Картинки старого арбата

КАРТИНКИ СТАРОГО АРБАТА
(забавные игры фортуны)

   В 1986 году легкое дуновение свободы почувствовали все. Еще не была объявлена горбачевская «Перестройка», но отношения в районном торге, где я работал, стали заметно менее официальными. Ни славить КПСС, ни «…к коммунизму держать путь» народ уже не шибко рвался. Партсобрания стало трудно отличить от обычной планерки. А числился я там бригадиром рекламной мастерской, где всех нас, художников, было аж четверо.
  Еще совсем недавно в стране закончился торжественный парад высочайших похорон. Вся она смотрела «в ящик» и переживала новые веселые времена телемостов. Из них мы узнали, что в СССР нет секса и Макдоналдса, а как только вздохнули от этих новостей, так вдруг, в полном смятении чувств, увидели, что на московском «Старом Арбате» художники сами, без указания свыше... выходят рисовать... на улицу... за деньги!.. 
   Как когда-то декабристы разбудили Герцена, так вольные арбатские представители изящных искусств разбудили меня.
   Проснувшись, я тут же решил, одним из первых, организовать подобное в Кишиневском Парке Победы, но, когда пришел туда в выходной со своими складными стульчиками, фанеркой, карандашами и бумагой, понял, что замечательная идея пришла в голову не исключительно мне одному. Целая аллея только художников! Они сидели сосредоточенно и рисовали с натуры портреты, и у всех была позирующая клиентура. Толпа стояла в очереди.
   В будни мало кто хотел позировать. Эта работа по выходным, кроме чисто эстетического удовольствия, при низких ценах на портреты, все же давала какой-никакой приработок.
   Около трех месяцев длился этот «праздник жизни в искусстве», а потом постепенно все заглохло. Мы поняли, что в парке гуляет не все население города, а только те, кто там гуляют. Они успели сводить туда всех желающих, соседей, друзей и родственников. Туристов в Кишиневе явно, для такого события недостаточно. Нужен был постоянный приток новых «моделей». Из аэропорта меня, таки да, тривиально выперли. Рисование в зале ожидания вокзала тоже продлилось не шибко долго. Закончилось оно приглашением участкового проследовать за ним и очень вежливым, но доходчивым общением с начальником местного отделения милиции, солидным, довольно интеллигентного вида мужчиной, хоть был он и в милицейской форме. Краткий диалог стоит того, чтобы на нем чуть заострить внимание, и звучал примерно так:
– Вокзал – это «режимный объект» и тут рисовать не положено! – Он говорил медленно и тягуче, глядя в стол.
– Да, но я же рисую людей, а не станцию.
– Я же сказал, не положено! – голос был усталый, но и я не уступал:
– Если бы я хотел нарисовать станцию, то пришел бы, без инструментов, налегке, руки за спиной… Посмотрел бы минут пятнадцать и ушел домой рисовать. Наказывайте тогда меня, если упустил бы хоть один семафор, заправку, или стрелку.
   Он поднял на меня глаза:
– Я понимаю. Вы профессионал, но Вы же не хотите, чтобы из-за Вас, меня выгнали с работы…
   Это был запрещенный прием… удар ниже пояса. Против такого у меня не было аргументов. Он сработал. Я больше туда не пришел.
   Вот тут мысли мои обратились к первоисточнику. Московский Арбат и мое на нем присутствие стали обретать реальные контуры.
   Однажды, набравшись нахальства, я поговорил с директрисой торга. Эта приятная и умная женщина ценила меня за то, что, для работы я находил способы обходиться минимальным количеством материалов, без заметного ущерба качеству. Например, я мог соорудить трехместный киоск, для ярмарки, используя четыре листа оргалита и три шестиметровых рейки, или стандартный прямоугольный каркас из труб так завесить сатиновыми лентами с текстами, что создавалось впечатление солидной многоместной торговой точки. Многолетний рекламный и оформительский опыт работали на меня. А главное, я никогда ее не подводил сроками и не заставлял волноваться. Правдами и неправдами я выклянчил у нее разрешение сгонять в столицу на недельку, с условием заранее сделать все эскизы и наперед все возможные плакаты.
   Все сделал, ребят загрузил работой и умчался, имея в кармане всего-навсего 70 рублей. Этого было достаточно лишь на сутки съема квартиры и обратную дорогу поездом. Не прокатит – в поезд и домой!
