, хранитель границы, да будет Алма милостив к твоему мечу. Я пришёл с вестями из степи — не с пустыми руками и не с пустым сердцем.

Седой маркграф, с лицом, вырезанным из старого дуба, не отрывал глаз от китайских свитков, разложенных на низком столе, инкрустированном золотом.

— Говори, сын степи. Что принёс ветер? — его голос был глуховат и спокоен.

— В степи, где трава колышется, как море, я встретил тех, кого здесь быть не должно. Почти полсотни душ — не купцы, не волки, не птицы. Славяне. Но не такие, как у Днепра. Они идут пешком, как люди, бежавшие с гор. С ними — женщины и дети, но не пленники. Их руки не дрожат от страха, а лица не скрыты под пылью. У них есть оружие, которого я не видел: деревянные луки с железным сердцем. Их вождь... он знает Рейн… и наш язык.

Маркграф медленно поднял глаза от свитков. В них вспыхнул живой интерес.

— Покажи-ка мне этого вождя.

— Как повелит Марка-бек, — кивнул Кутлуг и жестом велел Перуну войти.

Перун переступил порог, и его глазам открылось богатое убранство: ковры из верблюжьей шерсти, кожи на стенах с золотыми рунами, алтарь с треножником, черепом коня и статуей ворона с нефритовыми глазами. И за столом — седой воин с властным, но усталым лицом.

Их взгляды встретились. В глазах маркграфа мелькнуло сначала привычное любопытство к новому пленнику, затем — легкое недоумение, потом — узнавание, медленное и невероятное. Он вглядывался в черты лица Перуна, в его стан, в особую стать, которую не скрыть ни усталостью, ни пылью дорог.
Не говоря ни слова, маркграф поднялся. Перун тоже сделал шаг вперед. Тишину в юрте нарушал лишь треск углей в треножнике.

И тогда они, не сговариваясь, сделали еще шаг навстречу друг другу и обнялись как братья, как старинные друзья, нашедшие друг друга после долгой разлуки и множества потерь.

— Сигурд? — тихо, чтобы не слышали стражи, прошептал маркграф Иринг, тот самый, что много лет назад спас жизнь молодому конунгу на берегах Рейна.

— Я больше не Сигурд, — так же тихо поправил его Перун, и в его голосе звучала вся невероятность этой встречи. — Но я помню своего друга. Я помню долг.

Иринг отступил на шаг, сжал его плечи своими дланями, и на его суровом лице расплылась улыбка.
— Если степь не встречает тебя, ты встречаешь степь. Судьба — странная штука, друг мой. Она привела тебя ко мне из самого небытия. Тебе и твоим людям больше ничто не угрожает. Рассказывай все.

Что есть Империя

Перун с Ирингом расположились вдвоем за столом в его черно-золотой юрте. Воздух был густ от запаха дорогих благовоний, жженой полыни и старой кожи. Два воина, прошедшие огонь и воду, молча сидели друг напротив друга, разделяя кумыс и немые воспоминания, которые были красноречивее любых слов.
Иринг отхлебнул из резного кожаного кубка и поставил его на стол, инкрустированный золотом. Его пронзительный, привыкший к далям степей взгляд устремился на Перуна.

— Знаешь, я как раз думал о тебе, даже собирался послать за тобой отряд на север, к Днепру. А ты тут как тут, собственной персоной, явился, словно по зову моих мыслей. Теперь я даже ни секунды не сомневаюсь, что боги выбрали именно тебя для той миссии, которую я хотел тебе предложить.

Перун, отложив в сторону свой кубок, насторожился. В голосе старого друга он уловил ту ноту, которая всегда предвещала нечто большее, чем простая охота или набег.

— Интересно, чем же я тебе вдруг понадобился, Иринг? Я всего лишь веду своих людей домой.

— Не вдруг и не только мне, — поправил его маркграф. — Великий Элла планирует поход. Большой поход. Не на жалких гепидов или галлов, а на саму Римскую империю. И тебе, друг мой, будет отведена в этом не последняя роль. Ты проведешь мобилизацию среди славян своего племени и окрестных племен. Соберешь тумен — это десять тысяч бойцов, — проведешь начальную подготовку, экипируешь их, и возглавишь в походе. Как тебе такое предложение?

Перун, чуть не поперхнувшись кумысом, откинулся на подушки из верблюжьей шерсти, и на его лице отразилось искреннее изумление.

— Ты меня… ошарашил. Я водил в бой дружины в несколько сотен копий. Но собирать целое войско, десять тысяч… Таким раньше не занимался.

— Не скромничай, — отмахнулся Иринг. — Ты был конунгом десять лет в Ксантене. Ты победил галлов на Рейне, и я знаю, как ты строил там оборону. Теперь просто усложним задачу: собрать тумен — привести на поле боя без потерь по дороге — и победить римлян. Для тебя это дело привычное, только масштаб иной.

— А чем вызван этот поход? Зачем он? — не унимался Перун, его ум, отточенный годами стратегии и выживания, уже искал подвох, скрытые мотивы.

