Месть Посейдона

Роман
               
                ГЛАВА          ПЕРВАЯ

В ней описываются события, самым неблагоприятным образом сказавшиеся как на служебной карьере главного героя, сэра Беверли Фенстера, бывшего капитана шхуны «Куин Элизабет», так и на его личной жизни, ставшей совершенно несносной.

Как уже осмелился предположить наш неугомонный читатель, желающий окончательно покончить со всякого рода неясностями и недопониманиями в сути произошедшего, причина, по которой повествование сие начинается в столь мрачных, неприглядных тонах, кроется именно в этом сочетании слов: «бывший капитан». Но за причиной (тем, что вынудило героя смириться со сложившимися обстоятельствами) стоит то, что именуется корнем всех бед. И читатель, очевидно, понимая это, стремится найти их истоки между строк, оглашённых в самом начале этой печальной главы в истории «непобедимой владычицы морей». Разумеется, под истоками подразумевается не только первопричина, предпосылка, но и те условия, что являются ключевыми для полного представления всей картины. Согласимся, что здесь уместно сравнить историческую обстановку, в которой действуют герои, со сценой, обставленной различными декорациями. Точно так же как они представляют зрителям всю атмосферу сюжета, разыгрываемого актёрами, историческая реальность, если говорить языком исследователей прошлого, передаёт обществу, главному мировому зрителю, одну из сцен единого драматического спектакля под названием «Война и дипломатия».
И вот, возвращаясь к нашему капитану, мы можем сказать, что свою руководящую роль он проиграл без шансов. Сходя со своего злополучного подиума, он предчувствовал, как его встретит то самое общество, всё это время пристально следившее за его неубедительней игрой через газеты и вестники.
Ну что ж, господа, думаю, стоит перейти к полному раскрытию сюжета этой сцены, развернувшейся в августе 1781 года, у знаменитого Доггер-банка.
У этого отмелья, расположенного в самом сердце Северного Моря, и столкнулись эскадры двух держав, голландской и британской, под начальством его превосходительства, вице-адмирала флота Хайда Паркера.
Оставим подробности описания расстановки всех сил, и сразу упомянём шхуну «Куин Элизабет», молодую красавицу, только вышедшую в жестокие воды Атлантики, поскольку именно её судьбу вверили всеизвестному ныне капитану Беверли Фенстеру. На момент данных событий ему было уже за сорок лет, и он, как человек практичный и верный слову монарха, заслужил доверие со стороны руководства и самого вице-адмирала, предоставившего ему возможность распоряжаться действиями шхуны «Куин Элизабет». Задолго до того успел он прослужить три с лишним года в Ост-Индии рулевым на корабле капитана Герберта Триффла, опытного военачальника, успевшего оставить свой неизгладимый след на судьбы французских колоний, и соотвественно на отношение парижан к собственной личности. Ходили даже слухи в среде британских дипломатов, будто сам король Франции обещал щедро вознаградить того, кто доставит Триффла живым к нему, дабы он лично его обезглавил.
Но прошло с тех пор уже, как говорилось ранее, три года с лишком, и за то время многое успело перемениться: герой Британии, удостоенный по прибытию в Лондон королевских наград и почестей, скончался вскоре от продолжительной тропической болезни.
Фенстер же, которого также удосужились повысить в звании, тем не менее утомился от морских похождений и решил заняться делами, что называется, мирными. Подвиги Беверли, которому открылись бескрайние просторы светского общества, ничуть не менее прекрасных в своей разнообразности, нежели тихоокеанские, не были особо отмечены как выдающиеся, однако это не помешало молодому человеку обрести почтение со стороны не только ровесников-военнослужащих, частенько видевшихся с ним там, но и среди дам, для которых любая весть о возвращении странствующего мореплавателя принималась как спасительная и поистине романтичная, и этим английские дамы, а впрочем, как и многие в тамошней Европе, ничем не изменились в сравнении со средневековыми леди, поджидавшими у окна своего величественного замка или особняка очередного доблестного Айвенго или даже слегка безумного Дон Кихота.
Так и проходили эти дни: в пустых разговорах, досужих не совсем дальновидным людям, в рукопожатиях, ничего не значащих, за исключением обыденной формальности, в лёгких поклонах и кивках головой, в нежных поцелуях рук при виде представителей женского пола, пока не довелось Беверли повстречать в этой серой и до невозможности скучной среде Маргарет, женщину умную и обаятельную. Познакомившись как-то совершенно случайно, они, проведя длительное время за увлекательной беседой о политике, латинском языке и искусстве, пришли к окончательному выводу, что друг-другу интересны.
Вновь встретившись в неофициальной обстановке, смущённый моряк признался ей в своих чувствах, на что Маргарет ответила взаимностью.
На этом всё бестолковое времяпровождение в кругах посредственных лиц завершилось, и Фенстер, женившись на двадцатисемилетней девушке, уехал за город, в Куинсферри, где и порешил уйти на покой до поры до времени, а если уж говорить прямо и без абстракции, то до 1780 года, когда отличившегося в боях против французских войск офицер, а тогда уже лейтенант Фенстер, вновь призвали по милости короля Георга (да хранит его Господь Бог, как о том поётся в славном народном гимне) на войну, на этот раз, с Голландией, в должности капитана «Куин Элизабет». К тому времени любимая жена его уже стала подавать неутешительные признаки развивающейся болезни, которую определили как тиф. Конечно, подобный вердикт, вынесенный врачами, не мог не повергнуть Беверли в отчаяние. И сколько доктора не пытались облегчить страдания Маргарет, ничего сделать было нельзя, и жестокая участь постигла-таки бедную жену Фенстера. Покинула она сей грешный мир в апреле, в тот самый месяц, когда Беверли встретил её впервые в своей жизни, оставив после себя на Земле единственное чадо – уже достаточно взрослого сына Ллойда, который, оплакивая смерть своей матери, долго ещё не мог оправиться от горя, что в итоге отразилось на его характере: юноша рос довольно-таки замкнутым, предпочитающим шумным мероприятиям уединение. Беверли же, каждый божий день вспоминая о Маргарет, сам был в столь сильном потрясении, что не мог ничем успокоить сына, и ему пришлось на некоторое время отложить своё намерение явиться в адмиралтейство. Но после его по-прежнему звали на палубу «Куин Элизабет». Поскольку то было огромной честью для ещё не прошедшего всю морскую школу военнослужащего, то Фенстер, глубоко веривший в величие своей маленькой Родины, не мог отказать адмиралтейству в этом решении, и потому был вынужден срочно отбыть в Лондон.
Теперь же мы, желая скорее подойти к началу описания печальной главы, пропускаем те детали, которые предшествовали легендарному сражению у Доггер-Банка.
Конечно, капитан Фенстер прекрасно помнил «золотое правило военного устава», гласившее, что худшим врагом любого солдата и политика является излишняя самоуверенность в безоговорочном превосходстве над противником. Хотя политикам, пожалуй, и не обязательно следовать ему, так как они не являются прямыми исполнителями приказов военного руководства, а вот для офицеров это является своего рода справочником по ведению войны с любым неприятелем.
Но, похоже, что наш капитан, будучи слишком искушённым победами в далёкой Ост-Индий, решил этим правилом пренебречь.
«Всего пару артиллерийских ударов, и все голландские суда ван Зутмана уйдут под море» - торжественно говорил он себе перед сражением.
Впрочем, в самом его начале его действиям и вправду сопутствовал успех: не успев открыть огонь по британским позициям, фрегат «Голландец» тут же был окружён с двух сторон линкорами «Северный путь» и «Куин Элизабет», и удар, произведённый с палубы последнего, полностью обезвредил корабль из пятнадцати матросов, многие из которых погибли вместе с ним. Пока в битве принимали участие мелкие пташки вроде «Голландца» или «Роттердама», стратегическое преимущество было в руках Паркера и его флотилии. Но когда британцы уже готовы были бросать свои шапки вверх, ликуя от восторга, в дело как-то незаметно вступил фрегат «Посейдон», а управлял им ни кто иной, как капитан Артур ван Виссен. Да, не стоит удивляться тому тону, с которым произнесено было его имя: «ни кто иной, как Артур ван Виссен». Потому что этот голландский моряк был не просто превосходным воякой, но и превосходным стратегом. О нём ходило много различных слухов, в том числе и нелестных, будто он был отъявленным разбойником и участвовал в грабежах торговых суден, на чём и нажил себе состояние, заодно освоив пиратскую тактику нападения (внезапно и беспощадно). Но всё это, вероятнее всего, домыслы старых служивых, которые, видимо, от нечего делать, решили позабавить молодых моряков мистическими россказнями о тайнах своего предводителя. Что можно сказать с большой долей достоверности, так это то, что ван Виссен – верный слуга своего господина, штатгальтера Вильгельма; ради него и только ради него он готов был положить свою жизнь на карту морских перипетий.
Итак, появление гиганта «Посейдона», символично названного в часть покровителя морских глубин, сопровождалось залпами огня, поразившими два беззащитных перед этим монстром линкора. И несмотря на эту резкую перемену в стратегическом положении, Паркер отдал приказание Фенстеру двинуть свой «Куин Элизабет» прямо к нему, надеясь взять его в окружение с помощью других линкоров, пребывавших с севера. Поддержавшие с двух сторон фрегат Беверли два корабля должны были прикрывать задний фланг от неожиданных ударов. Вероятно, и вице-адмирал, и капитан Фенстер свято полагались на численное превосходство англичан. А вот ван Виссен, оценив их возможности, сумел воспользоваться этим недостатком и обратить его в особенность, позволяющая ему действовать не столько из строгой военной стратегии, сколько из инстинкта выживания.
Покуда два линкора вице-адмирала Зутмана, вовремя подоспевшие, умело отвлекли те самые два корабля, фрегат «Куин Элизабет» вынждуен был по сути наедине вести борьбу с «Посейдоном». И удача, быть может, улыбнулась бы капитану Фенстеру и его несчастному экипажу, если бы не его убеждение, что техника абордажной атаки недостойна «благородного джентльмена», к коим он несомненно относился. И хотя была очевидна необходимость поступиться с понятиями о «честном сражении без пиратства», Беверли ослушался этого зова и вместо того лишь усмехнулся, дав приказ стрелять бесперебойно по «Посейдону».
Разумеется, бой этот принял застойный характер, когда два столкнувшихся носами фрегата пускали друг в друга ядра, не двигаясь с места.
Тем временем, один из линкоров, присланный Зутманом в качестве подкрепления, уцелевший после стычки с британским линкором, который ушёл всё же ко дну, направился прямо на «Куин Элизабет», дабы дать капитану ван Виссену возможность принять своё долгожданное решение – брать фрегат на абордаж. Едва Беверли удалось сдержать натиск ударившего по корме «Куин» линкора «Свобода», как «стальные трезубцы Посейдона» зацепились за фальшборт, и вслед за ними на палубу ворвались, предчувствуя вкус победы, голландские матросы. Отступать уже не представлялось возможным, и даже когда «Свобода» была вынуждена резко повернуть назад для спасения своего сородича, преследуемого двумя яростными британцами «Буффало» и «Престоном», у капитана Фенстера не оставалось иного выбора, кроме как применять все свои сухопутные навыки в сопротивлении противнику, а они, скажем откровенно, не были хорошо отработаны, если уж сравнивать с ван Виссеном. Изрядно потрёпанный фрегат «Куин Элизабет» по прошествию получасовой эпической битвы был взят Артуром. И несмотря на огромные потери в его составе (из тринадцати солдат шестеро было ранено, два погибли), у капитана Фенстера ситуация оказалась куда более удручённой: экипаж, понимая всю свою слабость перед ловким и удачливым капитаном «Посейдона», сдались ему своевременно; впрочем, Беверли решил последовать примеру своих товарищей, чтобы не навлечь на себя и на них ещё больших бед.
Примечательно, что сам ван Виссен отделался лёгким пулевым ранением в руку, в то время как Фенстер получил ножевой удар саблей в ногу.
— Вы, капитан, определённо пират! – выпалил побеждённый и униженный Фенстер, которого доставили под конвоем на «Посейдон», - В вас нет ни единой капли дворянской крови.
Ван Виссен же, как триумфатор, в распоряжение которого находился теперь не только собственный фрегат, но и вражеский «Куин Элизабет», не посчитал должным возражать этому дерзкому замечанию.
К тому времени основные бои подошли к своему концу: Зутман отдал приказ отступать к Роттердаму, дабы пополнить там провиант. То же самое сделал и его заклятый враг, мистер Паркер, уже не видя необходимости продолжать бой с тремя линкорами.
Теперь, когда вниманию читателям наконец представлена была полная хроника тех событий, мы можем пролистнуть четыре месяца плена в Голландии, в котором оказался наш герой, и остановиться подробнее на следующей дате: декабрь 1781 года. В ту пору вести о позорной сдаче голландцам «Куин Элизабет» и, что самое ужасное, всего её экипажа вместе с капитаном, стали настоящей подщёчиной для британского военного командования и огромным разочарованием для обывателей, жаждущих известий о полном разгроме предателей, оказывающих поддержку Вашингтонским мятежникам.
Правительства обоих сторон начали искать первые лазейки для пожатия рук и претворения в геполитическую реальность некоторых уступок. Понятно, что все эти попытки не были направлены на скорейшее завершение конфликта, а скорее на временную разрядку, перевооружение сил, необходимое для возобновления боёв. Но не будем углубляться в дипломатические тонкости, поскольку они не представляют нам интереса, а лучше посмотрим на то, как они помогли вызволить капитана Фенстера из заточения.
Скажем так: если вы провалили военную кампанию, но желаете сохранить достоинство – дипломатия непременно протягивает вам руку помощи. И именно в нашем повествовании подобная практика как обмен военнопленными родила убеждение, ставшее впоследствии главным девизом для капитана Фенстера - «изображай всегда хорошую мину при плохой игре».
Случилось так, что в Голландии согласились принять десятерых пленных матросов с фрегата «Роттердам», в ответ на что выжившие члены экипажа «Куин» вместе со своим капитаном вернулись на Родину, в Англию.
Правда, встречали их там, в особенности Беверли, не так, как того он желал бы в своих давних мечтах.

                ГЛАВА        ВТОРАЯ

Здесь читателю предстанет тот же Беверли Фенстер, но утерявший былой образ капитана, как ему думалось вначале, навсегда.