   Вот и Москва! Поезд прибыл утром. На вокзале ходят и кричат: «Кому квартира!» – Ха!.. Попробовали бы года два назад так покричать, думаю…
   Бросаю в квартиру чемоданчик, этюдник, складные стульчики на плечо и… на Арбат. Метро «Арбатская», мимо кинотеатра «Художественный», подземный переход и я уже у «Праги» (популярный ресторан на углу Старого Арбата). Художники сидят, но пока не много. Решил пройтись до самой Смоленской площади, посмотреть, что к чему.
   Винтажные фонари, брусчатка – ну прям… Европа!
   Наибольшая плотность творческих личностей у «Праги».
Портретисты по максимуму освоили этот «пятачок». Все виды техник: от угля, карандаша, пастели, сухой кисти и до масла. Рядом помост, с которого по очереди вещают  охрипшие поэты. Слева длинный забор какого-то долгостроя, явно наспех завешенный грубыми и примитивными картинками, без претензии на новизну идей и профессионализм. Под ним расселись очень хипповые личности. Так они «застолбили» себе места, на всякий случай. Приветливыми я бы их не назвал… По линии фонарей бесконечные столы сувениров и матрешек. Зазывают на все лады. Все магазины работают. Там и сям перекупщики продают картины.
   У Театра им. Вахтангова опять помост. Какой-то малый, надсадно рыча, аккомпанируя себе на гитаре, пытается исполнять песни Высоцкого. Толпа бурно реагирует.
   Те из портретистов, кому ложная скромность мешает открыто заявить о себе, отираются по углам. Еще и еще все повторяется, но все меньше ажиотажа. Дальше энтузиазм масс и вовсе иссякает. Выше в гору улица становится обыкновенной, похожей на многие другие улицы столицы. Кто-то сказал, что у Смоленской площади тоже рисуют, но, как видно то была ошибка.
   Вернувшись к «Праге», я еще раз окинул взглядом группу портретистов, набрался наглости и прошел в самый центр «авторитетной кучки».
– Могу я здесь приземлиться со своим стульчиком?
– Валяй! – ответил кто-то, не глядя.
   Я присел и раскрыл этюдник, краем глаза начиная замечать на себе любопытные взгляды. Так продолжалось, пока ко мне не напросилась первая модель, красивая девушка с волнистыми русыми волосами. За полчаса я лихо отмахал пастельный портрет по всем правилам крепкой русской школы. Пока рисовал, постоянно чувствовал спиной визуальный контроль соседей по цеху.
   Когда закончил, ко мне подошли ребята с расспросами:
Кто, откуда, где учился? Я не скрывал… «Ты наш! Ежели че… обращайся…» – сказали хмурые парни в тельниках и похлопали по плечу. Позже я узнал, что это «афганцы», забытые Родиной участники той войны. Они почти не рисовали, а только трапезничали с водочкой на этюдниках, да изредка дрались между собой, больше, для разминки, чтоб не потерять форму, чем со злобой.
   Первый день был «урожайным». Смог позавтракать, пообедать и поужинать в забегаловке под «Прагой», а вечером расплатился с хозяйкой вперед за всю неделю. Дальше пошли нескучные арбатские будни. С утра уже был на месте. Я ни в чем себе не отказывал. По вечерам даже иногда ходил в театры от традиционных до супер-модерновых и эротических (Тоже новое, как-никак!). Посещал фильмы в кинотеатрах, выставки на Крымском Валу, Кузнецком Мосту, Третьяковке, «Манеже» и др.
   Арбат гудел от самых разных людей. Многие соскучились по свободе и искали простого общения. Пока я рисовал, мне успевали излить душу все, кому не лень: воры и брачные аферисты, артисты и каскадеры, проститутки, пьянчужки, работяги, пенсионеры и провинциальные искатели столичных приключений. В общем, «Декамерон» и «Тысяча и одна ночь» в одном флаконе!
   Вопреки страшилкам СМИ о жутком рэкете, никто художников не трогал, кроме редких угроз милиции, в основном, по ночам, которая тоже видать хотела заработать, но пока не знала, как это делать, без скандала. Этих «деревянных» всему учить надо, чем и старательно занималась мгновенно пожелтевшая, пока еще советская, пресса.
   Береженого бог бережет! Примерно в ста метрах от моей точки была сберкасса, куда я к концу дня относил дневной заработок, оставляя себе одну сотню на расходы. Если совсем ничего не будет, это может вызвать подозрения у тех же «ментов», которые иногда «сшибали» с художников мзду... Крохоборы! Но, как ни странно, ко мне не цеплялись. Пару раз выгоняли ночью из подземного перехода, а в это время «клев» очень хороший. Домой в Сокольники уезжал обычно последним поездом метро, а утром снова на работу. Тому, кто сейчас кривит улыбочку, скажу, что работа эта не простая, а очень даже настоящая. Пускай сам припомнит, какую халтуру он, как и многие другие, допускал на своей официальной, государством освященной работе…