Иринг тяжело вздохнул, его взгляд стал отрешенным, будто он заглядывал далеко за пределы кожаных стен юрты.

— Это вопрос, на который есть много ответов разной степени сложности. Поскольку мы пока не торопимся, начну с формального варианта, лежащего на поверхности. Тут сплошная романтика, тебе должно понравиться.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и начал свой рассказ, словно скальд, повествующий о деяниях древних героев:

«Юста Гонория. Сестра самого римского императора Валентиниана III. Ей был присвоен титул «августы», чтобы отвадить алчных женихов. Но сердце юной девы воспылало страстью к управляющему её домом, некому Евгению. Связь раскрыли, юношу казнили, а саму Гонорию мать, Плацидия, заточила, а затем насильно выдала замуж за старого, как мир, сенатора. После этого её сослали в Константинополь, где она томилась долгих четырнадцать лет.
Она грезила о романтической судьбе своей матери, которую когда-то похитил Атаульф, наследник Алариха. И вот, отчаявшись, она обратила свой взор на того, чье имя наводит ужас на весь Константинополь — на Элла-хуна. Через верного евнуха, Гиацинта, она послала ему свое кольцо с просьбой о помощи, предлагая свою руку. Это был жест отчаяния, мести и, быть может, безумной надежды. Но тайное стало явным. Гонорию изобличили и выслали обратно в Италию.
Элла-хун же воспринял кольцо как обручение. Он потребовал у Валентиниана выдать ему сестру и половину империи в качестве приданого. Он даже выразил «изумление», что его невесту бесчестят. Римляне, разумеется, ответили отказом. Мол, замужняя женщина не может быть женой гунна, да и империя — не семейное достояние. Евнух Гиацинт, везший ответ Эллы, погиб в Риме при загадочных обстоятельствах. И вот теперь Элла-хун готовится к войне. Романтично, не правда ли?»

Перун выслушал историю с каменным лицом, а затем покачал головой.

— Не очень убедительная версия. Зная Элла-хуна, ни за что не поверю, что он собирает армию, чтобы взять в жены какую-то римскую принцессу из романтических побуждений. При его бесчисленном гареме.

— И правильно сделаешь, — хитро улыбнулся Иринг. — Потому что история с Гонорией — это лишь предлог. Золотой ключ, подаренный судьбой, чтобы нанести удар в тот момент, когда в семье императора нет единства. Раскол в их доме — наша сила. Это значит, мы легче найдем там союзников и уязвимые места.

— Хорошо, с предлогом разобрались, — не сдавался Перун. — А истинная причина? Почему именно сейчас? Почему именно Рим?

Лицо Иринга стало серьезным, почти суровым. Он обвел рукой вокруг, указывая на всю юрту, на лагерь за ее пределами, на всю Великую Степь.

— Разговор о причине — это сложный вариант ответа. Чтобы понять его, нужно понять, почему империи вообще рождаются, растут и умирают. Почему они вынуждены постоянно расширяться, поглощая соседей, пока не упрутся в море или в высокие горы. Этот ответ относится уже не к походу, а к самой сути Империи. Зачем мы их строим? Почему защищаем и почему погибаем во славу их?

Он помолчал, давая словам проникнуть в сознание собеседника.

— Империя — это прежде всего Закон. Единый для всех. Не воля вождя того или иного рода-племени, который сегодня милостив, а завтра гневается. Не право сильного ограбить слабого, потому что тот чужак и молится другим богам. В Империи женщина, украшенная золотом, может одна, без сопровождения, пройти от одних ее рубежей до других, через территории населенные разными племенами и народами, и все будут знать: тот, кто тронет ее, ответит перед законом, единым для всех. Это позволяет людям спокойно сеять хлеб, растить детей и строить дома, не оглядываясь на каждого прохожего с копьем.

Иринг отпил кумыс и продолжил:

- Твои соплеменники, славяне, как и большинство других, живут иначе. Род против рода, племя против племени. Ты сам видел, что творят гепиды, галлы, да и братушки-анты не прочь ограбить ослабевшего соседа. Есть закон кровной мести. Но он сдерживает, только пока силы примерно равны. Стоит одному роду ослабнуть — его тут же растерзают. Империя останавливает эту бесконечную резню. Она берет под контроль не в меру алчных соседей, чтобы обезопасить своих подданных.

— Но вы идете войной против Римской империи, которая исповедует законы христианства, — возразил Перун. — Они тоже говорят о едином боге и законе.

— Исповедовать — значит жить по этим законам! — громко парировал Иринг. — Рим лицемерно украсил себя святыми распятиями, но дух его остался прежним. Рабство там цветет пышным цветом. Кстати они всех рабов называют «славяне»! И дети рабов становятся рабами. Где же тут их единый закон? Где равенство перед их богом?

— У гуннов тоже есть рабы, — заметил Перун.