Декабрь в Лондоне – пора дождливая и унылая: свинцовые тучи окутывают ясное небо, северо-западный ветер дует изо дня в день, раскачивая ветви дубов и орешников; нередким гостем тут является густой туман, из-за которого не трудно сбиться с дороги какому-нибудь бедолаге-прохожему, укутывающемся в пальто или тулуп и ворчащему на ходу от безысходности. Словом, пресловутый Туманный Альбион как всегда пробуждается и предстаёт в своей красе перед маленькими островными человечками, бессильно склоняющими свои головки, признавая его неземное могущество.
Лондонский воздух, помимо запаха гари и дыма от печных труб на крышах домов, наполняется ещё и морским, прибрежным, несущим с собой соли, пески и, что важно, воспоминания об утонувших судах, о погибших моряках, либо о таких, которые возвращаются обратно после долгого, наполненного бесчисленными победами и неудачами, плавания.
Таким образом он и предзнаменовал скорое прибытие в Лондон капитана «Куин Элизабет», участника войны с Голландией по имени Беверли Фенстер, ныне уже никакое отношение к морской военной службе не имеющий. Теперь его ждёт совершенно иная жизнь и, увы и ах, не уважаемого всеми и всюду офицера флота, а бедного, потерянного странника, лишённого своего главного детища – преданного навеки корабля и высокой почётной должности.
17 декабря 1781 года карета остановилась возле здания адмиралтейства, расположенного на улице Уайтхолл.
Молодой, но ужасно подавленный и омерзительной погодой, и своим нынешним положением, человек, выйдя неторопливо из тройки, направился к главному корпусу здания, где его уже встречали суровые гвардейские лица в ярких мундирах и со штыками. Полковник, мрачно осведомившись у джентльмена о причине его посещения, впустил отставного капитана в зал, проведя далее наверх по лестнице, к месту заседания адмиралтейского комитета. Всего-навсего простая юридическая формальность – вручение свидетельства о том, что к службе он более непригоден – и вся великая цель служения стране и королю обрушилась словно карточный дом. Кто уж теперь возьмётся за командование – сей вопрос ужасно беспокоил Фенстера.
Встреча с почётными лордами-заседателями комитета во главе с самим превосходительством адмиралом прошла достаточно быстро и без мучительных часов ожидания. Правда, вначале Беверли пришлось поведать некоторые подробности своего пребывания в голландском плену. И будь у него превосходное или хотя бы более-менее приличное настроение, он бы мог в ответ рассказать о том, что за эти месяцы умудрился выучить у ненавистного им капитана ван Виссена и его окружения многие голландские пословицы, начиная от «лающая собака не кусает» и заканчивая «убить двух мух одним шлепком».
Но это нисколько не помогло бы ему, поскольку теперь мистер Фенстер никогда больше не увидит ни Голландию, ни самодовольную мину «покорителя Елизаветы».
Покинув спустя час бессмысленного разговора здание адмиралтейства, мрачный капитан отправился на экипаже из Вестминстера прямиком в Куинсферри, в свой милый дом, где покоится уж давно жена его Маргарет (да помянём её чистую душу) и живёт сын Ллойд.
Подъехав к небольшому красивому особняку и увидев благоухание фиалок в саду, капитан стал немного спокоен, ибо это значило, что несмотря на его длительное отсутствие, дом и атмосфера вокруг не зачахла, и даже приняла более оживлённый вид.
Вот и Ллойд Фенстер, сын Беверли, уже взрослый молодой джентльмен, вышел на топот копыт и на звук заскрипевшей вслед за тем дверцы кареты.
— Вот и блудный отец явился, - молвил сухо, но с некоторой долей иронии Беверли, встречая его и крепко прижимая к себе своими крепкими, закалёнными не в одной битве руками, - да ты, мой мальчик, сильно изменился. Уж ты ли встречаешь меня, старина Ллойд?
Капитан старался держаться при сыне бойко и развязно, но, вероятно, даже это не смогло скрыть от наблюдательного сына тот упадок духа, который давно уж, с самого своего пребывания в плену, омрачил земные дни Фенстера.
— Признаться, старина, вы тоже сильно изменились, - с печалью заметил Ллойд, провожая отца в дом и поглядывая иногда на удалявшуюся к востоку карету, - и, боюсь, не в лучшую сторону.
Беверли хмуро обернулся к нему, даже немного рассердившись на него за то, что он столь легко и поспешно раскрыл все его тёмные мысли.
Некоторое время они молчали, пока они с Ллойдом не пришли в гостиную и не уселись у камина, в безмолвной тишине, такой же безнадёжной, как и те обстоятельства, что возвратили капитана сюда.
— Ты говоришь, изменился? – сказал наконец он, зловеще глядя на трещащее пламя; в эту минуту он вновь воссоздал в своей памяти битву у Доггер-банка. Перед глазами его мелькали вражеские линкоры, палящие из пушек и орудий моряки, злодей «Посейдон», по палубе которого грациозно расхаживает его повелитель, Артур ван Виссен, офицер по призванию, но пират в душе (такую характеристику дал ему сам мистер Фенстер).
— Да, - кротко ответил Ллойд, с неохотой смакуя вино; от взгляда отца им овладел страх, отчего руки его подрагивали, - Постарели. Осунулись. Расскажите же о своих приключениях, ведь вас не было почти два года. За это время многое поменялось. Как видите, - он осторожно поднялся с кресла и, подойдя к столу, указал на бумаги, все исписанные и оформленные с печатью, - Я вам не говорил, что недавно окончил университет (не без помощи добродушного мистера Харви Лоусона) и теперь практикую свою деятельность.
Капитан также поднялся и, двинувшись к столу, разглядел внимательно бумаги, после чего на лице его впервые появилась улыбка.
— Так ты сейчас работаешь адвокатом?
— Да. Мистер Лоусон, которого вы хорошо знаете, помог мне в своём выборе. Теперь я работаю.
— Полагаю, у него же в компании? – осведомился радостно мистер Фенстер, - Так это же замечательно, старина, попутного ветра парусам моим! – и он от души рассмеялся, - и главное молчал, скромняга! – едва сдерживая свой неконтролируемый смех, он, небрежно потрепав Ллойда по щеке (армейский уклад отложил на Беверли свой отпечаток, и былая его отцовская ласка растворилась в суровых реалиях служебного долга), принялся ходить по комнате, с громовым восторгом восклицая:
— То-то ты меня порадовал, старина! Воистину велик король Георг, знай о том. Служить ему – превеликая честь.
Но на том весь пыл капитана сошёл на нет, и он вновь стал серьёзным, малословным и отстранённым.
И когда он вспомнил, что предстоит ему поведать сыну, Фенстер-старший с окаменевшим выражением лица сел на кресло у камина, подперев голову рукой.
— Так вот, я и хотел вам сказать, отец, - продолжил Ллойд, смущённый странным его поведением, - что потому я и не мог вам писать, за что прошу вашего прощения. Никак не мог.
Не обернувшись даже к нему, капитан Фенстер молча продолжал сидеть, постукивая каблуком о мраморный пол.
— Ты частенько вспоминаешь свою мать? – раздался в зале низкий сдержанный голос, никак не совмещавшийся с недавними радостными возгласами Беверли.
Ллойд ничего не ответил; конечно, он думал о ней часто, можно сказать, почти всегда.
— Конечно. Вначале было тяжело, но с поступлением… стало легче. А вы, должно быть, с болью её вспоминаете, всё не желаете отпустить. Старайтесь тешить себя мыслью, что она в лучшем мире сейчас.
Капитан, поправив кочергой полено в камине, вновь уселся и, спустя некоторое время раздумий, вновь засмеялся, но без всякой радости, а словно его заставили улыбнуться в тот момент, когда ему хотелось повеситься.
— Бедный, бедный мой Ллойд. Столько всего выстрадал ты после её ухода. Столько выстрадало твоё молодое сердце!
Ллойд поспешил что-что вставить, но капитан Фенстер его оборвал.
— Нет! Не жалей меня, сынок. Я недостоин жалости. Бросил тебя я, старина, одного здесь, оставил на попечение знакомым, а сам – двинулся на верную, как мне думалось, гибель. И ради чего? Чтобы однажды вернуться без чести, и чтоб сказали тебе в лицо: «Вы неудачник. Вам бы кастрюли да тарелки чистить на камбузе, а не в штурм бросаться, ведя за собой команду». Вот ты, Ллойд, и есть тот свидетель, который может судить обо мне по этому свёртку бумаги, - и он, достав из кармана сюртука свидетельство об отставке, показал его Ллойду.
— Что это у вас? – он подошёл к Беверли и, забрав у него свёрток, раскрыл и принялся бегло зачитывать. Сведения о пленении в Голландии ужасно потрясли его до глубины души, и долго ещё он не мог вымолвить ни слова.
— Помилуйте… - начал было он, - отчего же вы сразу не рассказали о том, что…
Капитан Фенстер не дал договорить ему, громко закашляв, очевидно, давая понять, что обсуждение этой темы закрыто.
— Что толку, Ллойд, - строго проговорил он, - ну, вот ты узнал, что я – осёл, а не моряк. Глупый осёл, тьфу! Получил, что называется, по заслугам. От капитана Артура (фамилия ван Виссен столь сильно опротивела Беверли, что выговорить её он не решился, иначе, как он полагал, его бы поразил гнев).
Между тем, параллельно с этими ужасающими фактами, в голове Ллойда блеснула одна весьма смелая идея, которую он и принялся озвучивать.
— Это, если хотите знать, ещё не повод для отчаяния. Можете вверить мне сие дело, поскольку, отец, оно по своему характеру исключительно юридическое. Я составлю обращение через суд к адмиралтейству, его рассмотрят, и вас могут восстановить в звании. Эта процедура, поверьте, несложная, и я с ней могу управиться, если, конечно, посовещаюсь с мистером Лоусоном.
Однако капитан, дослушав с внимательностью до конца, резко взмахнул руками.
— О, нет, старина, это всё далеко не просто. Куда тебе, только вышедшему из Принстонского колледжа, пускаться в такие рискованные затеи. Это, скажу тебе, сродни тому, как если бы юнга, днём ранее окончивший морское училище, отправился бы на войну с французской эскадрой в составе британского королевского флота. Согласись, неумно. Уж пусть лучше тогда сам мистер Лоусон за то возьмётся. Но опять-таки, что это даст мне: ну, напишет, что я предан Отечеству, никогда и не думал ему изменять, а корабль сдал из-за постыдного недоразумения, о котором я и не желаю даже упоминать. Нет, Ллойд, брось это. С морем у меня покончено, и баста! Такое заявление даже не рассмотрят, - и он протянул бумажку Ллойду, который, с печалью её свернув, сложил на стол, надеясь, походу, ещё что-нибудь предпринять. Хотя в общем-то, он разделял мнение отца: слишком неубедительны будут доводы, и потому этим капитан ещё больше опустится в глазах   общества.
После просидели они вдовём в безмолвии. Надо сказать, что красное вино немного взбодрило мистера Фенстера, освежив его ум, и он, хлопнув сына по плечу, задумчиво произнёс:
— Знаешь, сынок. Ты прекрасно устроился в жизни, меня хоть это радует.
Беверли Фенстер на какое-то время замолк и, подмигнув по-товарищески Ллойду, уставился на него. Не понимая, на что намекает ему отец, он удивлённо приподнял бровь.
— Что вы имеете в виду? – серьёзно осведомился он.
Капитан снова судорожно засмеялся, чуть басовито, точно старый морской волк, расхохотавшийся после какой-нибудь шуточной байки от боцмана.
— Да как же, старина! Ох, да помилует меня сам сэр Хайд Паркер! – вдоволь насмеявшись, он вскоре принял покой и продолжил уже рассудительно, - То и имею в виду, Ллойд, что пора бы тебе жениться. Возраст у тебя уже не детский, а главное, при деле состоишь, да и каком значимом. Это необходимо, Ллойд, потому не смотри на меня так, словно канонер, увидевший Посейдона, который подплывает к фрегату на дельфине.
— Да и вовсе ничего не имеют против, отец, - промолвил Ллойд, смутившись.
— Вот так, - подтвердил капитан Фенстер, - скажу даже, что у меня есть одна знакомая дама, приличных нравов. С ней, быть может, вы поладите…
И только он выговорил эту фразу, он затих и, нахмурившись, пересел в кресле.
Как раз он и задумал на днях заехать в Челси, дабы навестить её и её состоятельное семейство. И вот тут стоит вновь перейти к подробностям (куда уж без них), какое отношение это самое семейство имеет к жизнеописанию судьбы капитана.

                ГЛАВА        ТРЕТЬЯ

О том, как капитан Фенстер прибыл на другой же день в Челси, и как его встречали мистер и миссис Линнуэй, а также о том, за кем отправилась их дочь на городской бал.

Путь в Челси, престижный лондонский квартал, где обитала почти вся столичная знать и аристократия, был весьма долгим, поскольку от Куинсферри, расположенного к северо-западу от Лондона, нужно было ехать не много не мало семь миль, проезжая через Вестминстер, где, как мы уже знаем, мистер Фенстер бывал. Для своего заранее обдуманного плана он хотел было взять с собой и Ллойда, но тот сказал, что должен спешно заняться написанием важной бумаги для мистера Лоусона, и потому Беверли пришлось ехать одному. По правде говоря, основной причиной поездки была встреча с той самой дамой, о которой говорилось выше, и на то было множество оснований, о которых мы и узнаем по ходу рассказа.
Как уже говорилось, семья этой девушки была весьма богата по тем временам, что не является удивительным: её отец, мистер Джордан Линнуэй, был коммерсантом, заработавшем на торговле огромное состояние, в том числе и роскошную двухэтажную виллу с мансардой. Говорят, что его ближайшими друзьями были три члена парламента, а соседом – известный аристократ из древнего рода, происходившего со времён Тюдоров. Хороша собой была его жена, Аделаида: артистичная, талантливая, сообразительная, она умело совмещала в себе черты сентиментальной души, умеющей глубоко страдать и восхищаться, и разумной, сдержанной особы, действия которой подчинены законам логики и здравого смысла. Похоже, что этим она и покорила сердце Джордана. Отдельно мы скажем об их дочери, поскольку она заслуживает особого внимания. Кэролайн, которой на момент возвращения капитана Фенстера с войны уже исполнилось семнадцать, была удивительно красивой внешности: голубоглазая, с длинными русыми волосами, вздёрнутым носиком, она скорее походила на шотландку или ирландку, нежели на англичанку. Некоторые даже предполагали, что у Линнуэев есть родственные связи в тех краях, однако сами мистер и миссис Линнуэй это отрицали, что было правдой. Характер у девицы при том был весьма бойкий, поистине нордический: она не любила, когда её заставляли что-либо делать против собственной воли, а если с ней начинали спорить, то Кэролайн могла и вовсе перестать общаться с подобным смельчаком. Впрочем, в последнее время она стала раздумывать над тем, что так она будет скорее отталкивать своих поклонников, чем привлекать. Но её нельзя было назвать избалованной эгоисткой, никак нет! Напротив, она, переняв материнскую чувствительность, была милосердной и сердобольной девушкой, в некоторых вещах даже чересчур. Просто делала она то с достоинством и гордостью, не проливая излишних слёз.
С мистером Фенстером Линнуэи были хорошо знакомы и поддерживали вполне достойные отношения, хоть их и нельзя было назвать дружескими. Речь, конечно, идёт о Джордане и Аделаиде, а вот Кэролайн относилась к капитану по-особенному. Нет, она не стеснялась каждый раз при встречи с ним, как это было с покойной Маргарет (которая, стоит признать, местами походила на Кэролайн), но при том внимательно слушала его рассказы, когда он садился за стол ужинать вместе со всеми; даже бывало, что засмеётся. Фенстер, в свою очередь, считал её более чем привлекательной и благовоспитанной, и он, угнетённый смертью своей любимой супруги, частенько проводил дни у её родителей до призыва на службу. Кроме того, Беверли было лестно ухаживать за ней и всячески подавать знаки внимания, а надо признаться, что никто не делал это с такой страстью, как он. И всё же мистер Фенстер старался быть сдержанным в отношениях с дочерью коммерсанта, так как, во-первых, был женатым человеком и не мог изменить памяти Маргарет, а во-вторых, опасался, как то воспримут её родители, которые, чему он был свидетель, были очень избирательны в вопросе выбора избранника для своего малого дитя. А вот насчёт её знакомства с Ллойдом он думал неоднократно, поскольку это было бы прекрасной возможностью лично ему сблизиться с ней.
«Они были бы счастливы, Кэролайн и Ллойд» - грезил капитан Фенстер каждый раз, как и сейчас, когда он уже подъезжал к Челси.
Проехав мимо сотни маленьких, но уютных и бросающихся в глаза своей изящностью домов, экипаж вскоре притормозил возле здания, расположенного на окраине.
Белый очаровательный дом из известняка, с мансардной крышей и большим садом, окружающим весь дом по периметру. При входе на стальных воротах видна позолоченная табелька, где чёрными буквами написано: «Кингс-роуд 14. Дом принадлежит мистеру Джордану Линнуэю, бывшему члену палаты лордов, старшему советнику в министерстве торговли».
В предвкушении предстоящей встречи, капитан прибавил шагу и смело поспешил к дому. Встретивший его усатый швейцар, непременно узнав в нежданном госте капитана Фенстера, торопливо проговорил:
— Мистер Беверли Фенстер, если не изменяет мне память? И давно вас не было в наших краях.
Пожав ему руку, швейцар отправился доложить о его прибытии.
Перед входом в просторную прихожую, Фенстер тут же принялся спрашивать о Кэролайн, о том, здесь ли она сейчас.
— Мисс Кэролайн в настоящее время нет, - ответил швейцар.
— Вот оно что, - изумился такому повороту событий Фенстер, - куда же она изволила выехать?
— В Лондон, на бал, - сказал швейцар.
— Но мистер и миссис Линнуэй тут?
— Разумеется, сэр. Вот и они.
Из гостиной вышел навстречу капитану, почтительно поздоровавшись, Джордан, вслед за ним – его жена, чем-то обеспокоенная (она что-то бормотала себе под нос).
— Приятно, что вы, мистер Фенстер, навестили нас спустя год разлуки, - начал глава семейства, протягивая руку для пожатия, - А то, знаете, здесь легко заскучать, стоит только проводить гостей.
Пожав друг-другу руки, Беверли и Джордан отправились в гостиную; Аделаида же о чём-то стала говорить со швейцаром.
— Ну-с, как вы поживаете? – задал вопрос мистер Линнуэй, обращаясь к капитану. Тот почувствовал, что в атмосфере этого дома нечто изменилось. Нет том смысле, что всё как-то растворилось в забвении, но тем не менее ощущение отчужденности, какой-то даже неприветливости сильно давило на капитана Фенстера; он стал подозревать что-то неладное, уже в том, что Кэролайн уехала вдруг на бал, как раз тогда, когда он хотел с нею видеться.
«В Лондон, на бал» - этот ответ швейцара звучал как-то недружелюбно по отношению к Фенстеру, словно он давал понять: «А разве вас это касается?»
— Ваша дочь, я смотрю, осмелела ещё более. Уже и позволительно ездить ей в город одной без сопровождения — заявил тут он, желая разъяснись побуждение, заставившее Кэролайн уехать на бал. На неё это было крайне не похоже, поскольку Кэролайн всегда представлялась Фенстеру девочкой, предпочитающей проводить время наедине с собой, как Ллойд. А тут она уезжает в город на такое шумное мероприятие, и конечно, не просто для развлечения, а скорее, для знакомства с каким-нибудь кавалером.
— Но почему-же одна, - с недовольством возразил Джордан, несколько оторопевший от столь резкого тона капитана, - мы бы и не отпустили её одну, уж поверьте.
Пока слуга накрывал стол и готовил всё к трапезе, подошла миссис Линнуэй, которая, заметив опечаленного мужа и сидевшего напротив него капитана, который был сам не свой от этой вести, озадачилась.
— Что-нибудь произошло? – спросила она, глядя на мистера Линнуэя, тяжело вздохнувшего.
— Нет, ничего, дорогая. Мы с мистером Фенстером просто кое-что обговариваем.
Между тем, капитан Фенстер начал постепенно склоняться к той мысли, что было бы лучше, если бы он вообще не совершал сего визита. Однако уходить преждевременно было бы вверх неприличия, потому Беверли решил завести дружескую беседу и смягчить напряжённую обстановку.
— Видите ли, так получилось, что мне пришлось оставить службу на флоте и вернуться в Англию сразу же после ряда военных действии. Вы даже не представляете, что я пережил! Боюсь, одним предложением не описать. Правда, не всё, конечно, замечательно, но, как говорится, что имеем, тем и довольствуемся. Кое-чему морская школа меня-таки выучила, господа!
Вначале – тишина. Аделаида с недоумением смотрела на Фенстера, словно его не понимая, а её супруг, улыбнувшись уголком рта, нарушил вскоре молчание.
— Да, сэр. О ваших похождениях нам хорошо известно. Не правда ли, Аделаида?
Она кивнула головой, принявшись за трапезу вместе с Джорданом, который временами глядел на настенные часы, будто куда-то спешил.
Теперь Беверли стало яснее ясного, что здесь, в этом доме, он стал лишним. И он, кажется, уже догадывался, отчего. Но у него была ещё надежда на Кэролайн, и потому он после обеда решил сразу ехать на тот самый бал.
«Я должен видеть её. Ждать, пока она вернётся – сколько же это я буду тут сидеть? Ничего более не остаётся!».
Но перед тем он хотел больше разузнать про то, с кем она поехала на сие пышное мероприятие.
— Понятия не имеем, - отвечал отвлечённо Джордан Линнуэй, - какой-то молодой господин, вероятно.
— Вы что же, хотите сказать, что не видели его в лицо?
— Он даже не являлся к нам в дом. Скажи, Аделаида?
Та лишь кивнула головой, всё так же измеряя капитана Фенстера своим настороженным взглядом.
— И вы решились доверить её этому неизвестному господину. Бунт на корабле, да может, он мошенник!
Сдержать своего пыла капитан уж не мог более.
Линнуэи испуганно обернули свои взгляды на него.
— Да помилуйте, капитан, что вы говорите? Я вас, право, не понимаю. Кэролайн, вы ведь её превосходно знаете, ответственна и серьёзна, и не станет водиться с проходимцами. К тому же, в таком обществе, где она сейчас изволит находиться. Так что прошу вас не тревожиться о ней, мистер Фенстер.
Капитан, однако, неудовлетворительно сморщил лоб.
— Что ж, раз так, я изволю с вами проститься на неопределённое время, если не будете против.
— Ну, а вы более не желаете продолжать свою службу? – поспешала спросить его Аделаида.
Поскольку подобный вопрос поставил капитана в весьма заструдрительное положение, то он лишь отделался словами:
— Как знать, миссис Линнуэй, как знать. Как карта ляжет, такой курс и будет намечен.
Им не остался незамеченным тот факт, что она была не так равнодушна к нему, как Джордан, и в какой-то степени даже сочувствовала ему. В любом случае, они прознали о его позоре в Доггер-банке, поскольку об этом говорили если не все, то по крайней мере львиная доля уважаемых британских еженедельников.
Вообщем, отбывая из Челси и двигаясь к Лондону, мистер Фенстер был, мягко скажем, разочарован этой встречей. Похожие ощущения наблюдаются в момент, когда корабль вдруг садится на мель и не может никак оттуда сойти, как ни крути штурвалом. Но есть спасительный крюк в лице Кэролайн Линнуэй, за который отчаянный капитан и стремился ухватиться всеми силами.
«Походу, вот оно и есть – начало конца» - подытожил Беверли, выехав давно за пределы Челси.