   Для человека, который сел ко мне вечером, я должен быть не менее свежим и бодрым, чем, для того, кто позирует утром. Усталость не принимается. Приведу пример.
   Рядом со мной рисовал один парень, архитектор по профессии. Он рисовал хорошие графические портреты тушью и углем в своей оригинальной манере. Мы сдружились и общались в перерывах. Как-то вечером, к концу трудного дня, встретились с ним усталыми взглядами… Выдержали паузу… Резко встаем и, как по команде, натянули на лица веселые улыбки… В конце работы так же дружно над собой посмеялись…
   Заработал я там нехило и стал наведываться в столицу примерно раз в два-три месяца. На выходные гастролировал в Одессу, по отпускам, вечерами, подправлял отпускной бюджет в Ялте, Сочи и Пицунде.
   Арбат, для меня, стал почти родным домом. Я появлялся там, под веселые крики и приветствия коллег. Люди ждали моего приезда, чтобы получить портрет исключительно от меня. Девушки уходили, нежно прижимая к груди мои картинки. Так хорошо, как тогда, я себя никогда еще не чувствовал. Я встречался там с множеством друзей и знакомых со всей страны. Это было волшебное место. Если хоть один знакомый на один день приезжал в Москву, то он обязательно направлялся на Арбат, а это значит, что непременно проходил в метре от меня. Было и много другого интересного. Обо всем не расскажешь!
  Однажды меня, как настоящего артиста, даже «искупали в аплодисментах».
   А дело было так.
   Шел дождь, и все художники с улицы спустились в подземный переход. Они заняли всю левую его половину. Этюдники и лица портретируемых были повернуты к свету, то есть в направлении ступенек. Я сидел на самом видном месте в центре. Зрители стояли на лестнице, половина которой была под козырьком, что защищало их от дождя. Часть из них заняла менее удобные, хотя и более сухие, зрительские места в самом переходе, но справа, оставляя идущим проход не более метра шириной.
   И вот тут садится ко мне красавец с атлетической фигурой и лицом рубенсовского Христа. Тонкий прямой нос, огромные завораживающие голубые глаза, длинные, гладкие русые волосы с пробором посередине, волнистая бородка и величественная шея, как колонна! Разумеется, его заметили все и зашептались… Парень оказался руководителем спортивного общества греко-римской борьбы. Я быстро нарисовал портрет, разумеется, подчеркивая сходство моей модели со Спасителем… Народ взорвал импровизированный «амфитеатр» аплодисментами! Следующим тут же сел очень кудрявый брюнет с такой же кучерявой бородой и круглым обветренным лицом в мелких морщинках. Из этого веселого обрамления, как блестящие маслины с любопытством смотрели живые, с хитринкой глаза. Он оказался художником-фотографом и изнутри сиял творческим светом. Я, в порыве, за секунды накручиваю углем его кудряшки и точками ставлю на место глаза. Амфитеатр снова взрывается! Дальнейшие подробности уже были делом техники… Получился, мужик таким, как в жизни. Аплодисменты и толпа желающих…
   Хотите верьте, а хотите нет, но в тот день я нарисовал десять (10) портретов пастелью! Арбатские друзья отметили, что такого случая с аплодисментами в их практике еще не было. Поздравляли меня и отметили это событие традиционно по-русски… Удобный гастроном находился не далеко на Калининском (Новый Арбат).
   На кубизм меня подвигло событие, вернее обстоятельство. Важный столичный сноб, проходя, презрительно бросил: "Вы тут все кондовые реалисты – смотреть не на что!" Я пальчиком подозвал его и сказал: "Полчаса, вместо часа! Садись!" На удивление, он послушался и получил нечто в стиле кубизма Пикассо. Сходство, при этом, убойное! Отличный рисунок! После этого на меня набросились зеваки, как стая хищников. Нарисовал штук пять "кубизмов", пока не отпустили душу на покаяние. По свежему, сотворил и автопортрет, чтобы ежели кому...