— Наши рабы — это военнопленные, — тут же ответил Иринг. — Они в неволе не более семи лет, после чего становятся свободными и вольны уйти или остаться. Они едят с нами за одним столом, и хозяин не волен над их жизнью. Наш бог, Великое Небо Алма, и духи воды, степи и огня не делят людей на господ и рабов. Ключевой вопрос не в имени бога, а в том, проповедует ли религия превосходство одних над другими или нет. Римляне верят в свое превосходство над всеми «варварами». Мы же, гунны, и вы, славяне, для них — дикари, годные лишь на рабство.

Перун задумался, вглядываясь в трепещущее пламя треножника.

— Христиане проповедуют любовь к ближнему. Долг христианина — спасти заблудшего. В твоей религии нет ничего о любви. Как они могут быть хуже?

— Ты не даешь младенцу острый нож, — спокойно сказал Иринг. — Он должен сначала подрасти. Так и с идеями. До некоторых истин люди должны дорасти. Какие-то идеи пока не вяжутся с условиями жизни. Мы, гунны, — воины. Размышления о всеобщей любви ослабят нашу руку, и враг не замедлит нанести удар в спину. Но это не значит, что мы не ценим справедливость и порядок. Мы принесли с Востока знания о строительстве империи, о которых здесь и не слышали.

Он указал на китайские свитки на столе.

— Вот «Книга перемен». Ты можешь ее прочесть, но поймешь ли? Для этого нужны годы. А между тем наша Империя уже простирается от Алтая до Рейна. Веди своих славян, Перун. Ты для них теперь герой, почти полубог. Они верят тебе. Веди их не на разрушение, а на строительство. Построй свою империю добра и порядка к северу от нас. Я уверен, Элла не будет против доброго и сильного соседа, который прикроет наши северные границы. Степь — для наших коней, а леса и горы — для ваших воинов. Мы будем вместе сдерживать тот хаос, что царит сейчас повсюду.

В юрте воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Грандиозность и тяжесть предложения давили на Перуна.

— Сколько у меня времени? — наконец спросил он тихо. — И… могу ли я отказаться?

— Времени на сбор тумена — полгода, — так же тихо ответил Иринг. — Отказаться… можешь. Но тумен все равно будет создан. Только без тебя. Мы найдем другого предводителя в степи. Надо ли объяснять, каким он будет? Он не станет учить и готовить. Соберет людей в кучу, окружит всадниками с плетьми и погонит на запад, как скот. Выдадут им на поле боя заостренные палки и бросят на римские мечи. Многие погибнут в пути, многие — в первой же стычке. Никто и не вспомнит тогда об «Империи добра». Так что решать тебе, друг мой. Ты выбираешь не только свою судьбу, но и судьбу десяти тысяч тех, кто поверит тебе.

Перун закрыл глаза. Перед ним стояло не просто дружеское предложение. Перед ним стоял выбор судьбы целого народа. И он понимал, что пути назад уже нет.

Клятва в степи и буря на Днепре

Три дня, что Перун провел в беседах с Ирингом, пролетели как один миг, наполненные сложными разговорами о войнах, империях и судьбах народов.

А для двух молодых сердец эти дни были целой вечностью, полной открытий и трепетной надежды. Воин гуннской заставы Алтын и девушка из освобожденного полона, Любомира, нашли друг в друге родственные души. Пока их вожди решали судьбы мира, они, пользуясь редкими часами свободными от караульной службы, уезжали в степь, где их окружала лишь бескрайняя трава да высокое небо.

На третий день, когда солнце клонилось к закату, окрашивая степь в золото и пурпур, они остановили коней на вершине пологого холма рядом с заставой. Вид был открыт на все четыре стороны, и ни одна живая душа не могла подобраться к ним незамеченной.

— Любомира, — начал Алтын, и его обычно суровое лицо смягчилось. — Моя служба на заставе закончится через год. Я добуду десять лучших коней для калыма и приеду в твое село, чтобы просить твоего батюшку отдать тебя мне в жены. Ты пойдешь за меня? Клянусь духом ветра Элг-Эги и своим будущим мечом, я буду любить и беречь тебя до последнего вздоха.

Девушка посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнули и радость, и печаль.

— Конечно, Алтын, пойду. Сердце мое принадлежит тебе. Но я сирота. Родители мои полегли от мечей гепидов в последнем набеге. И теперь судьбу мою решает Перун, наш старшина. Он для нас и отец, и вождь.
Лицо гунна озарилось уверенностью.

— Я приеду и привезу ему богатые дары. Я буду просить его, как просил бы родного отца. Увидев мою доблесть и честь, он не сможет отказать.

Любомира вдруг весело прыснула в ладошку, ее глаза лукаво блеснули.

— Тебе не нужно далеко ходить, мой степной ястреб. Он стоит у тебя за спиной.

Алтын резко обернулся и застыл, заливаясь густой краской. Позади него, словно возникнув из самого воздуха степи, стоял Перун. Он подошел совершенно бесшумно, по-волчьи, и теперь с легкой, почти отеческой улыбкой наблюдал за ними.

— Если я правильно расслышал, юноша, — сказал он, и в его голосе играла напускная суровость, — ты задумал похитить у нас самую красивую и работящую девицу?

Алтын, сбиваясь и путаясь в словах, почтительно склонил голову.