                ГЛАВА         ЧЕТВЁРТАЯ

Мистер Фенстер узнаёт ужасную для себя новость, которая заставляет его пораздумать хорошенько над своими дальнейшими соображениями.

Уж наступил вечер, а веселье в доме, куда обычно стекались представители молодого поколения, любители помпезных праздненств, не прекращалось: смех толпы и звуки виолончель доносились до улицы, и создавалось впечателение, будто само здание вальсирует в такт находящейся внутри публике.
Так, по крайней мере, показалось Беверли, когда он вошёл туда и лично увидел всю эту картину воочию.
Стоит отметить, что бал уже подошёл к завершению, и гости принялись ужинать, развлекая друг-друга шутками.
— Вы, позвольте узнать, были приглашены на вечер мистера Кимберли? – обратился тут к Фенстеру человек в бархатном желтом жилете и с зачёсанными назад волосами, - Вас я не помню.
— Не знаю, сэр, о каком мистере Кимберли вы толкуете, - отвечал Фенстер, приглядываясь к зале, откуда слышны были разговоры, - Но я пришёл сюда за одной дамой по имени Кэролайн Линнуэй. Она здесь?
Человек, пораздумавший некоторое время, направился вдруг вниз, а спустя минуту вернулся с донесением:
— Да. Она вместе со всеми гостями в зале. Вы её родственник?
— Пожалуй, - послышалось в ответ, после чего мистер Фенстер исчез, растворившись в людской толпе.
На появление незнакомца мало кто обратил внимание. Практически все гости располагались в разных углах комнаты, сидя за столами и, разливая каждому по бокалу красного вина, погружались в увлекательные беседы. Лишь двое из них как-то невзначай обратили свои взоры на него и, что-то себе надумывая, глядели с живым интересом на этого неприглашённого на банкет джентльмена.
Один из них, стоявший у окна всё это время и глядевший в окно, толстый грузный человек, чуть старше по возрасту капитана, с лысиной. Его внешняя чванливость и самодовольство указывали на то, что он в этом вечере был не простым гостем. И эта мысль была тут же подтверждена словами, обращёнными к нему:
— Мистер Кимберли! Можно вас?
Он лениво повернулся к столу и, забыв о Фенстере, ушёл к нему, где сидела очаровательная молодая пара.
Другой наблюдатель был гораздо более грозен, надмен и коварен. Беверли хорошо это знал по той причине, что знал этого человека в лицо, и ему доводилось видеть его не раз. Более того, оба были выходцами из королевского военно-морского училища при короле Георге.
Что ж, здесь мы вынуждены, какую бы то ни представляло опасность, продолжить наше повествование, без авторского вмешательства в виде отступлений.
— Чтоб мне было пусто! – воскликнул не то в отчаянии, не то в гневе капитан Фенстер, приблизившись к нему, - Не старый ли разбойник, Саймон Клефельд, стоит предо мной сейчас. Как тебя, проклятого, ноги ещё держат!
Недобрый собеседник его, прищурив свои маленькие зеленоватые глазки и оскалив зубы, поморщился; затем поднявшись со своего места, злостно усмехнулся.
— О, клянусь святыми угодниками и полярной звездой, бывшей всегда спутницей моей в годы странствий, что будь я знал о твоём прибытии, непременно б с тобою свиделся, дабы задать тебе пару вопросов. Но видишь ли, я не был готов к такому шторму.
— Жалкий пират, - едва слышно пробурчал Беверли, - что он изволит делать в светском кругу?
А сам ему молвил:
— Право, не могу никак взять в толк, какими ветрами занесло тебя в Лондон? Ты, сколь я помню, был мошенником, грабил суда и убивал людей, а теперь тут пляшешь вместе с порядочными леди и джентльменами.
От этой прямоты, очень свойственной Фенстеру как офицеру чести и долга, Саймон расхохотался.
— Сразу видно, что имею дело с солдатом, далеко не глядящим в горизонты политики, удосуживаясь лишь исполнением приказаний свыше. В этом, капитан, и заключается скудость вашего ума. Не спешите на меня бросаться: это я имею в виду не только вас, а вообще всех тех, кто не испробовал истинной службы.
Капитан Фенстер в бешенстве заскрежетал зубами.
— Ты ответишь за свои речи, перед судом короля Георга, слышишь, мерзавец!? – он еле сдерживал себя от выпада в сторону Клефельда, который, чуть отстранившись от него и выхватив наготове револьвер, направил дуло на него.
— Эгэ, по-легче, браток, так могу и пулю в лоб всадить. А на суд попадёшь в итоге ты сам.
Но бравый капитан Фенстер ничуть не отошёл, глядя пристально на пирата.
— Старый дурень, - прошипел он, - ты смеешь мне ещё угрожать. Совершённое твоими руками очередное злодеяние будет лежать пятном на твоей уже и так запятнанной репутации.
Саймон провёл в блаженстве рукой по своей густой бороде (ему крайне доставляло удовольствие потешаться над безоружным капитаном).
— Да уж, о своей-то репутации можешь и не говорить. С тобой и так все ясно. У тебя если не пятно, так целая лужа.
И боюсь, отмыть её вряд ли тебе удастся.
— Какого дьявола! – вскрикнул было Беверли, так, что все присутствовавшие в зале обернулись к нему.
— А что касается нашего короля, - продолжал всё так же Клефельд, не обращая никакого внимания на пристальное внимание окружающих на их разговор, вышедший за рамки простого общения между старыми знакомыми, - то не думаю, что ему приятно будет узнать, что его верный сын отдал фрегат в лапы голландской твари. И да будет тебе известно, раз уж зашла о том речь, что с сего дня я служу его величеству до самого гроба! И с тех самых пор, я более не пират, а капер.
С этими словами Саймон поспешил вынуть из кармана своего длинного пальто, кое носили истинные служители монархии, небольшое письмецо, с жирной королевской печатью.
Капитан Фенстер, пробежавшись по нему своими гневными глазами, так и был готов его порвать на мелкие куски, словно выловленную в море треску. В нём чёрным по белому говорилось, что сэр Саймон Клефельд, уже год состоящий у его величества капером, назначается командующим фрегата «Куин Элизабет», отправляющегося на следующий же день, 19 декабря 1781 года, в Северное море для войны с голландской эскадрой под предводительством того же вице-адмирала Зутмана.
К большому облегчению для автора, господа читатели не застанут сцену, которая могла окончиться невесть чем как для Фенстера, так и для его оппонента, поскольку в этот самый момент сзади послышался женский голос, так хорошо знакомый капитану Фенстеру.
— Боже мой, что вы так раскричались, мистер Клефельд!
Перед взорами Беверли и Саймона предстала красивая статная девушка, русоволосая и с глазами цвета алмаза, наполненными тревогой и раздражённостью.
— Прошу у вас прощения в таком случае, мисс Линнуэй, - ласково сказал Саймон, повернувшись к ней и словно забыв о нахождении здесь поблизости Фенстера, - Где же, извольте поинтересоваться, вы всё это время были? Моё терпение не безгранично, как океанские просторы.
— Можно подумать, у вас одного так, - с гордостью ответила девушка, - Общалась с одним человеком, другом мистера Кимберли. Он захотел ближе познакомиться с моими родителями.
Кэролайн. То была она. Ничуть не изменилась. Всё такая же высокомерная. Увидев её, Беверли сам позабыл и о Клефельде, и об их откровенно недружелюбном диалоге.
Он молча подошёл к ней ближе и, слегка поклонившись в знак высокой признательности их встрече, нежно произнёс:
— Мисс Линнуэй! Вы стали ещё более прекрасны собой! А ведь я вас и искал.
На лице Кэролайн отобразилось смешение чувств, совсем не пришедшихся Беверли по нраву и не соответствовавших его ожиданиям: испуг, любопытство и удивление, причём первое явно преобладало над остальными. По её большим, часто моргающим глазам нельзя было сказать, что она была рада видеть капитана, а скорее наоборот: его появление взволновало её.
— Вы ли, мистер Фенстер? – выговорила она.
На неопределённое время воцарилось молчание, прерываемое лишь голосами посторонних гостей, не ведавших о том, что происходило в дальнем углу зала, где и сошлись наши герои.
— Что ж, полагаю, нам следует с вами идти, - объявил вдруг Саймон, желая скорее отвести «свою» даму от капитана Фенстера, - Вы составите мне пару?
Кэролайн, спешно оглядев гостиную, произнесла с решительностью:
— Хорошо. Но перед тем оставьте нас наедине. Я прошу.
Видя её упорство, Саймон, в душе глубоко расстроившись тем, что, потопив сотни фрегатов за всю свою пиратскую биографию, не мог никак взять на абордаж обыкновенную девчонку и завладеть навечно её сердцем, медленно покинул на время их, присоединившись к гостям, уже кончавших застолье и готовившихся вновь под звуки вальса предастся воле музыки любви.
— Вы когда изволили прибыть в Лондон? – начала первой мисс Линнуэй.
— Позавчера, мисс, - с лёгким равнодушием произнёс капитан Фенстер, потеряв ещё одну надежду на понимание в этом сложном мире, где понятия долга и общественного признания равнозначны, и если одно из них не выполняется, то и второе не может существовать в отдельности.
— Я, признаться, многое слышала о ваших морских странствиях, - сообщила ему с грустью Кэролайн, - правда же, что вы были…
— В плену? – капитан помрачнел и совсем лишился всякой веры в светлую будущность, - Был, мисс.
Кэролайн вздохнула, опустив глаза; Беверли сделал то же. Затем они некоторое время смотрели на радостных гостей, на мистера Кимберли, без умолку болтавшего о чём-то значимом для него, на Саймона Клефельда, сидевшего в одиночестве и думавшего какую-то тяжкую думу.
— Я вас искал, Кэролайн. Мне хотелось с вами свидеться и кое о чём поговорить. Я был у ваших родителей сегодня днём, имел честь с ними разговаривать. Мне думалось, вы будете там в надежде застать вас, но мне пришлось ехать из Челси прямо к вам.
Девушка обратила вновь своё милое личико на капитана, не силясь что-либо сказать.
— И… как же вы возвратились на Родину? Сбежали?
Фенстер недовольно хмыкнул, показывая своё нежелание рассказывать о том.
— Если бы, мисс Линнуэй.
Видя, что Кэролайн требует от него полного изъяснения тех обстоятельств, добавил холодно:
— Если бы было так, я не ударил бы в грязь лицом. Но меня всего-то обменяли с другими несчастными пленниками. Так я и оказался тут. Но что, в самом деле, о том толковать. Ни мне нет охоты, ни вам не в радость. Всё равно уж ничего тем не исправить. Лучше поведайте о себе.
Кэролайн уж готова была о чём-то рассказать ему, как тут мистер Кимберли громогласно объявил:
— Леди и джентльмены, прошу вас найти подходящие пары. Господа виолончелисты, будьте готовы!
И вновь суета заполонила всю гостиную, не оставив ни места для размышлений в уединении.
— Простите, мистер Фенстер, но мне пора, - Кэролайн, взглянув ещё раз на прощание ему в глаза, с жалостью и тоской, оставила его, направившись навстречу Саймону, уже поджидавшему её возле окна. Он искоса при том поглядывал на капитана Фенстера, припоминая ему их разговор до того.
«Чтоб подавился, чёртов капер!» - подумал меж тем про себя Беверли, опустошённый внутри после всего произошедшего.
Капитан не теряя времени вышел из гостиной, слыша, как заиграли инструменты, затанцевали гости. Он уж не смотрел и даже не желал смотреть на то, как Кэролайн кружилась вместе с капитаном Клефельдом, обхватившем её за талию.
Порядочно утомившись, Фенстер решил не медлить с возвращением в Куинсферри, где он так хотел скорее закрыться от всего этого опостылевшего ему сухопутного мирка и никогда более не выезжать без надобности ни в Лондон, ни в Челси, ни в Вестминстер.

                ГЛАВА          ПЯТАЯ

Где мы узнаем о том, как поживает капитан Фенстер после трёх месяцев вынужденного расставания с Кэролайн Линнуэй, а также (и это самое главное) о том, что сталось с бедной «Куин Элизабет» и её превосходным капитаном.

По прошествию трёх месяцев мысли о Кэролайн стали в голове Беверли постепенно сменяться другими, более для него многозначительными: его место, его призвание теперь перешло в руки человека, которого он возненавидел ещё очень давно. Примечательно, что история их скрытой вражды была столь длительной, что о ней можно было бы рассказать подробнее в отдельности. Но в настоящий момент это не имеет ровным счётом никакого значения в развитии тех событий, что изложены здесь. Так что мы не станем соскакивать с одной палубы на другую, а уделим всё внимание тому времени, когда Беверли Фенстер из капитана превратился в ничтожество (как бы прискорбно бы то не звучало), а его злейший соперник – из ничтожества в капитана. Так уж устроена жизнь, что все регалии предоставляются тем, кто ведёт своё «судно судьбы» против течения, а не в мирном согласии с ним.
Что ж, сей урок Фенстер запомнит на всю свою оставшуюся жизнь, в чём мы в скором времени сами удостоверимся.
Пока что он сидел в своём доме в Куинсферри и, наблюдая за весенним пробуждением природы, мысленно перенёс себя в Северное море, где должен находиться его «Куин Элизабет», его самая настоящая любовь. И когда он воображал, что она неподвластна отныне его голосу, его лицо искажала злость, жажда мести. Простить такое решение военному министерству он не мог. Но понимая, что он обречён, Беверли продолжал лишь сетовать на свою жалкую судьбу.
Дабы отвлечь себя от этих гнетущих мыслей, он, вспомнив какую-то старинную морскую песенку, принялся её напевать вполголоса. Вскоре он и сам не заметил, как задремал. Никому не ведомо, сколь долгим был бы этот сон, если бы не послышавшийся издалека стук колёс и топот конских копыт.
Пробудившись, капитан Фенстер вскочил с уютного креслица и, прибавив шагу, вышел из палисадника. Небольшая тройка остановивилась возле его дома, после чего из неё спешно вышел человек.
— Мистер Фенстер? – осведомился он, - Вы, кажется, заказывали?
— Доброго. Чем могу быть обязан?
Как оказалось, это был курьер, доставивший стопку свежих газет капитану, о которых он едва не забыл.
— Ах, газеты! Давайте-ка. Вот вам, - получив свой заказ, Беверли вручил перевозчику пять шиллингов, и к им ещё прибавил пять – для внеслужебных нужд, как выразился капитан.
— Благодарю, – обрадовался курьер, - Вы очень щедры, мистер Фенстер.
И карета тронулась далее, вниз. Беверли, сев на своё прежнее место, принялся от скуки (ибо делать ему больше было нечего) читать сведения одно за другим. Ничего примечательного вначале он не обнаружил (все рассказывалось о нынешней политики британских властей в колониях, о капитуляции армии Корнуоллиса под Йорктауном, о реформах министерва просвещения в области образования и науки, и несколько строк о погоде.
«Всё одно! Штиль» - порешил было он и готов был уже вновь подчиниться прерванному своему сну, пока не заметил, что одна из газет лежала почему-то на земле, брошенная в одиночестве.
Подняв её и отряхнув, капитан с верой в то, что хоть что-нибудь будет сказано о противостоянии между английскими и голландскими эскадрами, раскрыл газетку и прочитал следующее:

«В ходе крупной битвы у берегов Зеландии между пятью линкорами и одним фрегатом «Куин Элизабет» его величества, и тремя линкорами и двумя фрегатами противника, состоявшейся 21 марта 1782 года, три британских судна были потоплены. Кроме того, с величайшим прискорбием сообщаем (из сведений адмиралтейства), что фрегат «Куин Элизабет», занимавший центральный фланг, получил существенные повреждения артиллерийским обстрелом и был вновь захвачен фрегатом «Посейдон», управляемого уже известным ранее капитаном Артуром ван Виссеном. Причиной столь неожиданного поражения флота сэра Паркера называют недооценку сил противника: речь идёт о французском подкреплении для участия в сражении на стороне голландцев.  О судьбе же экипажа «Куин Элизабет» доподлинно неизвестно, но есть веские основания полагать, что капитан Клефельд, возглавивший командование им, остался в живых и пребывает в плену. Почтим память всех тех, кто погиб от пушек ненавистного врага! Да здравствует его величество, король Георг III!”

