Перелом со смещением

Перелом со смещением

Воскресенье, 1 июля 2018 года. Москва.

Лето выдалось... в общем, главное, что оно вообще выдалось.

Чемпионат мира накрыл город. Москва оказалась в роли хозяйки, к которой ввалилась пьяная компания. Флаги, галдёж, бразильцы с барабанами. Вроде сама позвала. Думала — посидят на кухне. С самоваром. А они разбрелись по квартире. Заняли спальню. И ванну.

Выгнать нельзя. Присоединиться — неприлично. Остаётся сидеть с лицом, изображающим, что так и было задумано. Лично я бы присоединился. Но речь не обо мне.

В тот день наши  играли с Испанией.

Лера об этом не знала. Она шла сквозь балаган, никого не задевая.

От Марата две недели не было ничего. Телефон молчал.

Велосипедист появился не как человек. Как обстоятельство. Часть праздника, который Лера презирала. Праздник обиделся и стукнул её.

Упасть было не больно.

Больно стало потом. Внутри челюсти что-то хрустнуло. Как сухарь.

В Первую Градскую её привезли быстро. Больница пахла так, как пахнут все больницы. Хлоркой. И тем, что в нормальной жизни прячут под одеждой. Здесь это лезло наружу. Как вода в подвале.

Коридор был бесконечный. Не длинный. Именно бесконечный.

Привезли старушку. Врач подошёл. Усталость съела в нём всё остальное. Осталась ирония. Как последний зуб.

— Диагноз? — спросил он у санитара.

— Перелом шейки бедра.

— Правую ногу поднимите.

Старушка подняла.

— Левую.

Подняла и левую. Легко.

Врач посмотрел на санитаров. Как на людей, которые его разыгрывают.

— «Гимнастку» привезли? Она тут все рекорды побьёт.

На скамейке примостились двое. Парень — избитый. Лицо — один синяк. Черты угадывались с трудом. Рядом — женщина. Молодая. Напуганная.

Врач спросил про протокол. Женщина заговорила быстро:

— Какой протокол! Муж узнает — убьёт.

— Если убьёт — это не к нам, — вздохнул врач. — Это в морг.

На полу сидел мужчина. Интеллигентный. Сухопарый. Очки разбиты. Прижимал к груди Достоевского. Том тоже пострадал. Кровь на обложке подсохла. Он держал книгу, как держат раненую птицу.

Сосед его, мужик с вывихнутым плечом, смотрел с любопытством, разбавленным сочувствием.

— И о чём ты спорил?

— О категорическом императиве, — сказал интеллигент, глядя в стену. — Он утверждал, что у Канта провал в аргументации. А я не стерпел.

Ещё один — с забинтованной головой — сидел в углу и рассматривал всех, как покупатель на блошином рынке.

— А с тобой что?

— Со стремянки свалился. Тёща лампочку менять велела. Зачем ей днём свет? Скажи — зачем?

— Чтобы лучше видеть твои недостатки, — предположил забинтованный. Потом ткнул в Леру пальцем, похожим на обглоданную куриную ножку.

Лера пересела. Что-то в ней проснулось. Древнее. То, что позволяет  различить болезнь и болезнь с довеском.  Забинтованный показал ей язык. Розовый. Нахальный. Живой.

Тут вкатили ещё одну тележку. Женщина. Простыня до подбородка. Воздух сгустился от перегара.

Врач наклонился.

— Как звать?

Мычание.

Приподнял простыню. Опустил. Моргнул.

— Откуда эта Венера Милосская? — спросил он.

— Нашли. Голую.

— Совсем?

— Вы же видите.

— А документы?

— Где, вы предлагаете, она их хранила?

Доктор не успел неприлично предположить, потому что эта голая тётка вместе с остальными сегодняшними персонажами, их маленькими и большими бедами, — всё вдруг стало фоном. Шумом. Чепухой. Внимание всего коридора ушло в одну точку.

В боковой комнате работал телевизор. Дверь приоткрыта. В эту щель смотрели все. Как в амбразуру.

Там шла другая жизнь. Плоская. Голубая. Орущая.

Там шёл футбол.

Россия — Испания. Пенальти. Четыре — три. Последний удар у испанцев. Аспас. Разбег.

Акинфеев прыгнул вправо. Ошибся. Мяч пошёл по центру. Туда, откуда вратарь только что ушёл. В пустоту.

Но нога. Левая нога. Осталась. Брошенная в прыжок. Как «нет» самой идее поражения.

Мяч чиркнул о подошву. Ушёл в сторону.

И тогда случилось то, ради чего, наверное, и был затеян весь этот день.

Старушка — та самая «гимнастка» — вскочила с каталки.

Не поднялась. Вскочила.

— По-бе-да-а-а! — закричала она тонко, пронзительно, молодым голосом. Непонятно, откуда он взялся в этом теле.

И отделение взорвалось.

Кричали санитары. Кричал философ, прижимая окровавленного Достоевского. Кричала Лера — забыв, что это — лишь короткий перерыв в боли.

Подошла медсестра. Лицо спокойное. Как у психиатра.

— Рентген посмотрели. Перелом челюсти. Со смещением. Вам нельзя кричать. Вам вообще говорить нельзя.

Но Лера уже не могла остановиться.

Она плакала и смеялась. Одновременно.

И в этот момент — жизнь обожает такие совпадения — зазвонил телефон.

Она прижала трубку к уху. Сквозь шум услышала голос.

Марат.

— Лера! — орал он. И в голосе не было ни извинений, ни объяснений. Был только ветер. Тот самый, общий. — Лера, наши выиграли!

А потом — простое. Невозможное. Сказанное так, будто этих двух недель не было. Он не бросал трубку. Просто выходил за хлебом. И вернулся.

— Я тебя люблю.

И Лера поняла: иногда всё должно сместиться, чтобы встать на свои места.

А срастётся правильно или нет —

этого никто не знает.