— Старшина, чья рука помнит Рейн! Я не вор, пришедший украсть ночью. Я воин, и я хочу взять Любомиру по закону и чести. Я добуду десять коней и заплачу калым, как подобает мужчине. Я даю это слово тебе и ей перед лицом Вечного Синего Неба: только смерть помешает мне вернуться через год, чтобы назвать ее своей женой. И к тому времени я уже не буду простым воином на заставе. Я заслужу право носить меч самого Эллы!

Перун внимательно выслушал, и его взгляд стал серьезнее.

— Хорошо. Твое слово принято. Но помни: степь не лжёт и не прощает слабости. Если через год ты не вернешься… — он кивнул в сторону смущенно отводящей глаза Любомиры, — … она станет женой того, кто проявит доблесть и чье слово будет крепко, как сталь. У нас такие парни есть. А сейчас иди, маркграф Иринг зовет тебя.

Алтын бросился прочь, его сердце колотилось от смеси страха и восторга.

Войдя в юрту Иринга, он вытянулся по стойке смирно.

— Алтын, собирайся в путь, — не глядя на него, сказал маркграф, изучая карту. — Проводишь наших гостей до самого Днепра. Отвечаешь головой за безопасность каждого. Что это ты сияешь, как полированная золотая бляха на моем поясе?

— Я готов немедленно исполнить приказ, марка-бек! — выпалил Алтын. — Я выполню его, даже если мне придется отдать за это жизнь!

— Погибать до выполнения задания я тебе запрещаю, — сухо отрезал Иринг.

— У Днепра ты спросишь у Перуна, отпускает он тебя или нет. Если он прикажет остаться — останешься при нем и поступишь в его распоряжение, пока он не разрешит тебе вернуться. Да что это ты продолжаешь светиться, как медный таз? Отвечай немедленно!

Алтын не сдержался.

— Это… это личное, марка-бек! Только что предводитель славян обещал отдать мне в жены Любомиру, если я через год, по окончании службы, приведу десять лошадей в качестве калыма!

Иринг на мгновение поднял брови, а затем хрипло рассмеялся.

— Выполни это задание так, как подобает воину моей заставы, и считай, что пять лошадей у тебя уже есть. Это будет мой подарок. Докажи, что сердце твое бьется в такт конскому топоту, а не трепещет, как заяц. А теперь иди, а то моя юрта сейчас загорится от твоего глупого и счастливого вида.

В тот же день Перун объявил всему своему немалому теперь каравану, что на рассвете они отправляются в путь. Гунны предоставили им проводника — того самого Алтына — продовольствие и, что главное, подробный маршрут с указанием охраняемых троп и бродов. Путь предстоял долгий, но относительно безопасный: они должны были двигаться от одной пограничной заставы гуннов к другой, и на каждой им обещали кров, пищу и защиту.

На прощание Иринг вручил Перуну короткий, в тридцать сантиметров, кожаный ремешок с выжженными рунами и оттиском золотой бляхи с изображением ворона.

— Покажи эту тамгу на любой заставе или любому разъезду, — сказал он, сжимая руку Перуна. — И степь откроет тебе все свои пути. Ты теперь не просто путник. Ты – представитель Эллы, выполняющий приказ. Любой, кто встанет на твоем пути, должен быть убит.

-«По воле Элла-хуна и Иринга, собрать войско для похода» - прочел Перун на ремешке.

- Никак не привыкну к тому, что для тебя не незнакомых языков, - усмехнулся Иринг.

Их снабдили провизией: тремя бурдюками кислого кумыса, которого должно было хватить на десять дней, и мешками с вяленым мясом. Все это погрузили на лошадей, и караван тронулся в путь.

Дорога была нелегкой. Семь дней до Днестра они шли через густые, почти непролазные дубравы и липняки, где без проводника можно было легко заблудиться навеки. Алтын вел их по тайным тропам, известным лишь степнякам, ловко обходя глубокие овраги и балки. Переправа через широкий Днестр у Чёрного Камня заняла почти шесть часов, где гунны, охранявшие брод, предоставили им большой, сбитый на совесть плот «для своих».

Еще десять дней ушло на переход к Южному Бугу. Их путь лежал по безлесной равнине, где негде было укрыться от палящего солнца и налетевшего внезапно ветра. Они миновали солончаки — белесые, мертвые пятна на земле. Вода там была горько-соленой и непригодной для питья. Но Алтын вел их от одного надежного водопоя к другому, и ни люди, ни кони не страдали от жажды. Однажды их остановил разъезд легких конников-аланов. Перун молча показал им золотую бляху хана Бараса, подаренную ему по пути на Карпаты. Старший разъезда сурово кивнул и скомандовал своим:

- Пропустите. Это друзья Бараса.

Последний отрезок пути до Днепра, еще десять дней, был, пожалуй, самым трудным. Они миновали бесчисленные лиманы и соленые озера, пробирались через камышовые заросли, в которых легко было укрыться, но невероятно сложно пройти с большим обозом и женщинами. Переход через мелкие, но коварно болотистые реки Ингул и Ингулец замедлил их движение. У самых берегов Днепра их встретила лесостепь с частыми дубравами — идеальное место для засады, и Перун приказал удвоить бдительность.