Капитан Фенстер, отложив вестник в сторону, по привычке своей подпёр голову рукой и принялся барабанить по столу, настукивая мелодию британского гимна «Боже, храни короля!». Несчастная же «Куин», если второй раз её присваивают враги, более того, во главе с тем же ван Виссеном. Видимо, он хотел жестоко отомстить за то, что малышка так легко вернулась в Англию, цела и невредима. Разумеется, он ждал сего часа как манну небесную. И чью сторону занимал здесь капитан Фенстер, он сам не мог объяснить, если бы его спросили о том сказать: по его твёрдому убеждению, ван Виссен – опасный военачальник; страшнее него только разве что пиратская армада под предводительством давно покойного Чёрной Бороды, либо американские повстанцы Вашингтона, изгоняющие британских поселенцев с земельных угодий. Клефельд, как старательно бы он не внушал всем страх, был простым пиратишком, заигравшемся в дипломатические ухищрения, дабы остаться живым и не оказаться в тюрьме или, чего доброго, на виселичной петле.
И даже если бы у капитана был выбор, он бы, приняв покойное выражение лица, объявил бы открыто: «Выбираю Саймона. Он британец, хоть и негодяй». А когда этого выбора попросту нет, поскольку Фенстер ни за что не желал предавать интересы своей великой страны, то тут тем паче; всё однозначно.
Вопрос состоит в том, возьмут ли капитана снова на флот, с его укоренившемся в сознании общества клеймом «пожизненного неудачника».
Пока капитан тщательным образом продумывал зарождавшийся в его уме план, с Лондона возвратился Ллойд. Он по обыкновению был серьёзен и держал в руках деловые бумаги.
— Ох, чую нюхом белой акулы, что тебя, старина, мистер Лоусон прилично загрузил. Опять что-то подписывать надобно?
— Да, отец. Как всегда, - устало ответил Ллойд, подойдя к отцу, - сегодня – обращение в суд, завтра – заявление с прошением.
— Ты мог бы подумать о том, дабы оставить эту работу и уйти в плавание. Нигде более ты не вкусишь плод свободы, как на борту какого-нибудь судна, отправляющегося в дальние страны. 
Капитан Фенстер, замечтавшись, что было редкостью для него, закатил глаза наверх, к небу.
— А бюрократия: все эти суды, подай то, подай сё – это, к сожалению, не свобода, а своего рода рабство.
Подобное замечание не могло не задеть Ллойда, непоколебимо стоящего за свою деятельность.
— Вы же сами утверждали, что это – лучшее, что я мог бы делать. А теперь зовёте это принуждением. К тому же, вы, исходя уже из своего личного опыта, отец, можете прийти к выводу, что без бюрократии невозможна даже и та свобода, к которой вас постоянно влечёт.
Здесь капитан сдал ход, понимая, что его неловкий сарказм был принят в штыки.
— Да это я так, Ллойд, от тоски болтаю. Конечно, твоё дело и вклад в него достойны похвалы. Забудь.
Он сам не понимал, о чём говорил, поскольку в сознании его случился огромный переворот, которому позавидовал бы даже сам сорвиголова Тич, будь бы он в живых.
«Не могу же я прозябать тут свои лучшие годы, пусть я и капитан в отставке? Пора бы и взяться за оружие! Писать прошение адмиралу – бессмысленно. Стало быть, отправиться я должен сам. И где же я в таком случае найду судно, экипаж, это ведь немалые затраты. Да и придётся действовать мне втайне от властей, ибо они не захотят узнать о том, что посаженный по сути под домашний арест капитан Фенстер самовольно решился покинуть берега Англии на помощь своему бедному фрегату, претерпевшему столько несчастий на своём веку. И чем, скажите мне на милость, Саймон Клефельд лучше Беверли Фенстера, хе! Язык у него как метла на вахте, и всего-то. Однако ж не это может дать мне возможность восстановить своё честное имя? Пожалуй. Стало быть, не медлить. У меня уж есть одна мыслишка».
И он, следуя этой логике, решил войти в дом и поговорить срочно с Ллойдом, который тем временем сидел за столом и подписывал последнюю бумагу с довольным видом.
— Эй, приятель, можно тебя на пару слов? Дело особой важности.
Обратив рассеянный взгляд к нему, Ллойд убрал бумагу.
— Конечно, отец. Если так, то я готов вас слушать.
— Вот и чудно. Я вот подумал хорошенько, осмыслил твои слова, что без бюрократии и свобода не родится. И я с тобою совершенно согласен, потому обращаюсь за твоим, так сказать, содействием.
Откашлявшись наконец и освободившись от табачного дыма, который он запустил в себя сегодня утром, капитан продолжил:
— Ты у меня паренёк сообразительный, все эти ходы уже хорошо освоил, точно первоклассный штурман. Вот я и решил…
— Хотите всё-таки подать в адмиралтейство прошение? – пытался догадаться Ллойд.
— О, нет-нет. В том-то и полундра, что я решил обойтись без этих подач. Я решил вернуть себе звание сам.
Видя изумление своего сына, которое он, конечно, ожидал, Фенстер загадочно улыбнулся.
— Да-да, именно, мой друг. Конечно, это незаконное деяние, за которое меня по-хорошему должны засадить за решётку, но что мне мешает, с моими связями, осуществить это. Ты понимаешь, чего я хочу от тебя, Ллойд?
Тот, откинувшись на спинку стула, обвёл комнату глазами в раздумии.
• У вас есть такие связи?
Капитан хлопнул Ллойда по плечу.
— Есть, приятель, есть. Иначе бы я и не стал доставать тебя своей просьбой. Ну да ладно, всё расскажу тебе по дороге. Собирайся, едем сейчас же! Ты пригодишься мне в этом деле сильно.
Так спустя считанные минуты Беверли и его сын, основательно подготовившись к отъезду, принялись ждать экипажа, который доставил бы их до Челмсфорда, а оттуда, как пояснил капитан Фенстер, нужно было на лошадях скакать до Саутенда-он-си, маленького портового городка на востоке. Вообщем, поездка обещала быть долгой и утомительной, но Беверли в своём успехе и не думал сомневаться.

                ГЛАВА         ШЕСТАЯ

Прибытие героев в Саутенд-он-си, знакомство с почтенным мистером Уолтером Бригтоном, богатым человеком, судовладельцем. Двухсторонние переговоры при посредничестве Фенстера-младшего и дальнейшие шаги, предопределившие следовавшие за тем события.

Введя своего смышлёного сынка в курс всех дел, Беверли и Ллойд по прибытию в этот прибрежный городок для начала решили остановиться в скромном трактирчике, и уж после направиться к мистеру Бригтону, жизнь которого крепкими узлами была связана с морем. В его распоряжении было множество мелких суден и более-менее приличных кораблей, способных преодолевать огромные расстояния и даже принимать участие в морских баталиях, что и необходимо было капитану Фенстеру. Конечно, могут возникнуть разногласия между ними в силу сложности задачи, поставленной им перед собой. Однако Фенстер исходил из того, что с Уолтером он был знаком очень хорошо, и более того, они могли считаться друзьями. Потому вряд ли он откажет Фенстеру в такой милости, идя тем самым на конфронтацию со старым товарищем. К тому же, Ллойд, как знаток во всех юридических тонкостях, может предложить наиболее рациональные способы обойти закон. Но что иронично, обойти его ради того, чтобы ему же отслужить.
Хозяин заведения предоставил им двух скакунов, пожелал хорошей дороги и удалился к другим посетителям, просившим новую дозу пива. А Беверли и Ллойд помчались со всей прытью к центральной площади Саутенда-он-си, где и располагался дом мистера Бригтона, с шикарной террасой и открывающимся видом на море.
Добрый и отзывчивый слуга, впустивший их в прихожую, предложил сразу утолить жажду с дороги и что-нибудь закусить, а заодно заверил их в том, что его господин очень будет рад видеть капитана.
Так в самом деле и было: Уолтер, пожав крепко руку старому своему другу, наказал слуге накрыть стол и повёл их на террасу, дабы обсудить там все волновавшие Фенстера вопросы.
— Это ваш сын, я полагаю? – поинтересовался он, пожав руку и Ллойду.
— Да, так точно, сэр, моя родная кровь, - с живостью подтвердил капитан.
— Ллойд Фенстер, - представился вежливо он, - Практикующий адвокат.
— Очень приятно, сэр. В таком случае, думаю, мы сможем положиться на вашу поддержку. Ну-с, идёмте.
Вид на гавань и причал был великолепным: тихая морская гладь, слегка касающаяся скалистых выступов, на одном из которых стоит уж полвека маяк. Вдали виднеются суда, плывущие к горизонту и исчезающие за ним. У порта стоят и раскачиваются от ветра небольшие корабли, однопалубные и двухпалубные. Треть из них принадлежала мистеру Бригтону, остальные две трети – его соседям, также судовладельцам.
— Итак, джентльмены, - приступил к разговору мистер Бригтон, - с чем пожаловали в Саутенд? Какими путями сюда добрались, и с какой целью?
Капитан закурил по обыкновению табак, глядя вдаль.
—Ну, двинулись мы из самого Куинсферри, через Челмсфорд. Сюда прибыли на лошадях. А насчёт цели, она у меня весьма значительная, но и весьма рискованная. Потому, собственно, мы с Ллойдом и поехали к вам, потому как только вы поймёте нас.
Уолтер озадачился таким ответом, противоречивым и неоднозначным.
— Интересно. Раз оно рискованное, так давайте разложим всё по шканцам, и мы сможем оценить все эти риски.
Переглянувшись меж собой, Беверли и Ллойд принялись раскрывать все подробности своих намерений. Мистер Бригтон с подобающим вниманием выслушивал их доводы, затем, по завершению, сложил пальцы рук, анализируя всё сказанное его собеседниками.
— Хорошо, - его голос был строгим и непринуждённым, но при том давал по-прежнему капитану надежды, - ваше намерение, сэр, скажу откровенно, смелое. В какой-то мере оно заслуживает уважения. Но вы понимаете, что придётся нам обоим крайне нелегко, и я вовсе не желаю вас застращать. Вы пытаетесь пойти обходным путём. Я вам могу его проложить, но при условий, что вы дадите мне ряд железных гарантий, понимаете?
Капитан утвердительно кивнул головой и, подмигнув Ллойду, шепнул ему:
— Твой ход, юнга. Не подведи старика.
И Ллойд, дав негласно отцу своё обещание, начал выяснять с мистером Бригтоном, какие же гарантии он желает получить в обмен на предоставленную им услугу.
— В первую очередь, дабы вы, капитан, и вы, Ллойд, не разглашали никому о нашей сделке. Это очень важно, поскольку вы сами желаете, дабы все обстоятельства, приведшие вас ко мне, сохранились в тайне. Мы заключаем договор, затем мы должны уладить вопрос о приобретении вами надёжного судна.
— О да, это не составит труда, Уолтер, - воскликнул обнадёживающе мистер Фенстер.
— Да, но что вы будете с ним делать дальше? Вам нужно подобрать достойный экипаж: людей, провиант, снаряжение. А главное: так как вы действуете не совсем по закону, то ваш корабль не должен пускаться в плавание, тем более если дело идёт об участии в войне, с официальным британским флагом. Вы вынуждены будете водрузить торговое знамя, дабы не возникло подозрений у властей.
— Но не будет ли это препятствием для нашего плана? – задумался вдруг Ллойд, - насколько мне известно, торговые суда не могут участвовать в сражениях.
— Смотря по обстоятельствам, - возразил мистер Бригтон, - международное законодательство разрешает и им в случае необходимости иметь пушки и снаряды. И это единственный выход, поскольку вы избежите проблем с военным командованием, которое может принять вашу инициативу как самовольную и не позволить вам принимать никаких решений.
По завершению разговора, убедившего капитана Фенстера в преданности Уолтера их дружбе, стороны пришли к соглашению, и теперь дело оставалось за малым: нужно было заняться поисками человеческих душ, которые помогут Беверли в его затее.
— Эту ответственность я беру всецело на себя, - заявил он мистеру Бригтону, - Так что в ближайшие дни отбуду.
— Что ж, искренне надеюсь, - Уолтер провёл Фенстеров до прихожей, пожал на прощание им руки и поблагодарил за посещение.
— И вас от всей души благодарю, сэр, - отозвался капитан, - Обязательно отплачу вам как-нибудь за вашу помощь. Если не деньгами, то своей честью. А это куда более ценно.
Мистер Бригтон рассмеялся.
— Счастливого вам пути. Благих вам свершений.
Капитан Фенстер, с приподнятым как никогда ранее настроением, и Ллойд, также не могший радоваться успеху дела благодаря своему участию в качестве посредника, отправились своим путём к Челмсфорду, где планировали заночевать на несколько дней, покуда мистер Бригтон не подготовит судно к скорому отплытию, а капитан не наберёт прекрасный состав.
— Невелика трудность, - приговаривал себе в утешение Беверли, - здесь полно крепких волевых парней. А ведь ещё нужно назвать как-то своё судёнышко. Ну, ничего. Поразмышляем. Время есть.
Ему, правда, ещё не особо верилось в то, что ему суждено отправиться в долгий путь, к своему старому доброму фрегату «Куин Элизабет», который, верно, ждёт его со дня на день где-нибудь в гавани голландского порта, где торжествует новую свою победу капитан ван Виссен.
«Ничего. Я этого выскочку приструню, чтоб его судну на мель сесть. Он ещё познает последствия своих разбойных деяний».
Несмотря на свою воинственность, капитан Фенстер был подавлен тем, что вынужден расстаться со своим сыном Ллойдом. Как того ему не хотелось! Но отходить от своей изначальной мысли означало признать себя негодным к службе, а этого допускать Фенстер не мог. И он надеялся, что Ллойд его хорошо понимает. Как бы то ни было, он был рад за отца.
Вечером того же дня, Ллойд должен был проститься с Беверли и выехать из Челмсфорда. Не желая задерживать его, капитан лишь дал ему несколько напутственных слов.
— Ну, вот так сложилось всё. Ты, главное, сынок, пиши мне. Я постараясь тебе отвечать. Там как выйдет, известно лишь двум людям: Господу всемогущему да королю нашему всевластному. Прости. Но это нельзя так оставлять. Я не имею права. Перед собой. Перед тобой.
Ллойд, стоя рядом с отцом и глядя на небо, всё усыпанное звёздами, и светившую ярко луну, смирился с тем, что ждало его отца.
— Понимаю. Обо мне и не беспокойтесь, отец. К утру буду в Куинсфери. Вы знаете, что я нужен мистеру Лоусону. Что ж, прощайте, - и он, поглядев какое-то время на капитана Фенстера наивными глазами, повернулся и спустился к городу, где его должна была подобрать коляска.
Беверли не мог оторвать взгляда от него; по мере удаления его шагов, сердце капитана сжималось сильнее, и ему казалось, что он не выдержит такого давления. Когда сын его совсем уж пропал из поле зрения, Фенстер зашагал к трактиру, опустив голову. Всё уже было предрешено.
«И так похож он на свою мать! - пронеслось у него в голове, - Её глаза. Её манеры. Всё её. Ах, Маргарет, какого сынка ты мне на свет явила! Уже за то тебе вечная память».
В трактире, ставшим чрезвычайно малолюдным, капитан Фенстер решил напоследок взять кружку пива, которое он не пил с тех пор, как ушёл со службы, с ростбифом, и, так сказать, всё обдумать.
Тут его внимание привлёк один, казалось бы, незначительный диалог между двумя лицами. Они о чём-то страстно, с близкой Фенстеру армейской громогласностью, толковали. Капитан, приглядевшись к ним, навострил уши. Слух его не подвёл: то были два достаточно молодых, но уже искушённых морской стихией офицера, один из которых, отличившийся особо буйным нравом, восклицал, стуча кулаком по столу:
— Проклятая голландская шваль! Её давно бы пора прикончить.
— Если бы то было в наших руках, Льюис, - покачал головой другой, более спокойный и уравновешенный тип, - но от нас, служивых, мало что зависит. Всё решает начальство.
После того они, смолкнув, принялись в спешке жевать аппетитный бифштекс. Потом тот же Льюис приподнялся и воскликнул:
— Они варвары, Малькольм. За «Куин Элизабет» мы должны отомстить любой ценой. Это ясно как то, что свою первую пулю в ногу я получил, когда служил в Ганновере.
И дабы придать своим словам особое значение, он приложил правую руку к левому плечу, демонстрируя свои военные заслуги.
— Что верно, друг мой, то верно, - рассудил Малькольм, - Армагеддон нас ждёт без всяких сомнений. Только вот кто одержит победу - это одному Богу известно.
«Армагеддон, - это слово, проникнув глубоко в душу капитана Фенстера, всё это время слушавшего их, ни на секунду не отвлекаясь на остальной шум, пробудило в нём что-то очень великое, грандиозное, эпическое, похожее на бушующие в шторм волны, разбивающиеся о прибрежные скалы, - Фрегат «Армагеддон» вступил в воды Северного моря, держа курс на Зеландию. Ха, вот вам и решение, капитан!»
Почувствовав небывалый прилив сил, он вскочил и, залпом осушив бокал до дна, рассчитался с хозяином деньгами и, поглядывая с усмешкой на двух офицеров, всё так же жевавших мясо, порешил:
«С этими ребятами мне, пожалуй, следует сойтись ближе».

                ГЛАВА           СЕДЬМАЯ

О «Куин Элизабет», её пленном капитане и Артуре ван Виссене, ставшим её владетелем, не подозревая о том, что ему суждено повидать в результате очередного выхода в море, а также о новой «британской грозе морей».