   Я уже учился в пединституте (теперь университет), но на Арбат продолжал ездить до 1991 года. Много тогда рисовал иностранцев. Этих за доллары, разумеется. Вели они себя по-разному, в зависимости от ментальности. Однажды подошли ко мне баскетболисты (таких ни с кем не спутаешь…) и посадили передо мной огромного, как теперь говорят, афро. Не слишком разбираясь в тонкостях, я назвал его так, как в Америке называют их презрительно. Парни на меня зашикали – я, конечно же, сразу извинился, но он не высидел до конца и ушел. Воспитанный оказался, а не то мне бы несдобровать…
   Вот с голландцами однажды было очень интересно. Седой мужчина в белом костюме с вышитыми на нем узорами долго стоял, глядя, как я рисую. Потом он попросил нарисовать его жену. Я сказал, чтобы он привел ее, но тот уговорил меня пройти к ней. И тут я увидел любопытнейшую картину. Пожилая, но стройная женщина, одетая, не то как хиппи, не то в фольклорном стиле, в плоской шляпке, обвитой венком искусственных цветов, вышитых жилетке и переднике поверх сарафана, крутила ручку старинной шарманки и пела высоким голосом. Мне пришлось ее нарисовать, как видел, с шарманкой. После ко мне сел и ее муж. Говорят, что голландцы жмоты, но тут было отнюдь не так. Расплатились щедро.
  Немцы вели себя удивительно. Как я позже понял, так они ведут себя всегда. Стоят за спиной, долго смотрят, но не поддаются уговорам позировать. Вдруг один из них садится – и вся очередь твоя! Так было и на южных курортах. Однажды немец простоял у меня за спиной весь день. Как видно он меня среди других как-то выделил. Потом заговорил на хорошем русском. Предложил приехать в павильон на ВДНХ и рисовать там его коллег. Цену за рисунок назвал вполне приличную. Я ответил, что если он обеспечит мне не менее четырех человек в день, то я согласен. На том и порешили. Поработал я там целую неделю и не без плезиру… Компания по выпуску программных станков и робототехники оказалась очень даже приятной в общении. Рисовал двоих до обеда, обедал в их буфете, а после еще двоих. Являлись точно по времени, минута в минуту. Хозяин фирмы, молодой мульти миллионер, проходя мимо, всегда приветствовал улыбкой, приподнимая шляпу. Повар угостил особенным бочковым пивом из маленькой семейной пивоварни. Иногда кто-нибудь из них подвозил меня до метро на машине…
   С англичанами был тоже интересный случай. Когда ночью я и несколько других работали в подземном переходе, мужчина лет тридцати посадил на мой стульчик свою красавицу-жену. Роскошная блондинка с огромными голубыми глазами. Люди только начали выходить из «Праги», как вдруг на них налетела ватага подростков с бейсболками по самые уши и козырьками назад. За секунды успели избить одного мужчину, но тут наши «афганцы» задали им жару. Несколько остались на полу в переходе, а остальные разбежались. Наши побежали добивать убегавших. Англичанин даже бровью не повел. Только побледнел заметно. Я объяснил ему, что он может быть спокоен. На художников и их клиентов не нападают, что было правдой, хотя и удивляет. Художник – легкая добыча. Толкни ногой этюдник и убегай… Много не надо! А объявленного СМИ рэкета, повторяю, не было. Неужели я бы о нем не знал? «Гастролеры-отморозки» избили двух перекупщиков, отца с сыном… Вот и все. О инцидентах с художниками я за все время работы там ни разу не слышал. А ходил я по Арбату много и днем, и поздно ночью.
   Вот стих о том времени, который я там же и написал. Он хотя и атмосферный, но художественный, отнюдь не автобиографический.

        АРБАТ (1987)
Вчера уволился с работы,
А полегчало, как от рвоты.
Пусть не мечтают, идиоты,
Что я без них пойду ко дну.

Мое решение созрело.
Берусь я за родное дело.
Свое чувствительное тело
В арбатский воздух окуну.

Судьба моей рукою водит!
Вот сон нежданный наяву –
Такая жизнь мне подходит.
Рюкзак, билет, лечу в Москву…

Меня встречает свежий ветер!
Всех вас, и взрослые, и дети,
Изображеньем на портрете
Отсюда в вечность позову.

Примите след руки умелой.
Мой росчерк на бумаге белой
Раскроет правду жизни целой
И впишет новую главу...

Вериги лет откинув тонны,
Веселым ветром опоённый,
Уверен, только захочу,
Я над Арбатом полечу!

Увижу сверху чудо это:
Людей бурлящую толпу
Художников, певцов, поэтов,
Цыганок, знающих судьбу...

Однако, размечтался, псих
Займу я место среди них
И приземлюсь. Летать не буду –
Конец приходит даже чуду.