Наконец, они достигли последней гуннской заставы на берегу великой реки. Решено было дождаться здесь купеческий караван, идущий вверх по течению на север, — это был самый быстрый и безопасный способ добраться до своих.

Именно здесь Алтын нашел Перуна и попросил разрешения не возвращаться на заставу, а остаться с ними.

— Возьми меня с собой, старшина. Я помогу добраться до порогов, помогу собрать твой тумен. Я пойду в поход в его составе и добуду свою славу там. Маркграф Иринг разрешил.

Перун, посмотрев в горящие преданностью глаза юноши, кивнул.

— Добро пожаловать в мой дом, воин. Доблестная рука и верное сердце никогда лишними не бывают.

Любомира, узнав об этом, была на седьмом небе от счастья. Она тут же направилась к Мокруше, решив стать ее ученицей и помощницей. Оба понимали — для десятитысячного войска одной знахарки будет катастрофически мало. Нужно будет готовить целую дружину целителей и костоправов.

Вскоре на горизонте показался долгожданный караван — десять ладей, тяжело груженных товарами. Во главе его стоял уже знакомый греческий купец Аполлоний и его друг-хазарин Радул. После коротких переговоров всех путников и лошадей удалось разместить на судах. Пополнили запасы провизии и сена для коней и, наконец, тронулись вверх по течению, к родным порогам.

Солнце клонилось к вечеру, окрашивая воды Днепра в медный, почти кровавый цвет. Караван Аполлония огибал широкую излучину реки. Перун стоял на носу первой ладьи, вглядываясь в горизонт. Его взгляд, привыкший читать знаки природы, заметил то, что ускользнуло от других.

— Ветер меняется, — тихо произнес он, вдыхая влажный, тяжелый воздух. — Идет буря.

Аполлоний, опытный речник, лишь усмехнулся:

— Это не буря, друг мой. Просто ветер крепчает. Я хожу по Днепру двадцать лет, как по собственному двору.
Но Радул, хазарин с глазами-буравчиками, мрачно поддержал Перуна:

— Нет, грек. Он прав. Смотри — на западе темнеет. Это буря Велеса.

Едва он произнес эти слова, как первый шквал ударил пор ним с такой силой, что ладьи жалобно заскрипели. Волны, как свинцовые горы, обрушились на палубы, заливая все вокруг холодной водой. Аполлоний, вцепившись в штурвал, закричал, заглушая рев ветра:

— Спускайте паруса! Быстро! К берегу не поворачивать — нас перевернет!

— Не хорони свой караван раньше времени! — рявкнул в ответ Перун, его голос пробивался сквозь вой стихии. — Бьярки! Фроди! Тори! Набивайте сети соломой и натягивайте между ладьями! Она примет на себя удар волны! Так делают в северных морях! — пояснил он уже Аполлонию.

Когда следующая волна накатила на них, импровизированный сетчатый буфер смягчил чудовищный удар. Ладьи жутко качнуло, но они устояли, не опрокинулись.

— Теперь якоря! — скомандовал Перун. — На три стороны! Один — вниз по течению, два — по бортам, под углом! Живо!

Команда Аполлония, опытная и дисциплинированная, бросилась выполнять приказы.

— Да это же… это как в сагах о конунге Сигурде! — в изумлении выдохнул грек.

— Не Сигурд, — почему-то горько усмехнулся Перун, из последних сил удерживая канат. — Меня научил этому бургундский воин по имени Гунтер.

Буря бушевала с неистовой силой. Вода хлестала через борта, ветер рвал в клочья все, что плохо лежало. Аполлоний, обледеневший от брызг и страха, прошептал, обращаясь к небу:

— Мы погибнем…

— Нет! — перекричал грозу Перун. — Викинги учили: самая лютая буря длится не больше сорока минут! На большее у нее духу не хватит!

И он оказался прав. Ровно через сорок минут адский шквал стал стихать, уступая место тяжелой, покачивающейся зыби.

Когда последние всплески утихли, Аполлоний, все еще дрожа, подошел к Перуну. В руках он держал богатый золотой кубок.

— Ты спас нас. Ты спас весь мой караван, весь мой товар. Назови свою цену. Что ты хочешь?

Перун, вытирая с лица воду, обвел взглядом потерпевших, но выживших людей — своих и купеческих.

— Отвези их домой. И расскажи в Константинополе, что славяне не только пашут землю, но и бури укрощают. Этого будет достаточно.

— Расскажу, — торжественно пообещал грек. — Налейте всем вина! Самого лучшего!

Когда ладьи, наконец, причалили к знакомым, ставшим такими родными берегам, Перун увидел дымок над своей кузницей и новую мельницу, и тихо прошептал:

— Степь не лгала. Она привела нас домой.

А над Днепром, где все так же грохотали пороги, звучал смех и радостные крики тех, кто понял самую главную истину: настоящая сила не в том, чтобы выжить самому, а в том, чтобы спасти других.