Очутившись в порту небольшого, но крайне значимого для голландцев городка Флиссинген, читатели смогут наконец найти без труда расположение фрегата «Куин Элизабет», теперь уже находящегося в ведении местного морского адмиралтейства, а также застать там капитана Клефельда, ныне пребывающего в заключении вместе с ещё тридцатью не ведающими страха сорвиголовами, среди которых были и его давние братья по оружию, Фред Уайт и Эдмунд Хасселрит по прозвищу «Любимчик Эд», которые также сыграют свою роль в дальнейшем. И сколь хитроумный капитан ван Виссен ни предлагал ему и его товарищам перейти на сторону «благоверной Голландии, защищающей свои берега от посягательств алчных георгианцев», все его усилия оказались напрасными.
— Не рассказывайте мне басни, мы их уже слышали неоднократно, капитан. Я подохну лучше в этом гадюшнике, чем пожму вам руку, - с издевательской усмешкой бросил ему Саймон.
Озлобленный на этого дерзкого бородача, ван Виссен пригрозил потопить «Королеву Елизавету» вместе с её не угасшей красой, несмотря на пережитые ею бедствия. К счастью, ему воспретили этого делать; вместо того судно решено было разоружить, лишив всей артиллерийской мощи, а затем переименовать во фрегат «Вильгельм Оранский», который полезно было бы послать в Америку для материальной поддержки всё воющих там повстанцев.
Но для Клефельда и его команды это всё равно являлось неисправимой катастрофой, ведь им казалось, что теперь они навсегда её упустили.
Ван Виссен же, мечтая о новых крупных завоеваниях, со всей готовностью принялся исполнять новые приказания от вице-адмирала ван Зутмана, который искренне привязался к капитану и считал огромной честью применять его фрегат «Пойседойн» для ведения основных боевых действии против врагов, не скупясь на грабежи и разбои, которые учинял ван Виссен.
И вот, в марте 1782 года, он, стоя на палубе своего красавца «Посейдона», бороздил Северное море в поисках новой своей добычи, точно пират вне закона. Устремив свой взгляд в даль, но не видя ничего, кроме несущихся навстречу волн, он неудовлетворённо прикусил губу.
— Прямо по курсу… - донёсся с фок-мачты голос матроса.
— И так вижу, не слепой, - огрызнулся тот, сложив подзорную трубу, - Чую, что там всё чисто. Ян! - обратился он к штурману, - держите-ка курс левее. Быть может, там нам судьба благоволит.
— Есть, капитан! – отозвался матрос и незамедлительно свернул фрегат налево.
Отдаляясь всё более от Флиссингена, ван Виссен стал себя убеждать в том, что на сей раз никаких препятствий не предвидится, и потому объявил, что желает пройти в каюту и вздремнуть малость, наказав при том старшему помощнику во все глаза следить за обстановкой.
«Да-с. Судя по нынешним сводкам из адмиралтейства, никаких наступательных кампаний британский флот не организует» - как бы заверял себя в том он, зевая и потягиваясь от утомления.
Узнать в точности, что грезилось ему в минуты покоя, мы вряд ли сможем, но судя по улыбке, расплывшейся по всему лицу капитана, можно предположить, что сон его был приятным и не вызывающим тревоги. Возможно, то было долгое кругосветное плавание, либо же какая-нибудь битва, в которой он берёт судно на абордаж и, поднимая свою саблю над головой, кричит: «Именем его величества, штатгальтера Вильгельма!». В любом случае, он оставался победителем и выходил сухим из положения.
Но мы же, как люди, живущие не мечтами, а реальностью, вынуждены прервать эту идиллию торопливыми шагами, послышавшимся с палубы.
— Капитан! Осмелюсь вам доложить…
Открыв глаза, ван Виссен встал и, оглянувшись, увидел у себя в рубке боцмана, едва переводящего дух.
— Что такое? – воскликнул с раздражением он, - Говорите скорей!
— Осмелюсь доложить, капитан, - продолжил боцман, оборачиваясь назад, - что к нам идёт навстречу одно судно, довольно вместительное.
— Ах, Бог мой! – капитан, выказывая недовольство, вышел наружу, хотя сам при том едва не потирал руки от счастья.
«Вот и рыбёшка заплыла к нам!»
И вправду: в совершенной близости от «Посейдона» качался на волнах двухпалубный корабль, ничуть не уступавший по своим размерам и величию фрегату ван Виссена.
— Да не, не мелкая! – ехидно произнёс он, опровергнув свою предыдущую мысль, - рыба увесистая. Судно похоже на торговое, - заявил он своим товарищам, с любопытством глядевшими, как судно то совершает странный манёвр, сворачивая налево, но при том не приближаясь к «Посейдону», словно желая совершить круговое движение вокруг него.
Направив на него свою подзорную трубу, ван Виссен принялся его тщательно рассматривать. Флаг его действительно не давал повода капитану бить в тревогу, при том что на нём были установлены пушки. В боковой кормовой части было переливалась на солнце позолоченная надпись: «Армагеддон». Лица моряков, рассаживавших по палубе, также не были подозрительными и опасными.
— Возможно, что это наши, - предположил старший помощник.
— Да, вероятно, - согласился ван Виссен, - Но проверить это стоит. Так что двинемся-ка к ним; поглядим, что за люди.
И только фрегат направился встречать незнакомцев, как тамошний капитан, подойдя к фальшборту, крикнул:
— Вы что же, милейший, не узнали меня?
Что же это было за наваждение? Когда ван Виссен не смог этого определить? Не веря своим ушам, он бросился обратно и, вынув подзорную трубу, пригляделся к его лицу, полное насмешки.
«Беверли Фенстер!» - осенило тут капитана ван Виссена, и он, спохватившись, кинулся на матросов с криком:
— Скорее! Открыть огонь по нему!
Но его команда почему-то сильно спасовала, что и сыграло злую шутку с его фрегатом: первый залп артиллерийского огня с «Армагеддона» осадил его, затмив вид капитану на противника.
 — Живей-живей, подводите артиллерию! – кричал во всё горло ван Виссен, распираемый яростью, - Хоть бы ветер подул на паруса!
Но как назло, никакого ветра не было, и потому тяжеловес «Пойседон» не мог отплыть на значительное расстояние. А у его врага было преимущество: «Армагеддон» капитана Фенстера был легче, менее грузен, и потому мог стремительно уворачиваться от летевших на него ядер. К тому же (ван Виссен этого недооценил) у Беверли были прекрасные канониры, а также лучший во всей Англии штурман, имя которого мы скоро узнаем.
— Откуда ж он взялся, из глубин что-ли выполз, окаянный?! – стучал зубами капитан ван Виссен.
Недаром говорят, что если командующий пребывает в замешательстве, это непременный путь к поражению, даже если он слыл величайшим полководцем в истории. Есть, конечно, и исключения, но судя по всему, ван Виссен к ним не причислялся.
Лишившись носовой части и получив ряд ударов по корме, ван Виссен, когда дым наконец рассеялся, обнаружил, что «Армагеддон» вовсе и не намеревался топить его фрегат, а лишь желал его слегка обезвредить, а после двинуться к Флиссингену, что и лицезрел он ныне.
— Канальи! – завопил ван Виссен, - Догнать их срочно! Нам нужно подкрепление, слышите!
Но покуда в командовании прознали про этот вопиющий инцидент, команда Беверли Фенстера уже достигла гавани и, приготовившись осаждать порт, остановилась в выжидании.
Разумеется, что находившиеся в тюрьме Саймон Клефельд и его дружки, наблюдавшие всё это время за блестящей битвой, воодушевились.
— Походу, господа, мы с вами получаем новый шанс на спасение. Во имя короля Георга и его подданых, возьмёмся за оружие и порвём эти ненавистные решётки.
— Вот только непонятно, что это за «Армагеддон» такой? Впервые о нём слышу, сколько уже изведал морей и взял абордажем суден. Может, это вообще французские собаки, не поделили чего со своими союзничками, чтоб мне в бочку свалиться, - недоверчиво вставил Хасселрит.
— Э, братец, зря ты так, - вмешался тут Фред Уайт, - какая разница, кто стоит у руля того фрегата. Хоть сам дьявол в обличии лорда Нельсона. Нам бы главное удрать с этого логова, а там выясним всё. Если французы, так дадим им по заслугам, утащим корабль и делов-то!
— Вот ты-то станешь моим главным советником, Фред, - заговорчески улыбнулся Саймон, - Конечно, будь бы я был судьёй, решающим ваш спор, я бы сразу выбрал твою сторону. Потому что если не сейчас, господа, то когда?
— И то верно, - высказал своё мнение и другой пленный.
Когда все пришли к единому соглашению, капитан Клефельд поручил всем дождаться, когда судно то отвлечёт комендантские силы, оборонявшие тюрьму, и затем броситься навстречу свободе.
Когда уж «Армагеддон», отразивший атаки прибывших для поддержки сил ван Виссена линкоров, начал обстреливать боевые укрепления, капитан Клефельд подкрался к выходу и прислушался.
— Идёт. Будьте готовы.
В эту саму минуту дверь отворилась, и только прибывший гвардеец хотел войти в камеру, дабы проведать новых заключённых, как капитан Клефельд, крикнув оглушительно: «Вперёд!» выхватил ловко из рук его саблю и, занеся её над головой, вонзил надзирателю в грудь.
— Мёртв как пустой сундук, - заключил капитан Клефельд, залившись тут же смехом, а вслед за ним и его собратья, - Найджел, оттащите его вон на то место, где я уж помирал от голода. Живей! Ну, а мы пока займёмся наведением тут небольшого порядочка. Как вам такая мысль?
И все тут же проследовали к выходу, дабы разгромить арсенал и как следует вооружиться.
Отбив в итоге сопротивление гвардии коменданта, отряд Саймона кинулся к причалу и, заняв несколько лодок, пришвартованных к пристани, тронулся прочь, к фрегату «Посейдон», дабы взять его на абордаж, покуда «Армагеддон» Фенстера расправлялся с одним вражеским линкором.
— Будем брать! – крикнул всем Клефельд и, приказав приготовить тросы, прихваченные его солдатами с арсенала, повёл свою армию прямо на фрегат, где ван Виссен уже спешил было на выручку осаждённому линкору.
Подплыв незаметно к цели и зацепившись за фальшборт, Саймон и его собратья принялись карабкаться вверх. И едва один из матросов, заметив, что их судно окружено, крикнул: «Капитан!», как Саймон выскочил на палубу и произвёл выстрел, от которого ван Виссен в ужасе обернулся и застыл в онемении.
— Ах ты, щегол! – воскликнул он в бешенстве и, вытащив из ножен свою саблю, кинулся на Клефельда врукопашную.
Вслед за ним на корабль поднялись остальные, развязав на «Посейдоне» переполох.
Теперь нам следует перенестись на другой фрегат, «Армагеддон», где капитан Беверли Фенстер, успешно уничтожив голландский линкор «Белый лев», отдал приказ наступать на ван Виссена. Старший помощник Фенстера Джонни Паркинс уже успел заметить, что «Посейдон» взяли штурмом войска Клефельда, и он отправился сообщить об этом капитану.
— В таком случае, мы принудим ван Виссена к капитуляции. Вперёд же!
Бесстрашный «Армагеддон» стремительно взял курс на «Посейдон» и, к великой радости для Беверли, когда он приблизился к фрегату, войска Клефельда были в преимуществе. Окружённые со всех сторон противниками, члены экипажа сдались без согласия на то своего капитана, поскольку, как выяснилось, он был уже мёртв.
— Хорошо поработали, - довольно произнёс Беверли, пройдя вместе со своими товарищами на палубу корабля, на котором ещё годом ранее он, капитан Фенстер, стоял, склонив смиренно голову пред ван Виссеном, вскоре погибшем.
Было и ещё одно тяжкое обстоятельство, о котором Фенстеру пришлось узнать. Капитан Клефельд был тяжело ранен в плечо саблей ван Виссена, да ещё и сброшен за борт, из-за чего ему едва удалось выплыть живым из морской пучины, ухватившись за одну из лодок.
— Есть ли среди вас врач? – обратился капитан Фенстер к товарищам Саймона. И хоть в душе Беверли по-прежнему относился к нему с презрением, но всё же благодаря ему «Посейдон» перешёл под управление его команды.
— В том то и дело, что нет, - ответил ему один из каперов, - На борту «Куин Элизабет» был один, да погиб под обстрелом.
Подойдя к Саймону, который, едва дыша и откашливаясь всё ещё от набранной воды, продолжал стонать от боли, Фенстер призадумался.
— Раз так, можете отправить его ко мне в каюту, на моё судно, - он указал на стоявший вблизи свой фрегат, - Там что-нибудь решим. Доктор, во всяком случае, у меня имеется.
Двое офицеров, подхватив тяжелобольного капитана Клефельда, принялись переправлять его на фрегат Фенстера.
— А что же, позвольте, вы прикажете делать с этим кораблём? – с недовольством воскликнул Эдмунд Хасселрит.
Пробежавшись глазами по всему судну, Беверли ответил:
— Заберём отсюда все запасы продовольствия, а затем потопим.
Хасселрит сдвинул брови.
— Потопим? Какого чёрта, капитан! Да этот фрегат – истинная драгоценность, дороже любой карты мира. Да ведь можно его продать за хорошие деньги!
Но капитан Фенстер был непреклонен.
— Нет. Этот фрегат нужно погрузить на дно навсегда. Он много бед причинил мне и моей «Куин Элизабет», да и вам тоже, потому я даже не желаю получать с него деньги, будь они прокляты, как и сам фрегат. Так что поспешите освободить все каюты и трюм от ценного, и затем – предать забвению.
Что ж, приказ – он и есть приказ, даже если он и отдан чужим капитаном, потому Хасселрит, затаив в себе обиду, отправился его исполнять вместе с другими моряками.
Думается, что и его приятели были с ним согласны, но понимая, что иного выхода у них не предвидится, покуда капитан их лежит без чувств в рубке «Армагеддона», хранили суровое молчание.

                ГЛАВА          ВОСЬМАЯ

 В которой «Армагеддон», наметив курс на Англию, отплывает из Зеландии, а также в которой описывается предсмертная исповедь капитана Клефельда перед своим  старым врагом и другом, капитаном Фенстером, внёсшая ряд существенных корректив в цель плавания.

