Дорогой Роберт

Из серии «Тонкие грани»

***

Ева и Макс не были близкими друзьями. Между ними существовало то спокойное, ненавязчивое соседство, которое иногда возникает на работе: когда не делишься сокровенным, но присутствие другого человека словно сглаживает острые углы дня. Иногда их маршруты совпадали, и они возвращались домой одной линией метро. Осень держала город в холодной влажности — пахло листьями, мокрой тканью пальто, металлом подземки и чем-то усталым, вечерним. Поезд шёл рывками, в окнах отражались лица, огни станций мелькали светлыми отметками. Они говорили легко; Макс был остроумен, и путь с ним казался короче.

На «Театральной» он поднялся неожиданно резко.
— Моя, — сказал почти извиняющимся тоном и, отвлёкшись на шум открывающихся дверей, вышел в поток людей.
Ева успела только кивнуть — и заметила, что на сиденье что-то осталось. Тонкая старая книга, потрёпанная, с треснувшим корешком и слегка перекошенной обложкой. Она подняла её машинально. Крикнуть вслед было уже невозможно: двери закрылись, поезд тронулся. Ева убрала книгу в сумку, решив вернуть завтра.

Дома всё складывалось в привычный вечер: лампа разлила тёплый свет, чайник начал тихо шуметь, кресло приняло её, когда она забралась с ногами.
Скорее из любопытства она раскрыла книгу — не с начала, а где-то в середине, как делала всегда. Ей нравилось входить в текст не с порога, а будто через боковую дверь, на шаг опоздав. Страница четырнадцатая. Переворот — и сразу семнадцатая. Она моргнула. Пятнадцатой и шестнадцатой не было. Лист был вынут аккуратно, так, как это делают школьники, уверенные, что никто сразу не заметит.

Ева провела пальцем по кромке. Ощущение оказалось до странности знакомым — не умом, не памятью сюжета, а чем-то глубже, телесным: словно её ладонь уже когда-то делала это движение. Ей стало не по себе.

Она взяла телефон — предупредить Макса, сказать, что книга у неё и что страниц в ней не было изначально. Гудок. Второй.
— Алло?
Голос был знакомый — и в то же время другой.
— Макс… это я. Ты забыл книгу в метро. Она у меня.
Пауза. Она услышала, как он выдохнул.
— Спасибо, — сказал он. — Я понимаю.
Она колебалась мгновение и всё-таки добавила:
— У неё не хватает двух страниц. Просто чтобы ты знал.
Тишина на линии стала густой.
— Я знаю, — сказал он тихо.
— Ты знал об этом раньше?
— Да, — после короткой паузы ответил он. — Очень давно.
Он помолчал — словно осторожно шагнул туда, куда долго не решался.
— Не листай дальше. Просто открой первую страницу.

Ева раскрыла обложку. Внизу, на внутренней стороне, бледным карандашом угадывались почти стёртые штрихи — так выцветшие, что казались частью самой бумаги. Один из них напоминал букву.
Она вдруг вспомнила, как в детстве выводила свою заглавную — старательно, до совершенства, — писала её на полях, на обрывках тетрадей, на всём, что попадалось под руку.


— Макс… — прошептала она.
Он не ответил. Связь оборвалась.

Комната вдруг стала слишком большой. Тишина расползлась от стен к полу, и в этой тишине поднялось ощущение, от которого невозможно было отмахнуться: она уже держала эту книгу. Не как читатель — как участник. Воспоминание приходило медленно, как погружение: липкие осенние листья под ногами, школьный парк, туман между скамейками, музыка из магнитофона, смешивающаяся с ветром. И — мокрый лист из тетради в клетку, сложенный вчетверо, забытый на асфальте.

Ева поднялась, открыла шкаф, достала коробку со старыми тетрадями, дневниками, пожелтевшими записками. Картон поскрипывал, пахло пылью и детством. Она не знала, что ищет, пока не нашла нужный дневник. Детский почерк. Нужный год.
«Роберт. Новый. Почти не говорит».
Сердце дёрнулось. Она пролистала дальше.
«Девчонки увидели его записку. Я показала. Все смеялись.
Мы вырвали лист из библиотечной книжки.
Совсем не смешно было.
Глупо.
Лучше бы я не участвовала.»

Память отозвалась сразу. Письмо уже побывало в чужих руках. Его читали шёпотом в узком коридоре у гардероба, где пахло мокрыми шарфами и осенними пальто. Потом оно пошло по рукам. Смешки звучали негромко и оттого казались почти беззлобными — словно всё происходящее было игрой. Бумаги под рукой не оказалось, и кто-то вырвал страницу из библиотечной книги. На ней сочинили ответ — колкий, нелепый, жестокий своей будничностью.

Ева стояла рядом, с портфелем, свисающим с плеча, и молчала. Прозвенел звонок, и они вышли во двор. Письмо и ответ вернули Роберту — неловким движением, как возвращают ненужную вещь. Он взял его, не глядя, и почти сразу уронил у ступеней.

Ева подняла лист позже. Не сразу — когда двор опустел. Она сложила его и убрала к себе. Там же осталась и его записка. Два листа пролежали рядом все эти годы.

Теперь она понимала: Макс — это Роберт. Мальчик со странной фамилией, над которым тогда смеялись. Ей стало ясно: он узнал книгу сразу — по вырванному листу и по тем едва заметным карандашным следам на форзаце. Не из мистики, а потому что в ней оставалось то место, где когда-то всё оборвалось. Она узнала его только сейчас.

Ева вернулась к столу, открыла ноутбук и долго смотрела на пустой экран. Слёзы подступили не сразу. Перед ней лежал старый дневник, и она понимала: никакой мистики нет. Есть только память. Иногда — обрывок, случайная деталь, вырванная страница, которая не исчезает, а затаивается и терпеливо ждёт.
Она начала писать.

Дорогой Роберт…




***




© Copyright: Лана Готтлиб, 2025