Военный совет

Солнце стояло в зените, отражаясь в спокойных водах Днепра и бросая золотистые блики на свежесрубленные стены новой мельницы. Ее водяные лопасти мерно вращались словно символ нового времени — времени не только мирного труда, но и великих перемен. Здесь, на лужайке, в тени раскидистого дуба, Перун собрал тех, от кого теперь зависела судьба не только их деревни, а целого народа.
Собрание было необычным. Рядом с поседевшими в боях викингами сидели умудренные жизнью старейшины родов, а молодой гуннский воин Алтын — рядом с местной знахаркой Мокрушей.

Перун, опершись на свой топор, вонзенный в землю вместо посоха, обвел взглядом собравшихся. Его лицо было серьезно.

— Други мои, — начал он, и в его голосе прозвучала стальная уверенность, заглушавшая привычную для этих мест печаль. — На нас возложена задача трудная, как скала, и ответственная, как забота о первенце. По воле Эттиля, которого славяне зовут Отила, нам предстоит собрать тумен — десять тысяч воинов — обучить их, вооружить и повести в поход на Рим в составе гуннского войска. Плата за эту службу — земли к северу от владений гуннов, где наши дети смогут жить без страха перед набегами гепидов и иных охотников до чужого добра. Но если мы не справимся… — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце. — …то гунны соберут войско сами. Погонят наших братьев, как скот на убой, и бросят на римские мечи без подготовки и нормальной амуниции. Наши воины полягут костьми, а об обещанных землях мы забудем навеки. Сила нашего народа будет подорвана, а мы станем легкой добычей для любого, кто захочет поживиться. Я хочу выслушать ваши мысли по этому поводу.

Первым поднялся Ждан-Плодородный, его руки, привыкшие к плугу, были сцеплены в нервном замке.

— Нельзя допустить, чтобы сбор тумена проходил без нашего участия. Это будет катастрофа хуже любого неурожая или паводка. Мы не оправимся от нее десятилетиями. Доверие, оказанное нам гуннами, — это и тяжкая ноша, и великий шанс. В нашем селе двести душ. Мы можем выставить двадцать ратников, без особого ущерба для хозяйства. Так же и в других деревнях. Значит, нужно обойти пятьсот селений. И сделать это нужно быстрее, чем созревает ячмень, чтобы осталось время на обучение и ковку оружия.

Он повернулся к Днеровичу.

— У нас есть система оповещения, установленная гуннами, о которой ты, Перун, мог и не знать, ибо сразу после избрания бросился выручать наших из неволи. За что честь тебе и хвала. Расскажи ему, Днерович.
Рыбак поднялся, его загорелое лицо было непроницаемо.

— Деревни наши стоят друг от друга в полдне пути пешего. Сообщение между ними — как кровь в жилах: быстрое и надежное. В каждом селе у старшины всегда стоят под уздой пять коней и пять гонцов, готовых по первому слову сорваться с места. Каждый гонец знает свою дорогу и свою деревню назначения. Примчавшись туда, он передает весть тамошнему старшине, а тот немедля отправляет своих пятерых гонцов дальше. Так пятеро оповещают двадцать пять, те — сто двадцать пять, а те — уже шестьсот двадцать пять деревень! Каждый гонец, выполнив дело, должен вернуться и доложить. Не вернулся вовремя — значит, беда. Старшина шлет вдогонку другого или сразу отряд. За срыв связи гунны спросят со старшины железном и кровью.

— Отлично, — кивнул Перун. — Где исходная точка этой сети?

— Я знаю, — вступил в разговор Алтын. — Мне доводилось бывать там. Но чтобы отправить весть, нужна тамга самого Элла-хуна. Без нее — никак.

— Тамга у нас есть, — Перун похлопал по кожаному ремню у своего пояса. — Выезжаем сразу после окончания совета. Я отдам приказ всем старшинам: выбрать по двадцать человек, с топорами и лопатами для землянок. Мы разобьем десять учебных лагерей вдоль Десны. Мобилизуем так же всех кузнецов, плотников, печников и рыбаков. А теперь — задания вам.

Его взгляд упал на братьев-викингов.

— Бьярки. Ты будешь учить сотников копейному бою в строю, фалангой. Они потом научат своих десятников и рядовых. Мечу учи только сотников — времени на всех нет. Выбирай сотниками тех, кто уже умеет держать клинок и сидеть в седле.

— Фроди. На тебе — самострельщики. Залповая стрельба в строю: первая шеренга заряжает, вторая целится, третья — стреляет. Сам знаешь схему. Готовь командиров сотен, они передадут знания своим.

— Тори. Твое дело — тихое и опасное. Разведка, диверсии. Ножевой бой, скрытное движение, засады, снятие часовых. Проникновение в тыл врага, устранение командиров и отход. Допрос пленных на месте. Готовь нам уши и глаза.

Перун повернулся к гунну.

— Алтын. Ты будешь учить сотников верховой езде. Верховой бой на саблях, система команд гуннов. Нам предстоит взаимодействовать с их конницей, нужно понимать друг друга с полуслова. И связь — на тебе. Дюжина быстрых гонцов, знающих все тропы. Это будет твой личный отряд.