Из выживших среди сообщников Клефельда осталось совсем немного: сам капитан, Хасселрит, Найджел и ещё четверо. Фред Уайт был сражён выстрелом из револьвера в голову. Остальные шестеро покинули также сей мир от вражеского клинка.
В лагере капитана Фенстера дела обстояли менее трагично: погибло лишь двое канониров, но их утрата была настоящим горем для всего экипажа, ибо то были превосходные солдаты.
Таким образом, капитан Фенстер фактически вернул себе былое звание и исправил то недоразумение, что возникло, как мы помним, вследствие нелепой ошибки.
По пути в Саутенд-он-си, куда планировал причалить Фенстер, люди Саймона успели не только познакомиться, но и отлично поладить с экипажем Беверли: уже упомянутый ранее старший помощник Джонни Паркинс, двадцатидвухлетний ливерпулец, покинувший свой родной город ради поиска достойного существования; работал много лет плотником и, успешно освоив сие ремесло, был нанят Уолтером Бригтоном в свою компанию для строительства торговых суден (именно мистер Бригтон предложил его Фенстеру); штурман Шон Оннет, девятнадцати лет от роду, то бишь совсем ещё мальчишка по местным меркам, но сильный духом и ловкий в управлении судами, что и подтверждают события, случившиеся неподалёку от Флиссингена; боцман Колин Стизз, немного ленивый в исполнении приказаний, но крайне сентиментальная личность, обладал также сильным пристрастием к спиртному; а также сержанты Льюис Димпл и Малькольм Уэгг (именно те парни, что сидели однажды в трактире в Челмсфорде и поклялись наказать жестокую шайку ван Виссена). Был ещё и доктор, который с тех пор, как фрегат покинул берега Голландии, находился всё время в каюте у изголовья Клефельда, которому пришлось очень нелегко. Его здоровье ухудшалось, вопреки всему, что было сделано. И причиной тому, как огласил врач – воспаление лёгких, а с ним в нестабильных условиях морского путешествия прожить много не представляется возможным. И потому всем с каждым днём становилось понятно, что скоро старый разбойник испустит дух. В окружении своих друзей, Хасселрита и Найджела, он более-менее приходил в себя, оживал, даже о чём-то с ними переговаривал, хоть и с затруднением.
Капитан Фенстер же не смел наведывать его часто, так как чувствовал угрызения совести. Такая двойственность не может поражать: когда человек ненавидит кого-либо, готов его прикончить или обругаться с ним последними словами, и одновременно проявляет что-то вроде жалости к нему. Конечно, Саймон уж был далеко не молод, и силы его не были уже такими, как ранее. Фенстеру даже подумалось, что если бы он давно ещё, когда был молодым пиратом, не знающим пощады, сошёл бы с сего грешного пути и посвятил бы свою жизнь, которая тогда была у него ещё в запасе, добродетельным делам, то они могли бы найти общий язык. Но слишком поздно осознал это он. И теперь, умирая, не сможет больше никогда взять свою судьбу в руки и исправить тёмное своё прошлое.
Как-то вечером, когда фрегат уже вступал в родные свои воды, над капитаном Фенстером всё же взяла вверх та самая совесть, мучившая его на протяжении всего плавания. И он, решив отбросить свои старые претензии к Клефельду, лично прошёл в капитанскую рубку, где лежал, ещё сильнее задыхаясь от кашля, Саймон.
— Что, старина, захворал? – начал Беверли, оставаясь при том на почтительном расстоянии от Клефельда.
Издав ещё один сухой кашель, Саймон повернул голову в его сторону и обвёл его помутневшими глазами.
— Беверли.
— Да, я, - подтвердил Фенстер.
Тот, откинув голову назад, выдавил из себя подобие улыбки.
— Беверли, - повторил он, - Беверли Фенстер. Капитан фрегата «Армагеддон». Кто бы могу подумать!
Затем снова кашель, и тишина. Саймон больше ничего не желал как будто говорить Фенстеру, уставившись глазами в потолок, и это стало приводить того в раздражение.
— Да, так оно и есть. А ты решил, что я буду сидеть у себя дома в Англии и болтаться без дела словно одинокая лодка, стоящая у причала.
Тут Саймон, вздохнув с тяжестью, пытался отдышаться, ухватившись рукой за грудь.
«Да уж. Сильно старика прихватило. Надо бы по-мягче» - сказал себе Беверли, подойдя к нему ближе.
— Я, брат, знаю, отчего ты отправился покорять Северное море, - вымолвил капитан Клефельд, - тебе нужна была твоя старая подруга.
Он судорожно засмеялся, от боли его голос был хриплым и срывался; Фенстеру от него стало не по себе.
— Ты погнался за «Куин Элизабет», - после того произнёс он с долей какого-то укора, - бедняжка. Оба за неё воевали, и оба проиграли её, как на картах. Глупо, Беверли, вышло, глупо. Ты спросишь меня, где же она сейчас, не погубил ли её этот вильгельмовский прохвост. Скажу так: не погубил, однако прибрал в свои руки. Теперь она, несчастная, пересекает вдоль Атлантику и стремится в Америку. Я всё то знаю, так как видел собственными глазами, как её…
Громкий кашель прервал на время его длительный монолог.
— Помирать, Беверли, это не то, что ты думаешь. Это прекрасно. Это непередаваемые ощущения. Главное – как ты будешь помирать, с достоинством… или же с позором.
Капитан Фенстер, слушая всё это, понял, что всё безнадёжно. Он без сомнения терял рассудок, а это – признак его отхода от мира сего.
— Так что же ты хотел сказать про мою «Куин»? – желал поскорее выяснить то Беверли, всё сильнее жалея Саймона.
Он, приподнявшись на локтях, глянул капитан прямо в глаза.
— Она уплыла. Да, Беверли, уплыла наша малютка под именем «Вильгельма Оранского». Теперь её уж не догнать. Там ждут её американские повстанцы, о которых, думаю, ты слышал. А голландцам, конечно, не прочь нажиться на кровопролитии, там творящемся.
Завлечённый упоминанием Саймона Америки, Фенстер, дабы хоть как-то ещё и ослабить измучившую его тоску, осведомился у старого капера, не был ли он там в годы своего незаконного пиратства.
— Я не был, брат, - капитан Клефельд словно ждал сего вопроса, его глаза излучали таинство, он что-что силился поведать Фенстеру, но не был уверен, что делать то нужно, - грабежами промышлял я в основном в Ост-Индии. Но… это история долгая, Фенстер, и возможно, я не успею тебе её рассказать. Да и нужно ли? Лучше-ка пообещай, что когда я сведу все счёты с жизнью, ты прикажешь схоронить меня на моей Родине, в Манчестере. Там мои отец с матерью покоятся уже целый век.
Но Фенстер, которого ещё более охватил интерес, потребовал от старины поведать ему о своей глубокой тайне, зарытой точно клад с золотом в зыбучие пески.
— Хе-хе, чтоб мне судно маркитантское потопить! - выкрикнул он в беспамятстве, - Сколь вы капитан, то я, кладя свой карабин, изволю вам всё разложить по бочкам, да хватит ли у вас пороху, братец?
Удивительный человек он, решил Фенстер: всё по-прежнему раскидывается шутками, как ни в чём не бывало.
Видя готовность Беверли, Саймон ухмыльнулся:
— Да история та вовсе не задорная. Полагаю, вы, капитан, в курсе того, что сейчас имеет место быть в американских колониях. Вам доводилось там бывать?
— Нет, не доводилось, - прямо ответил Фенстер.
— Значит, ты счастливчик. Потому как там борются меж собой семь лет кряду мятежники Вашингтона, будь он проклят, и армия нашего короля.
— Да, я о том неоднократно слыхал, и убеждён, что наши силы непременно разгромят их.
Клефельд прищурил глаза.
— Как бы не так, браток. В том то и засада, что американцы сейчас выигрывают сражение за сражением. Йорктаун уж взяли.
Фенстеру тут же пришла на память выдержка из одной газетёнки, прочитанной им в своём доме в Куинсферри.
— Откуда ж ты располагаешь сведениями оттуда, если никогда в тринадцати колониях не бывал? – недоумевающе спросил Беверли, подсев возле него.
Капитан Клефельд, трижды кашлянув, перелёг в лежаке и продолжил, более пасмурно:
— А вот и выслушай, раз осмелился всё разузнать. Я бы, признаюсь, в те места даже бы нос свой не совал, да осталась там частичка моей души, светлая и безгрешная: сын мой Юстас.
Капитан Фенстер не мог поверить своим ушам, поскольку открытие сие казалось ему неправдоподобным: неужели у пирата есть родная кровь, у Саймона? И откуда, если, сколько известно Беверли, он не то что никогда не был женат, но и вообще высказывался о том самым непристойным образом (что, мол, с женщиной водятся только слабохарактерные фетюки, умеющие лишь много разглагольствовать при публике, но никогда не взявшиеся бы за оружие, стоит только им о том намекнуть).
— Сын мой не родной, - говорил всё Клефельд, точно угадывая мысли своего собеседника, - его я подобрал ещё малышом, веришь ты ли нет, в Индии. Из семьи местного английского майора пехоты и его жены. А побудило его на то желание их отдать мальчугана на воспитание в тамошний колледж. Но, походу, уже тогда одолевала его жажда свободы. И довелось мне встретить его как-то, проплывая мимо юго-восточного побережья, да и сердце сжалось при его виде; взял на борт, приучил ремеслу пирата. Тогда ведь я ещё терпеть не мог английскую монархию, как сгнившую в трюме рыбу. Потом, - Клефельд вновь улыбнулся, ибо рассказ тот навеивал ему воспоминания о счастливых годах безмятежной своей молодости, - блуждал наш галеон мимо Сингапура, Явы и Суматры в поисках добычи, но там ничего толком не нашли. Юстас мой, покуда мы пребывали в плавании, сильно подрос и стал, по моей милости, вперёдсмотрящим у нашего капитана. С тех пор были мы неразлучны, и казалось, что так будет до конца лет моих. Но вышло всё иначе: по пути обратно нас преследовали голландские линкоры, поскольку мы в нарушение морских границ проникли на акваторию Индонезии. Нашему фрегату удалось взять на абордаж одно из тех суден и, хорошенько его обчистив, пленить ихнего капитана, такого же отвратительного типа, как сгинувший ван Виссен, даже хуже, а вскоре к нам на выручку подоспел британский корабль, уничтоживший и другой линкор. Так вот, брат, я полюбил сначала тамошний экипаж, а после и всех англичан. По возвращению домой я и перешёл на службу королю. Я был счастлив, скажу тебе без всякого притворства: жалованье было у меня такое, как у главных чиновников при дворе; звание – почётнейшее, которое и сниться не могло мне, былому разбойнику. Но Юстасу, которому тогда уже миновало пятнадцать, всё это было не по душе, и он как мог меня упрекал в предательстве. Знаешь, Беверли, я сам в том виноват, покарай меня морской дьявол: я ведь столько лет на корабле растил пирата, для которого свой король – такой же враг, как и король иностранный. А тут гляди, и отец его вдруг переменился, стал подчинённым его величества. Вообщем, бросил меня Юстас от обиды; сказал, что отправится в Америку и будет там сражаться в стане Вашингтона. Я, конечно, ему этого не простил, погнал с дома. Так мы и рассорились, Беверли. С того времени он и не давал о себе знать – ни слуху ни духу, пропал словно корабль-призрак, мгновенно растворяющийся в тумане.
Прошло пять лет, и я, всё терзаемый этой разлукой, хотел разыскать его и просить прощения: всё-таки я повёл себя недостойно, мне нужно было его переубедить по-отцовски, с любовью. Вот я и стал искать любой повод отправиться на какую-нибудь войну, пусть даже и не с повстнацами, и затем перебраться втайне от властей в Америку. И повод сей, Беверли, нашёлся удачный: как раз разошлась весть по всей Англии, словно крик моря, разнёсшийся по морю, что капитан Фенстер, потерпев поражение у Доггер-банка, вернулся на Родину. Я без всяких сомнений поспешил в адмиралтейство, и меня охотно приняли заместо тебя капитаном «Куин Элизабет». И всё ради одного: найти Юстаса, рано или поздно его найти. Пусть я хоть поседею до корней волос или ноги у меня задряхлеют!
От бурного порыва страстей Клефельд совершенно ослаб и, раскашлявшись, не смог более говорить. Впрочем, всё уже было понятно Фенстеру. Он стал всё обдумывать; его прежние представления о жизни Саймона Клефельда были сломаны, потому как теперь перед ним лежал не бесчеловечный бандит-подхалим, а капитан, судьба которого как водопад: взлёты и падения, успехи и ошибки, признание и осуждение. Разве не все смертные таковы? Не таков ли наш Фенстер, не таков ли ван Виссен? Задавшись этими вопросами, Беверли стало впервые больно за Саймона. Тот сомкнул глаза и, пытаясь уснуть, откинул голову назад.
«Чего ждать далее?» - Беверли, решив более не тревожить больного Клефельда, с этой самой мыслью прошёл к палубе, захлопнув за собой дверь рубки. Уже была ночь, и фрегат под управлением Оннета всё шёл своим путём в Англию, не сворачивая с курса. Ветер, принесённый с юго-запада, нашёптывал парусам какую-то странную песню, мотивы которой не были знакомы капитану. Очень возможно, что он прилетел сюда из тринадцати колоний, где бьются штыки англичан и повстанцев. Прислушаемся же к его шелесту внимательней.

                ГЛАВА         ДЕВЯТАЯ

О том, как капитан Фенстер исполнил просьбу Саймона, как он совершенно неожиданно повстречал посреди Атлантического океана своё прошлое, скрытое под чужим наименованием, и как новаторски применил так называемую стратегию «мирного грабежа».

На следующее же утро, 22 марта 1782 года, доктор МакКларен известил весь состав фрегата «Армагеддон» о том, что мистер Саймон Клефельд, какими бы страстными не были молитвы их, скончался во сне, и значит, его страдания облегчены новой, загробной жизнью.
Капитан Фенстер, первым получивший о том оповещение, отдал поручение штурману двинуть свой корабль на север, в сторону Шотландии, а оттуда, огибая её, спуститься на юг, к Блэкпулу, расположенному всего в трёх милях от Манчестера. Дорога эта была крайне нелёгкой, поскольку воды Шотландии славятся своей труднодоступностью в силу чрезвычайно огромного количества скал и камней, создающих некоторое препятствие для судоходства. Но тем не менее, уже в полдень команда «Армагеддона» спустила якорь у Блэкпула, малонаселённого английского городка, где жили одни рыбаки да мелкие торговцы, которые (и неудивительно), узнав о прибытии целого фрегата, ахнули от любопытства и весьма желали прознать про цель его плавания.
Так или иначе, местные жители очень гостеприимно обошлись с нашими странниками, предложив команде Фенстера остаться здесь на несколько дней.
— Что ж. Здесь заодно можно пополнить провиант, - одобрил это предложение капитан, уже надумав в своей голове великий план, для осуществления которого ему жизненно необходимо было наличие запасов хотя бы на год.
В одном из здешних трактиров Фенстер заговорил с владельцем его, уже достаточно старым человеком, познавшим многое в этой жизни и могшем многое рассказать. И так вышло, что ожидания Беверли были оправданы.
— Вы знаете мистера Клефельда, как я понял?
— А как же, сэр, - взмахнул рукой хозяин, давая понять, что говорит он очевидные вещи, - Саймон из Манчестера был настоящим воякой, истинным моряком до мозга костей. Он что же, умер?
— Да, всё так. И потому хотим его захоронить по-христиански на родной земле.
— Благородный поступок, сэр, - трактирщик пожал руку капитану, - И в нём я помогу вам. У меня есть пять лошадей в конюшне, на них можете спокойно добраться до Манчестера. Только знаете ли вы его дом?
Фенстер пожал плечами.
— Он ничего не говорил мне о своём доме. А вы что же, знаете?
Хозяин вновь сделал небрежный жест рукой.
— Скажу вам больше: я сам не раз гостил у него. Это совсем недалеко от Манчестера, в Хейвуде, на самой его окраине. Дом весьма скромный, скажу вам, но расположен у подножия холмов. Места там живописные, сами в том убедитесь.
— Может, чем бить в пустоту, лучше сами поедите с нами да и покажите, куда шлюпку спускать, чёрт бы вас побрал! – от нетерпения вскрикнул Хасселрит.
Испугавшись грозного лица его, трактирщик отстранился и притихшим голосом молвил:
— Сам бы рад, да не имею возможности. Всё тут на мне лежит, сами видите.
Эдмунд, плюнув в сторону, окликнул капитана и других, призвав выйти из этого «курятника», но расстроенный хозяин поспешил их вернуть:
— У меня, господа, есть один знакомый. Он может вам указать кратчайшую дорогу до тех краёв. Сам часто наведывается туда и потому прекрасно разбирается, что где чего.
На том и порешили. Поскольку коней было всего пятеро, то в Манчестер отправились капитан, Эдмунд, Найджел, сержанты Льюис и Малькольм; помимо того, для перевозки тела Саймона пришлось брать небольшую повозку, в то время как остальные члены команды Фенстера остались поджидать их на «Армагеддоне». Когда наконец вся эта похоронная процессия оказалась у ворот дома Клефельда, Саймона решили закопать недалеко, возле небольшого холмика. По завершению данного мероприятия они, простившись с доблестным капером и помолившись об упокоении его души, отправились обратным путём в Блэкпул. Хейвуд действительно был прекрасным: вечнозелёные луга, вокруг которых возвышаются холмы; с запада доносится запах морской соли.
Но как бы то не было тяжко, а пришлось прощаться с этим чудесным посёлком, ведь капитана Фенстера и его экипаж ждало дальнейшее плавание, к которому нужно было основательно подготовиться. Кроме того, Беверли Фенстеру надобно было заранее сообщить о новом курсе: о том, что отныне путь их лежит через Атлантический океан к Канаде, куда капитан намеревался прибыть с особым замыслом. Правда, разглашать о нём Фенстер пока что не торопился, будучи не уверенным в том, что его поймут правильно.
«Саймон, будь бы он жив, понял бы и разъяснил» - подумал Беверли, взгрустнувши.
Капитан, когда уже «Армагеддон» покинул Блэкпул, вынес на совет своё предложение присоединиться к британским лоялистам в Канаде, которые возглавлял Джон Бергойн, и его решение было единогласно одобрено всем экипажем (почти единогласно, так как Хасселрит оставался в колебании; видимо, в душе его ещё искрилось старое пиратское самодостоинство, которое он, хоть и старался всячески приглушать, тем не менее опасался окончательно искоренить).
Другой проблемой, которую никто не знал, как решить, являлось присутствие в трюме пленных голландских матросов ван Виссена. Конечно, можно было бы просто-напросто их пристрелить либо продать куда-нибудь в рабство, но капитан Фенстер был всё так же твёрдо верен голосу благородства, которое отговаривало его каждый раз от этой идеи.
И выход из этой ситуации нашёлся скоро, причём такой, что не пришлось прикладывать значительных усилий.
Для начала поясним, что фрегат «Армагеддон» через три дня плавания уже, можно сказать, достиг середины пути, а это значило, что до Нового Света совсем рукой подать. Судно шло спокойно, не встречая никаких преград перед собой; одни лишь чайки кружали над фок-мачтой и словно выкрикивали военные лозунги.
Но стоило было проплыть ещё три морских мили, как за горизонтом, чуть левее по курсу, замаячила какая-то точка, постепенно уменьшавшаяся и отдалявшаяся. Вначале возникло вполне разумное предположение, что это, возможно, кит, выплывший из глубины, но, приглядевшись внимательнее в подзорной трубе к объекту и убедившись, что это корабль, старший помощник Паркинс поспешил мигом доложить об увиденном капитану, который в то время разговаривал с боцманом Стиззом.
— Господа, спешу доложить, что лево по курсу виднеется судно.
Оставив свою и так затянувшуюся беседу, Колин и Беверли поспешили проверить сие утверждение, и оказалось, что оно более чем правдиво. «Более чем правдиво» по той причине, что это было не просто обыкновенное судно, а корабль, принадлежавший Голландии; на его корме было написано: «Вильгельм Оранский».
— Во имя всего святого! – капитан Фенстер чуть не лишился дара речи.
— Вижу, мы снова наткнулись на голландский фрегат, - сказал с беспокойством Стизз, - а значит, нам снова придётся пролить много крови. Как же это печально, господа!
— Да, но если посмотреть, у них нету пушек, ни единой! – заметил Паркинс, страдавший дальнозоркостью, и оттого хорошо видящий вдалеке, но не особо – в близости.
— В любом случае, их нужно брать штурмом! – самоуверенно воскликнул «Любимчик Эд», - как и  «Посейдон». Капитан, дадите же вы в конце концов приказание! Найджел, скажи.
Все обратили свои укоризненные взгляды на Эдмунда, который, походу, утратил свой титул «любимчика» уже давно.
— Разрешение на выполнение определённого приказа даю я, сэр, вам это ещё не стало ясно, - нравоучительным тоном отчитал его капитан Фенстер, затем, наблюдая за «Вильгельмом», стал раздумывать над тем, как следует поступить.
«Нападать на торговое судно – чистой воды пиратство, с одной стороны. А с другой – у нас имеются голландцы, и судно тоже голландское. Можно сделать так: задержать «Вильгельма» и заключить с их капитаном своеобразную сделку, по которой мы отдаём им своих людей, в обмен на что те обязаны предоставить нам излишние запасы провизии, которые пойдут нам для дальнейшего плавания.
Неплохо, капитан!»
И додумав полностью все ходы, капитан Фенстер крикнул штурману:
— Шон! Лево руля!
И «Армагеддон», поднажав, помчался вслед за «Вильгельмом Оранским», уже готовившимся скрыться из виду.
— Что вы предприняли, сэр? – обратился к капитану старший помощник Паркинс.
— Приготовьте пушки! Попробуем взять их устрашением. В случае, если не поможет, придётся применить крайние меры.
Стремительно летя по морской глади, «Армагеддон» скоро доплыл до того фрегата и, вооружившись, принялся следовать за «Вильгельмом Оранским».
Штурман, заметивший сзади наезжавший на них военный фрегат, подозвал капитана, который пришёл в ужас.
— Англичане!? Что они хотят от нас? Похоже, что брать на абордаж. Полундра, всем по местам!
Видя, как план Фенстера стал работать на ура, он подошёл к носовой части и крикнул:
— Капитан! Мы не желаем причинять вам и вашему линкору (который, по правде говоря, принадлежит нам) зла, потому требуем от вас не оказывать нам сопротивления, а лучше принять условия нашего соглашения.
Изумлённый его речью, капитан «Вильгельма Оранского», которого звали Виллем де Брюнел, также вступил на верхнюю палубу.
— Я вас не совсем понимаю, господин капитан. Позвольте, мы с вами остановимся, и вы с вашими товарищами подниметесь ко мне.
— Так вы соглашаетесь на мой ультиматум? – выкрикнул капитан Фенстер.
Поскольку после того капитан де Брюнел отдал приказ отставить стрельбу, то Фенстер, торжествуя, призвал двух членов экипажа, Паркинса и Найджела (Хасселрит наотрез отказывался идти мирным путём) в качестве советников для проведения переговоров.
— Так-то лучше, - сказал Виллем, встречая капитана Фенстера на борту «своего» фрегата, - Виллем де Брюнел, капитан «Вильгельма Оранского».
— Вот оно что! – ядовито прошептал Найджел, - Это кто ж так решил?!
— Беверли Фенстер, - представился также капитан, - управляю фрегатом «Армагеддон». Собственно, вы правильно сделали, что решили принять мой вызов, поскольку у меня есть к вам предложение, очень выгодное для вашей стороны.
— Я вас слушаю, - отозвался капитан де Брюнел, заложив руки за спину.
Капитан Фенстер, победоносно выпрямившись, приступил к описанию своей сделки, которую он хотел заключить на равных условиях.
— Вы нам отдаёте часть провизии, которая является излишком, зато мы передаём вам в полное распоряжение пленных матросов. Ну, что скажете? Устраивает ли вас данное условие? И предупреждаю: в случае отказа мы можем лишить вас всего запаса продовольствий, а судно – конфисковать в пользу королевского имущества. Всё зависит от вашего согласия, понимаете?
Виллем пришёл в замешательство. Конечно, выдвинутые Фенстером требования не были благоприятными для него, однако ведь и рисковать своей жизнью и жизнью своих моряков де Брюнел не желал.
— Хорошо. Раз иного выхода нет, значит я обязуюсь предоставить вам, капитан Фенстер, все излишки. Но важно, дабы вы оставили наше судно в покое и не смели его трогать. Мы же обещаем, что не станем по прибытию на Родину докладывать об этой встрече. Идёт?
— Очень даже, - пожав руки, капитаны разошлись по своим фрегатам, отдав своим подчинённым соответсвующие поручения. Когда всё было свершено, они разошлись в разные стороны, и «Армагеддон» продолжил свой путь.
Забегая немного вперёд, скажем, что ни с какими более кораблями он не столкнётся.
Заключение сделки с де Брюнелом не было идеальным, поскольку Фенстер по сути своей пожертвовал «Куин Элизабет» ради освобождения трюма от посторонних лиц и пополнения провианта, однако Беверли исходил из того, что гораздо важнее – избавиться от вражеских солдат, которых девать было просто некуда. Продать их в Африке – нужно для того преодолеть огромное расстояние и рисковать собственной жизнью, а оно не являлось необходимым, ибо основная задача «Армагеддона» была другой, и от неё капитан не желал ни в коей мере отступать или даже откладывать на определённый срок.
Больше всех проявленному остроумию его дивился и завидовал Хасселрит; в его понятии грабёж означал применение насилия во имя выгоды, а действие капитана Фенстера никак не входило в это представление. Зато Найджел, дискутируя на данную тему с Эдмундом, дал свою характеристику подобному виду пиратства - «мирный грабёж, либо же грабёж через рукопожатия».
— Возможно, - буркнул Эдмунд, - но для меня это уже означает хитрая дипломатия.
Думается, что сей спор может длиться бесконечно, и нет смысла его возобновлять сызнова, если только нечем больше заняться. А на флоте, как известно, пустые разговоры не ведут ни к чему хорошему. Да и сам капитан никогда в жизни не терпел их, пресекая всеми возможными способами.