Взгляд его смягчился, обращаясь к Мокруше.

— Мокруша, на тебе — жизни раненых. Нужно подготовить сотню знахарей. На каждую тысячу — десять целителей. Обучи также всех бойцов азам: остановить кровь, промыть рану, наложить жгут и повязку, помочь при переломе, вынести товарища с поля боя. Как облегчить боль и не дать душе уйти. Ты все это знаешь лучше меня.

— Ждан, — продолжал Перун, обращаясь к земледельцу. — Мы пройдем через многие земли. Я не хочу их грабить. Мы дадим людям наши семена, наши орудия труда, нашу защиту. Кто примет — будет с нами делиться излишками урожая. Кто нет — пусть живет по-старому, пока не мешает. Это будет выгодно всем.

— Мельмуд, — кивнул Перун мельнику. — Твоя забота — хлеб насущный для войска. Твои сушеные хлебы могут храниться годами. Нужны сушилки для мяса и рыбы. Организуй заготовку дичи, Алтын подскажет, как правильно сушить мясо по-степному. Заготовка трав для Мокруши. Нужно наладить хранилища вдоль всего пути.

— Днерович, — рыбак встретил взгляд Перуна. — Транспорт. И речной, и гужевой. Бесперебойное снабжение войска всем необходимым: едой, болтами для самострелов, лекарствами. По Десне — плоты с причалами у каждого лагеря. Подъездные пути, лошади, повозки. Наше производство оружия будет завязано на реку.

— И наконец, оружие, — заключил Перун. — Этим займется Сварослав. Нужно резко нарастить ковку копий, болтов, деталей для самострелов. Позже — орудия для вспашки новых земель. Мы разобьем дело на простые операции: одни ищут руду, другие плавят, третьи куют, четвертые шлифуют, пятые собирают готовые копья, болты и самострелы. На каждом этапе — контролер, чтобы брак не шел дальше в производство. В походе хорошее оружие — это спасенные жизни наших воинов.

Он обвел взглядом всех собравшихся, и в его глазах горела та же решимость, что и в день осады ущелья гепидов.

— У всех есть задачи. К моему возвращению у каждого должны быть готовы соображения: что нужно для выполнения приказа наилучшим образом. Алтын, сколько уйдет на дорогу?

— За три дня обернемся, старшина! — бодро ответил гунн, уже мысленно скача на своем коне.

— Тогда в путь. От судьбы не ускачешь, но нам дан шанс ее оседлать.

Совет был окончен. Каждый ушел со своими мыслями, ощущая тяжесть и почетность возложенной на них ноши. У мельницы, символа мирной жизни, зарождалась железная воля будущей армии.

Стальной поток Десны

Воздух у истоков Десны был густым и пряным, пахнущим хвоей, влажной глиной и дымом плавильных печей. Здесь, в двух первых военных лагерях, кипела жизнь, не похожая на привычный ритм славянских деревень. Это был исток новой, зарождающейся силы — ее исходный ресурс.

Лагеря стояли в местах, богатых лесом и, что главное, залежами железной руды. Сюда стекались рудознатцы, гордо именовавшие себя «разведчиками недр». Вооруженные кирками и ломами из новой, невиданно прочной стали, они вгрызались в породу, добывая руду в немыслимых прежде количествах. Опытные рудокопы сразу сортировали добычу: красные камни, богатые железом, — в одну кучу; белые, пустая порода, — в отвал; черные, годные на топливо для горнов, — в особые кожаные мешки. Вдоль реки стояли деревянные желоба, где руду промывали, просеивали через берестяные сита и лишь потом, уже чистую, грузили на плоты. Эти плоты, связанные из свежеспиленного леса, бесконечной чередой уплывали вниз по течению, к плавильщикам. Это был конвейер, растянувшийся на многие версты.

Перун, обходя территорию лагеря, первым делом направился на поляну, где проходили тренировки самострельщиков. Ими командовал лично Фроди. Система была организована с умом: пока первый состав будущих сотников учился у него, второй — проводил занятия с рядовыми дружинниками. Каждую неделю составы менялись местами. Так одновременно росли и командиры, и их бойцы.

Перун замер, наблюдая за слаженными движениями сотни. Воины строились в четыре шеренги.

— Гром! — скомандовал инструктор.

Первый ряд выстрелил залпом, опустил самострелы и тут же, отошел назад. Другие шеренги синхронно сдвинулись вперед. Команды «Щит!», «Строй!», «В укрытие!» отрабатывались до автоматизма. Отрабатывалось все: маневрирование в составе фаланги, отражение конной атаки, заряжание одной рукой, ночная стрельба на звук, взаимодействие с другими родами войск, марш-броски, устройство засад. Особое впечатление производила «поющая» стрела — ее протяжный звук в полете задавал направление для залпа всей сотни. Были и «зажигательные» болты, и «лечебные» — с ядом.

Удовлетворенный, Перун кивнул Фроди. В это время к нему подошел один из старших рудокопов.

— Плоты готовы, старшина. Можете отплывать, когда пожелаете.

Путешествие вниз по Десне на плоту было неспешным и позволяло окинуть взглядом окружающий ландшафт. Утренний туман стелился по воде серебристой пеленой. Перун сидел на корме, молча наблюдая берегом. Рядом Алтын, как всегда, проверял лук, а два его помощника-гонца дремали, подложив седла под головы, готовые в любой миг сорваться с места по любому приказу.

Вдруг стало неестественно тихо. Воздух застыл. И в этой звенящей тишине на берегу, в прогалине между деревьями, возник волк. Он стоял неподвижно, и его желтые глаза злобно и оценивающе следили за проплывающим караваном. За его спиной угадывались другие тени.

«Разведка гепидов», — почему-то подумал Перун. — «Прослышали о наших приготовлениях. Ну что ж, пусть смотрят. Скоро познакомимся поближе».

Он повернулся к Алтыну:

— Отныне гонцов посылать только по трое. И чтобы были начеку.

— Что случилось, старшина?

— Пока ничего. Но удача — птица пугливая. Слишком уж все гладко. Так не бывает.

Плоты причалили у третьего лагеря. Здесь, у низких, похожих на курганы плавильных печей, царил адский жар и грохот. В этот лагерь стекались кузнецы со всех окрестных деревень, соблазненные слухами о «чудесной стали» Сварослава. Старый мастер, к их удивлению, ни от кого своих секретов не скрывал. Процесс был разделен на простые операции, каждая из которых выполнялась специалистами в разных лагерях. Литейщики в третьем лагере, работали с рудой, привезенной из первого и второго лагерей выше по течению Десны. Они отливали заготовки. Работали совместно, обмениваясь опытом. Это позволяло постоянно совершенствовать конструкцию печей, и те менялись на глазах.

Чтобы победить разносортицу, Перун ввел эталоны. Собственноручно выковал эталонный наконечник копья и болта. Все изделия должны были в точности им соответствовать. Контролеры, вооруженные простейшими шаблонами и весами, безжалостно отправляли брак на переплавку. Эти эталоны стали новой системой мер для всей армии, а потом и для всей округи. Вес десяти самострельных болтов равнялся весу одного копейного наконечника — это же был вес дневного пайка воина. Длина копья равнялась длине десяти болтов — его длиной отмеряли ткань на обмундирование и размечали землю под строительство и пашню.

В четвертом лагере, куда Перун направился далее, царили кузнецы. Здесь литые заготовки превращались в смертоносные клинки и наконечники. Местные умельцы проявили смекалку: они создали штамповочный молот, приводимый в действие водяным колесом. Раскаленную заготовку укладывали на наковальню в углубление нужной формы, и мощный молот, движущийся по направляющим осям, одним ударом превращал ее в идеальное изделие. Производительность взлетела в десятки раз.

Здесь же, по распоряжению Перуна, штамповали стальные монеты. Круглые, с отверстием посередине. Они изображали колесо с пятью спицами-молниями и верхней, шестой спицей, изображавшей христианский крест. Между нижними спицами красовались рыбы – защитницы Днепра, а по бокам рунические надписи «МИР» и «СИЛА». Монеты выдавали крестьянам в обмен на продовольствие и воинам для расчетов с местным населением. Крестьяне за эти монеты приобретали сельхозорудия в армейских кузницах. Отверстие позволяло носить их на шнурке. Подделать стальную монету такого качества было невозможно.
Душой всего войска, его совестью, была школа знахарей — «Сад Мокоши», устроенная Мокрушей у слияния двух ручьев. В круглой центральной хижине, «Сердце Мокоши», хранились священные травы. Вокруг стояли десять учебных шалашей, а по периметру цвели грядки-аптеки. Ученицы, разделенные по ступеням мастерства — «Травницы», «Зеленые руки», «Кровные сестры» — проходили обучение: сбор трав на рассвете, теория, практика лечения ранений, приготовление снадобий и ночные дежурства в полевом госпитале. Выпускницы отправлялись в воинские подразделения, где, помимо прочего, обучали дружинников азам выживания и оказания первой помощи своим товарищам.

Дальше, вниз по течению, в других лагерях, работа кипела не менее интенсивно. В одних — закаливали и шлифовали кованые изделия, в других — столяры сушили древесину, разобрав прибывшие плоты, делали древки для копий и болтов, ложа для самострелов. В третьих — собирали готовое оружие и испытывали на полигонах.

Объехав лагеря, Перун поднялся на высокий холм и окинул мысленным взглядом всю картину: дымы десятков печей, сливавшиеся в одну суровую тучу, бесконечные плоты на реке, четкие квадраты военных станов, мерный шаг дружинников и звон металла. Конвейер, созданный его волей и трудом тысяч людей, работал как часы.

Он повернулся к Бьярки, Фроди, Тори и Мокруше, стоявшим рядом.

— Бойцов обучили, оружие отковали. Пора показать его миру, — голос был спокоен и тверд. — Войско готово. Пора в поход.

Стальная воля, рожденная на берегах Десны, уже начала менять ход истории.

Конец второй части