                ГЛАВА           ДЕСЯТАЯ
В которой экипаж «Армагеддона», достигнув берегов Канады, оказывается на приёме у самого губернатора, в которой капитан Фенстер вместе с командой переходят на службу адмиралу Родни, и в которой они получают от него распоряжение об удержании Нью-Йорка.

Сию главу следует начать с небольшого описания тех событий, которые происходили в период с 1777 по 1782 годы в тринадцати колониях, а также отчасти в Канаде, с охотой и большими надеждами принявшей незваных добровольцев под руководством Беверли Фенстера.
После знаменитой битвы при Саратоге, ставшей головной болью для Британии в широком смысле этого слова, сэр Джон Бергойн, талантливейший полководец и выдающийся стратег, после около месяца военных действий капитулировал вместе со своим почти шеститысячным войском в плен повстанцам, командовал которыми генерал Гейтс. Прощупав в своих руках первую победу, доставшуюся ценой немалочисленных потерь, он позволил всем воюющим воедино против Британии штатам обрести уверенность в будущем освобождении от колониального гнёта. Тем не менее, положение американцев под командованием Джорджа Вашингтона было весьма шатким, в частности, из-за ряда поражений под Брендивайном, Паоли и Джеремтауном, последствия которых были ощутимы: главный политический центр восставших колоний, место заседания Континентального Конгресса, Филадельфия, был осаждён армией генерала Хау и без боя взят под его контроль, что было критичным для американцев, которым пришлось бежать к Йорку. Конечно, трудно себе вообразить, дабы слабовооружённая и малооснащённая повстанческая армия, состоящая по большей части из крестьян и фермеров, могла дать решительный отпор английским солдатам, закалённым во многих крупных битвах на европейском континенте, а также в колониях. Именно это подтолкнуло мистера Вашингтона на претворение в жизнь реформ, позволивших бы перевооружить собственные войска с головы до ног, а также активно привлечь к инженерным работам иностранцев (как правило, французов и немцев).
Особую роль в том сыграл барон Фридрих фон Штойбен, выходец из прусской армии, где с незапамятных времён царствуют порядок и дисциплина, принёсший с собой в Америку целый перечень основных требований и условий, которым должны следовать американские силы, если желают разуверить Георга III в своей беспомощности.
И, как мы знаем, это им удалось. Уже в битве при Саратоге патриоты проявили себя более чем достойно: взяв в окружение армию Бергойна, генерал Гейтс не оставил ему иного выбора, кроме как отступить к северу, но и там его встречал вражеский полк, тем самым принудив англичан к сдаче. Таким же разгромом для них окончилась битва при Йорктауне, в которой, помимо основных сил Вашингтона, приняли самое непосредственное участие французские полки де Рошанеля. В общем и целом, всё свидетельствовало о провале как военной, так и дипломатической кампании Британии, к 1782 году уже готовившей к эвакуации в Канаду оставшихся в Нью-Йорке и Новой Шотландии солдат короля и лоялистских групп, ещё наводивших ужас по всем американским штатам, но терявших стремительно собственный политический вес, ибо их как изменников презирал каждый житель колонии, от землевладельца до офицера.
Но означает ли это, что капитан Фенстер своё решение принял поздно, и изменить уже ничего невозможно?
Судя по тому, как встретил их сам губернатор, достопочтенный Теофилус Крэмэ, нет. Стоит для большей исторической точности сделать небольшую поправку, которая внесёт одну, но существенную ясность в суть его полномочий: сэр Крэмэ не был губернатором в полной мере, поскольку на тот момент заменял ушедшего в отставку сэра Карлтона; следовательно, более правильно будет его называть вице-губернатором Квебека. Данное условие мы и будем учитывать при его упоминании в повествовании, к которому мы должны (исполняя свой авторский долг перед читателями) возвратиться.
Итак, последним пунктом назначения всего этого утомительного плавания стал город Квебек, столица одноимённой провинции, где и заседал вице-губернатор со своей свитой.
Перед выходом на сушу команде «Армагеддона», правда, пришлось провести немало времени за разъяснением таможенникам цели своего визита, а также то, отчего флаг их торговый, а не британский, как положено всем кораблям, сражающимся на стороне англичан в согласии с правительством. Когда все аргументы, данные капитаном Фенстером, заверили их в искренности намерений Беверли, экипаж «Армагеддона» в сопровождении полковника Ортона, командующего силами обороны Квебека, отправились к губернаторскому зданию, расположенному на высоком скалистом утёсе, возвышавшемуся над легендарной рекой Святого Лаврентия, где ещё два столетия назад отряд Картье, исследуя её берега, встал на путь великих изысканий.
Преодолев крутой подъём на гору, Беверли и его друзья наконец удосужились стоять у стен сего могучего бастиона, глядящего с высокомерием через свои высоченные арочные окна на морских путников.
Как выяснилось, Фенстер навестил вице-губернатора в очень подходящее время, ибо он в тот самый момент имел честь принять у себя адмирала флота Джорджа Родни.
— Спешу вас уведомить, сэр, что граф де Грасс схвачен, а его флот полностью уничтожен, - с покойным выражением лица докладывал он вице-губернатору положение дел в Карибском море, где велись иные бои между эскадрами англичан и французов.
— Очень хорошо, - сухо оценил его оповещение мистер Крэмэ, - Однако повод для беспокойства ещё присутствует ввиду продолжающейся блокады Нью-Йорка. Генерал Эштон успел мне письменно о том сообщить.
— Да, но связь с ними по морю ещё остаётся, и это даёт нам возможность снять осаду, - настаивал адмирал Родни.
— Конечно, сэр. Но сейчас вы заняты борьбой с французами. Так будьте добры предоставить мне право разработать план эвакуации. В ближайшие дни, из сведений разведки, отряды Вашингтона могут начать масштабное наступление, а если к ним присоединятся французы – боюсь, гибельных последствий не избежать.
— Куда уж хуже, - развёл руками адмирал.
Сэр Родни, встав и поклонившись вице-губернатору, готов был покинуть зал, как в комнату вовремя вошёл полковник Ортон.
— Сэр! Позвольте сказать, что в Квебек только что прибыл фрегат «Армагеддон» с большим экипажем из тринадцати человек.
— Вот как? – губернатор, подойдя к окну, опустил взгляд вниз, на пристань, и, увидев там незнакомое судно, обернулся к полковнику.
— Вы осведомились об их целях?
— Они желают вас видеть, - сказал полковник Ортон.
— Так они уже здесь? В таком случае, впустите их.
Ортон, отдав честь вице-губернатору, отправился доложить о согласии мистера Крэмэ на разговор с капитаном Фенстером.
«Тринадцать человек. Да это целая делегация к нам пожаловала!» - подумалось вице-губернатору.
Вошедшие в гостиную гости тут же произвели на него странное впечатление: в особенности, при виде пиратов, переодетых в гвардейские мундиры. Но сам капитан Фенстер показался ему человеком, достойным уважения уже за то, что изволил аж из самой Англии добраться до Квебека.
— Присаживайтесь, джентльмены, - с почтением сказал вице-губернатор, садясь вместе с ними за круглый стол, где в основном проходили заседания совета, - Как я слышал из уст моего полковника Ортона, вас сподвигло на подобное путешествие желание присоединиться к нам?
— Да, вы правильно определили, сэр, - отвечал с хладнокровностью капитан Фенстер, - я – Беверли Фенстер, а рядом со мной, как вы уже поняли, моя армия. Мы, зная о вашей длительной войне с Вашингтоном, хотели бы изъявить своё желание стать в ряды добровольцев. Воевать за Англию – большая честь для нас, сэр.
Мистер Крэмэ, переглянувшись с адмиралом Родни, задумчиво кивнул головой.
— Для прояснения ваших намерений, не могли бы вы поведать нам о своих прежних заслугах перед Отечеством, капитан? - вице-губернатор, скрестив руки, откинулся на спинку кресла, глядя со вниманием на Беверли.
Тут вперёд выдвинулся Хасселрит.
— Наши заслуги, уважаемый вице-губернатор, не разменная монета. Так что позвольте довериться нашему слову без предварительных объяснений. Да и разве вам не ведомо о них? Не ведомо, что фрегат наш крушил голландские линкоры в Северном море, например?
Пристально посмотрев ему в глаза, вице-губернатор поднялся с кресла и приблизился к нему, дабы лучше рассмотреть.
— А вы, если я не ошибаюсь, капер?
В ответ – молчание.
— Да, - подтвердил за Эдмунда губернатор, - вы, кажется, были у мистера Клефельда. Саймона Клефельда, - дополнил он.
От этих слов «Любимчик Эд» приосанился и невозмутимо уставился на вице-губернатора.
— Вы ещё спрашиваете?! – вступил в разговор Найджел, - Он являлся нашим предводителем, лучше которого был, пожалуй, лишь Эдвард Тич. Лишь с ним он мог сравняться в лидерстве.
Надо сказать, что Найджел верно сообразил заменить прозвище известного пирата на настоящее имя, дабы не навлечь на себя и своих товарищей осуждение.
— Я польщён вашей стойкостью и дерзостью, господа, - подвёл итог разговору мистер Крэмэ, - но хочу вам напомнить, что вы проявили готовность служить короне, потому должны оставить свои прежние замашки при себе. Надеюсь, вы понимаете, о чём я, капитан. Ваш экипаж я готов принять в качестве добровольческой силы, но свой окончательный ответ я дам вам после, когда посовещаюсь с мистером Родни. А пока я вынужден заставить вас дожидаться решения.
— Что ж, ясно, - сказал капитан Фенстер, - Благодарю вас за то, что приняли нас и выслушали, - и капитан с командой, поклонившись господам вице-губернатору и адмиралу, прошли в коридор, ведущий вниз, к выходу.
Теперь, когда они направились к городу, мы можем проследить за ходом новой беседы между адмиралом и вице-губернатором.
— Останьтесь, адмирал, - мистер Крэмэ, подойдя к окну, ещё раз взглянул на «Армагеддона» и обратился к Родни, -Что вы думаете по поводу этих джентльменов?
Адмирал, сев подле мистера Крэмэ, обратил свой взор на висевшую напротив карту, где были указаны ключевые места боевых действий британских войск в Америке.
— Скажу прямо – вполне годные для наших целей моряки. Видно, что опыт имеется, и значительный. Они внушают мне доверие, сэр, в особенности капитан.
Вице-губернатор деловито прошёлся по зале, после чего заявил:
— Раз так, тогда вам я поручаю заняться ими, а именно перенаправить в Нью-Йорк. Так мы сможем рассчитывать на удержание этого важного форпоста для нас. Сколько в вашем распоряжении осталось свободных кораблей?
— В настоящее время имеется всего два линкора и один фрегат, а с ними не представляется возможным ведение каких-либо крупных действий; большинство же сейчас находится в водах Карибского бассейна, - доложил адмирал.
— Однако вам следует перенаправить часть из них к Нью-Йорку, даю вам на это два дня. После этого, когда все части соединятся, мы сможем с их помощью остановить готовящееся наступление противника. Вам всё ясно?
Адмирал, поднявшись, заверил вице-губернатора в том, что вопрос будет решён не ранее чем за два дня, и фрегат «Армагеддон» будет задействован в этом предприятии.
— Вот и превосходно, - утвердительно произнёс вице-губернатор, - Сообщите тогда капитану, дабы он подготовил весь свой состав.
Так расстались адмирал Родни и мистер Крэмэ, обговорив детально все шаги, необходимые для достижения основных целей: снятия осады с Нью-Йорка и продвижения на запад для оказания поддержки лоялистам.

                ГЛАВА         ОДИННАДЦАТАЯ

Где фрегат «Армагеддон» вступает в войну против американских повстанцев, приходя на помощь осаждённым жителям Нью-Йорка, и где капитан Фенстер осуществляет (хоть и совершенно неожиданно для себя) своё давнее желание.


15 линкоров и 4 фрегата, в числе которых находился и корабль «Армагеддон», покинув порт Квебека и преодолев ущелье Флёв-сен-Лоран, двинулись на юго-запад, в сторону Нью-Йорка, хорошо укреплённого оплота британских войск, всё сильнее теснимых силами мятежников во главе с Джорджем Вашингтоном.
Уже приобретя достаточный военный опыт, капитан Фенстер, на которого была возложена огромная ответственность (спасение города от капитуляции), не допускал всякого рода сомнений в сопутствующем ему успехе. Так же настроены были и члены его экипажа, для которых война предвидилась не впервые.
Безоблачное небо и тёплый южный бриз встречали британскую эскадру у берегов восточного побережья Америки.
Открывшийся перед взорами капитанов остров Манхэттен, над которым возвышались стены форта Джордж, казалось, был безлюден: лишь шум моря и крики чаек нарушали эту зловещую тишину. Капитану Фенстеру было поручено первым войти в воды Ист Ривера и атаковать вражеские позиции, расположенные на противоположном берегу, в районе Нижнего Манхэттена, вслед за ним должны были выдвинуться три линкора, прикрывавших бы «Армагеддон».
— Сухопутные крысы! – сообщил Найджел капитану, разглядев вдали первый форт повстанцев, когда судно уже подплывало к нему и готовилось нанести решающий удар, - Мы их мигом возьмём!
— В этом я более чем уверен, - заявил в ответ Беверли, организуя план атаки, - Что ж, господа! Пора действовать! Артиллерию подвести!
Основной целью командования был, в первую очередь, захват Вест-Пойнта, где располагался небольшой гарнизон из ста шестидесяти человек под командованием лейтенанта Сейджа, а затем высадка десанта на западный берег Гудзона, где предстояло ожесточённое столкновение с главными силами мятежников во главе с Вашингтоном.
В то самое время, в Вест-Пойнте, впрочем, как и во всём лагере повстанцев, царило безмолвие: не подозревая о назревших планах «королевских прислужников», их пребывание тем не менее было омрачено рядом существенных последствий этой уже длящейся семь лет гражданской войны: в первую очередь, моральная и материальная истощённость армии, уставшей от того застойного положения, в которой она оказалась. Крепко удерживаемые британские позиции не решались брать приступом с самой весны 1782 года, в то время как англичане не предпринимали каких-либо активных действии, ожидая большого подкрепления с моря, который пришёл лишь в мае, благодаря распоряжению адмирала Родни и, как мы уже знаем, главная роль в этом подкреплении была отведена капитану Фенстеру.
Теперь он стоит на палубе своего фрегата и глядит с азартом, наследованным им, вероятно, от Александра Македонского, на стены Вест-Пойнта, которые по воле судьбы должны покориться ему.
Лейтенант Сейдж, в то время сидевший со своими сослуживцами за игрой в карты, раздумывал над следующим ходом. Когда он уж определился, что ставить надобно чёрного валета, в комнату вбежал запыхавшийся офицер и доложил, что против форта выставлены шесть вражеских пушек, и вдобавок к тому, тринадцать карабинов.
— Да ну? – прослышался удивлённый голос лейтенанта, вскочившего со стула и кинувшегося в смотровую, где уже столпились другие.
— Пропустить! – прикрикнул Сейдж, протолкнувшись между ними и, нацелив подзорную трубу на фрегат, одно название которого уже повергло его в ужас, после чего воскликнул в бешенстве, - По местам! Всем занять свои позиции!
Когда все были готовы к обороне, Сейдж дал поручение одному из них немедленно поспешить к сэру Вашингтону и сообщить ему о готовящемся нападении британского флота.
Начало боя пришлось на полдень, когда все линкоры Родни, окружив остров со всех сторон, принялись обстреливать хорошо защищённые прибрежные укрепления. Капитану Фенстеру пришлось изрядно попотеть, дабы наконец ослабить существенно защиту Вест-Пойнта и двинуть десант, который возглавил Хасселрит, на штурм крепости. Конечно, бедному Сейджу было невдомёк, с кем имеет дело его гвардия, ибо ему впервые за годы своей преданной службы мистеру Вашингтону «посчастливилось» защищать форт от отряда головорезов-каперов. Беспощадная бойня, завязавшаяся в сих местах, привела к тому, что Сейдж, избежав-таки плена, с позором оставил форт вместе с сорока выжившими пехотинцами для соединения с главным полком Вашингтона, который, уже получив оповещение от генерала, двинулся на помощь осаждённому Вест-Пойнту.
Меж тем два линкора, отразивших атаки малочисленной пехоты, бросили свои силы на поддержку действии фрегата «Армагеддон», и затем объединёнными усилиями ударили по главным силам неприятеля.
Покуда Хасселрит, перебив весь оставшийся в Вест-Пойнте гарнизон, прочно обосновался тут, капитан Фенстер направил свой фрегат к линкору, попавшему под артиллерийский обстрел со стороны Хайтских редутов, где расположилась ставка генерала Нокса. 
Мчавшись во всю прыть на своём скакуне, лейтенант Сейдж успел-таки достигнуть его и поведать о захвате Вест-Пойнта.
— Да-с. Одними сухопутными полками тут не обойтись против целой флотилии, - вразумило его, когда он увидел всю картину действии целиком: боевые укрепления на западном берегу Гудзона теперь были под контролем британцев, а это значило, что удержание остальных фортификационных сооружений является более чем затруднительным.
Тем не менее, находясь под прицелом двух линкоров и одного фрегата, генерал Нокс не выказывал никаких перемен в тактическом плане и призывал продолжать оборону, которая, однако, затянулась на гораздо большее время, нежели предполагал он. Когда же моральная истощённость гвардейцев была налицо, ему пришлось пойти на особые меры: с целью предотвращения полного разгрома собственной армии, Нокс дал приказание отступать на север к Холлхоллу, где находился штаб главнокомандующего повстанческих сил.
По прошествии получаса, практически без боя были сданы форт Клинтон и форт Мидуэй. Судьба остальных укреплений была так же предрешена к вечеру, когда под звуки трубы районы реки Гудзон покинули последние отряды.
Очевидно, что сэр Вашингтон не пожелал рисковать своими основными силами, и для британского командования это при любом раскладе означало победу. Однако это не отводило от города опасности, поскольку главная армия мятежников еще дышала в полной мере и в любой момент могла нанести сокрушительный удар по приобретённым лоялистами позициям.
Что ж, теперь мы вынуждены перейти от сухого описания военной хроники к истории, непосредственно связанной с капитаном Фенстером и его непобедимым фрегатом «Армагеддон», укрепившим ещё больше свой престиж после успешной кампании по снятию осады с Нью-Йорка и в глазах адмирала Родни ставшим новым бичом повстанцев, на море, как известно, крайне уязвимых.
С наступлением ночи всем судам было предписано оставаться в гавани Нью-Йорка и следить за появлением возможных диверсантов, которые могли ещё оставаться в этой местности. Эта же задача была и у капитана Фенстера, охранявшего подступ к Вест-Пойнту.
Шум морского прибоя стал ещё более слышным, когда на палубе «Армагеддона» стало совсем тихо, ибо почти все его члены прошли в каюты для передышки после длительной осады. Почти все, за исключением сержантов Димпла и Уэгга, стоявших всё у левого борта и глядящих безмолвно на земли Нижнего Манхэттена, так как вести дозор было поручено им. Но, думается, если бы они и продолжили так, их непременно бы захватил в свой плен повелитель грёз, а сбежать из его плена ещё мало кому удавалось.
— Я слышал, Льюис, что в Америке водится много индейцев.
— И что же? Куда им, братец, тягаться с нашими карабинами и пушками! К тому же, сколь я мыслю в политике, большинство из них перешло к нашему королю, да хранит его Бог. А толку от того! На море они всё равно бесполезны, как камни, если ты кинешь их в воду. Да и мятежники тоже далеко от них не ушли. 
Малькольм лишь одобрительно кивнул, поскольку не согласиться с данным доводом не было смысла.
— Эта победа, надо сказать, досталась нам весьма легко, - констатировал после он, - Я думал, будет по-жарче схваточка, прям как с французами в Ла-Манше, помнишь ли?
Льюис простодушно засмеялся.
— Ох, Малькольм, как же не помнить того! Нам пришлось тогда гораздо хуже. Мы были на грани разгрома. И спасла нас вера, только-то она. Без неё мы с тобой бы покоились на дне того самого пролива, с судом вместе и сотнями других душ.
— Скорее, друг мой, решительность нашего штурмана перед лицом опасности, - поправил его Малькольм, покашливая временами, - А знаешь ли, нам лучше с тобой отойти, а то повеяло холодком. И это в самом разгаре весны! Проклятие!
— Но уж прости, нам приказано, - возразил Льюис, вернувшись с прошлого своего, о котором только что имел честь вспомнить, и вновь став серьёзным.
Поворчав немного и перебросившись со своим другом некоторыми не совсем благопристойными фразами, которые мы вынуждены опустить в повествовании,  Малькольм всё же остался на посту, глядя снова на оставленные, обезлюдевшие форты.
Тут Льюису пришла в голову идея закурить, и он, потянувшись рукой в карман своего пальто, уже было достал спички, как внезапно вдалеке послышалось, как взволновалась вода в Ист Ривере, до того подобных признаков не подававшей. Приглядевшись внимательней, сержанты обратили внимание на то, что причиной тому была вовсе не рыба, ибо видны были человеческие руки, отчаянно грёбшие по направлению к фрегату, и голова, иногда уходившая под воду.
— Что ещё за пловец? – от удивления воскликнул Льюис, - Неуж то какой-нибудь смельчак из повстанцев нашёлся.
Потом добавил хищническим голосом:
— На верную смерть идёт, походу. А ну, Малькольм, заряжай. Сейчас мы его быстро потопим, как заблудшую канонерку. Давай же!
— Постой! – остановил его Малькольм, - Быть может, он хочет сдаться нам. Так зачем же мы будем убивать его преждевременно.
— А! – тот махнул с горячностью рукой, - Я этим шкурам доверия не питаю, так что позволь.
На этом он, нажав на курок, выпустил первый снаряд, пролетевший в близости от неизвестного типа, но на счастье не доставшего до него.
Когда вылетела и вторая пуля, человек тот, в испуге остановившись, принялся размахивать руками.
— Не стреляйте! – послышался молодой, несколько неуверенный голос, - Ради Бога, остановитесь!
— А, наивный юноша. Знаем мы! – бросил ему с недоверием Льюис, - Поди от вашингтонцев приплыл, дабы притвориться дурачком, а затем наслать на нас своих собак. Проваливай, пока тебе не пущу в лоб следующую!
— Стало быть, вы даже не желаете меня слушать? – находчиво ответил ему человек, пристально глядя на Льюиса и его компаньона, - И стало быть, вас никак не удивило то, что вражеский солдат, находясь за километр от своих войск, плывёт к вам, громко о том оповещая?
Что ж, это замечание заставило их, во всяком случае, Малькольма, призадуматься.
— Погоди! – он, обхватив ствол винтовки Льюиса, прикрыл дуло рукой, - Надо поступить иначе. Так ты хочешь сказать, что беглец? – обратился он к некто, - Если это так, тогда плыви, но не рассчитывай, что тебя здесь будут встречать с ковровыми дорожками, даже если ты поклянёшься в том, что презираешь своих бывших господ.
Доплыв до «Армагеддона» и забравшись на палубу, человек в промокшей до нитки одежде рядового, переведя дух, попросил воды, после чего осведомился, с кем имеет возможность говорить и кто является капитаном сего чудного судна.
— Капитан у себя в каюте, - сказал ему Льюис с неутихшим ещё до конца гневом, - и будет лучше, если мы отправим вас к нему.
Но того не пришлось исполнять, ибо сам капитан появился вскоре на палубе вместе с остальными, представ в бодром расположении духа.
— Ну-с, джентльмены. Вижу, кого-то поймали. Улов неплохой, скажу вам. Но вы правильно сделали, что не стали стрелять, поскольку нужно для начала всё выяснить с точностью до шиллинга.
Сержанты покорно расступились, и он, переведя внимание на рядового повстанца, с улыбкой начал:
— Итак, милейший, давайте по порядку. Вы, значит, случайно заметили наше судно и хотели оказаться у нас?
— Да, капитан, именно так, как вы и говорите, - с прилежностью промолвил солдат, точно школяр, отчитывающийся перед классным надзирателем, - И я искренне вам благодарен за то, что вы проявили человечность к простому военнослужающему.
Капитан, осмотрев его с ног до головы, помыслил про себя:
«М-да. И одежда у него сухопутная. Видно, не морской закалки паренёк. Хотя чёрт его знает. Судя по тому, какое расстояние он преодолел, сомневаюсь».
Измерив юного служаку своим пристальным взглядом, капитан стал относиться к нему с неоднозначностью. Странным было его появление в тот момент, когда армия Нокса давно ушла прочь из Нью-Йорка.
— Что ж. Вы изволите говорить с Беверли Фенстером, капитаном фрегата «Армагеддон». А подле меня, юнга, - он указал на Льюиса и Малькольма, - сержанты Димпл и Уэгг, мои служащие.
— Понял, капитан! – восклицательно отозвался повстанец, отдав честь, и ответ его позволил капитану убедиться в том, что офицер сей вскормлен морскими волнами, либо по крайней мере, имеет некоторое представление о нравах и устоях, бытующих на флоте.
— Позже я вас представлю и другим господам, но вначале скажите, как вас зовут?
Оглядев ещё раз внимательно всех присутствовавших, юноша с уверенностью и даже некоторой гордостью проговорил:
— Юстас Бэриелл.
Понятно, что на многих членов экипажа данное признание не являлось необычайным и, соответственно, для них ничего не значило; но только не для капитана, для которого имя то звучит не единожды. Конечно, он осознавал, что данное знакомство не совпадение, и речь идёт именно о том самом Юстасе, за которого готов был тряхнуть стариной, отправившись в Америку сражаться в составе королевской армии, покойный Саймон Клефельд.
Но каким же себе воображал его Беверли: дитя сорвиголовы, отъявленный бандит, не ведающий сострадания к солдатам монархий, для которого понятие закон, как и предпочтения в еде, исключительно субъективны. И что сейчас, в окружении своих товарищей, видел капитан Фенстер: простой офицер американской армии; смугловатый, темноволосый, с большими ясными глазами, прямолинейный и беззлобный. Хотя, конечно, самолюбие ещё таилось в нём и порой давало о себе знать, однако сей портрет никак не вязался с общепринятым образом прирождённого грабителя и авантюриста.
— Очень хорошо, - сказал лишь капитан Фенстер, не подавая виду, что приятно поражён той встречей, - Тогда добро пожаловать на фрегат его величества, короля Георга III, «Армагеддон», - затем он принялся поочерёдно представлять Юстасу каждого из членов экипажа, - Ну, думаю, пока вы не представляете особой угрозы для нас, потому прикажу вас заселить на время. Мистер Паркинс, отведите сего юношу в свободную каюту!
В это самое время, когда старший помощник поспешил выполнить приказание, с канонерской лодки, плывшей от Вест-Пойнта, послышался голос Эдмунда:
— Что у вас там на борту стряслось, капитан?! Не часом ли лазутчики, да унесёт их течение Ист Ривера в океан на съедение к акулам!
Прибыв на фрегат с Найджелом и ещё одним капером, он бегло огляделся по сторонам, приготовив на всякий случай заряженный карабин.
— Вы вовремя подоспели, Хасселрит, но думаю, здесь никакого умысла не имеется. Юнга этот, полагаю, бежал из собственной армии, унёсшей свои ноги после поражения.
Когда глаза Юстаса и Эдмунда встретились, стало очевидным, что они также многое могут поведать ещё капитану; в знак приветствия юноша снял свою обмокшую треуголку, в то же время Хасселрит, не свдинувшись с места, неодобрительно прищурил глаза.
— Что ж, пусть пока освоится в наших хоромах, - объявил с живостью капитан Фенстер, - А вы, Эдмунд, спешите-ка в Вест-Пойнт.
И на том вся команда разошлась, каждый при том думая о своём и по-разному воспринимая новичка Юстаса: кто-то со сдержанностью, как подобает моряку, служащему другой державе; кто-то с удивлением, как он не побоялся в одиночку пуститься в такую опасную затею; кто-то с подозрением, и весьма обоснованно, ибо намерения его ещё никому не были известны доподлинно; некоторые же с сочувствием, как например мистер Стизз, которому казалось, что этот бедный мальчик, скорее всего, новобранец, был на грани смерти, и потому счёл решение своего капитана вполне правильным. Посмотрим же, как повлияет появление на фрегате Юстаса на следующие события.

                ГЛАВА           ДВЕНАДЦАТАЯ

Здесь мы узнаем о том, как закулисные дипломатические трения вдали от Нового Света освободили фрегат «Армагеддон» от своего предназначения, и о разговоре, прошедшем до того между капитаном и Юстасом Бэрриелом, как себя назвал молодой человек ранее.

Следующим утром, дожидаясь вероятного нападения со стороны армии Вашингтона, британское командование принялось укреплять боевые позиции по всему побережью Манхэттена, а также в Вест-Пойнте и Хайде, сильно пострадавшие в ходе предыдущих боёв. Суда, посланные адмиралом Родни для усмирения мятежников, продолжали всё крутиться возле острова, контролируя воды Гудзона и Ист Ривера. От них не отставал и капитан Фенстер, которому, помимо того, на долю выпал случай получить надёжные сведения с рук дизертира, спавшего пока что в своей каюте мирным сном, а также вызволить его из тринадцати колоний, о чём он давно помышлял, когда ещё плыл из Голландии в Блэкпул.
Поскольку никаких слухов о готовящемся реванше повстанцев не приходило, то капитан, слегка расслабившись, передал временно старшему помощнику свою обязанность по слежке за неприятелем, а сам проследовал в каюту, к Юстасу Бэрриелу.
— Матрос! – крикнул он насмешливо ему, - Спать в то время, когда мы держим пост с пушками наготове, не положено!
Пробудившись у себя в кровати, Юстас приподнялся и, увидев возле себя капитана, улыбнулся ему:
— Виноват, сэр.
Капитан Фенстер с тёплой привязанностью глядел на него.
«Славный малый. Однако покуда я не выясню всех обстоятельств, меня будут терзать подозрения, словно остриё пиратского кинжала».
Подсев возле Юстаса, капитан приступил было к обдумыванию своего плана.
— И всё же, мистер Бэрриел, - проговорил он уже со строгостью, - я вынужден по законам военного времени устроить вам допрос.
Юноша в ответ ничего не сказал, только с любопытством уставился на Беверли.
— И по-хорошему, мне нужно будет удостоверится в том, что ваши карманы пусты, как трюм заброшенного корабля.
И он, выйдя на минуту из каюты, окликнул сержанта Димпла, в то время чистившего свою винтовку.
— Сержант, осмотрите хорошенько его.
Поднявшись, Юстас со спокойствием смотрел, как его камзол стали обшаривать. Как оказалось, в нём ничего примечательного не оказалось, кроме спичек и патронов. 
— Хорошо, можете быть свободны, - сказал Фенстер Льюису, и когда тот ушёл, продолжил своё дело.
— Раз у вас ничего особенного не имеется с собой, стало быть, уже лучше. А теперь, как вы заметили нас и оказались одни ночью на том берегу Гудзона. Меня не стоит опасаться, ибо я не причиню вам никакой боли, даю вам слово короля, а оно, как известно, не нуждается в проверке на прочность.
Пробежавшись глазами по каюте, Юстас ответил:
— Как всякий перебежчик из армии.
Неудовлетворённый сей отстранённостью, с которой сказал Юстас то, капитан наморщил лоб.
— Что у вас за ответы, чёрт вас возьми! Так вы не убедите никого в своей безобидности для нас. Ну-ка раскройте свои потаённые уголки да осветите их чем-нибудь, что у вас имеется под рукой. Каковы координаты вашей армии, какова она по численности, кто стоял во главе её?
Вынашивая в своей голове какую-то мысль, Юстас не сразу сказал:
— Вот вам и свет, капитан: служил в полку генерала Линкольна, участвовал в осаде Йорктауна в 1781 году, должен был сражаться с вами под Нью-Йорком, да вышло по-другому. Имею несколько ранений в ногу и спину.
И он, показав для наглядности одну из них капитану, вновь сел со вздохом.
— Вот как, - процедил капитан Фенстер, вставши, - Но вы, верно, не американец?
Юстас поднял глаза на Беверли, недоумевая, как могла ему прийти на ум данная мысль. Фенстер же загадочно ему подмигнул. Они долго смотрели друг на друга в исступлении, пока слово не взял Бэрриел:
— Скажите вы мне теперь, сэр, как так получилось, что у вас на судне есть люди, которые очень хорошо мне знакомы.
Фенстер, конечно же, сразу понял, кого имеет в виду Юстас, и окончательно осмелев в своём намерении, молвил:
— Вы про Хасселрита, так ведь? Да, он служит у меня уже год. А что?
— Ничего. Просто очень странно: видеть того, кого ты не должен был встречать.
— А почему же не должны? – поинтересовался капитан, надеясь подвести его к тому, что хотел ему рассказать.
— Да потому, что он пират, - вдруг воскликнул с досадой Юстас, - это моё прошлое, капитан, и я это признаю, но с горечью.
Пройдясь по каюте, капитан Фенстер закинул руки за голову. На палубе было спокойно, лишь было слышно, как раздавал приказы старший помощник Паркинс.
— Вы можете не продолжать более, мистер Клефельд, - заявил он наконец, утомившись этой игрой в незнакомцев, - Я всё знаю про вас. И про вас лично, и про ваше младенчество, и…
— Знаете? – оборвал его Юстас в изумлении, - Откуда же? От кого? Хасселрит вам рассказывал?
— Нет… от вашего отца, - вырвалось из уст капитана Фенстера.
Такого поворота, разумеется, нельзя было ожидать. Юстас вскочил, и лицо его наполнилось тревогой.
— Вы знаете моего отца? Он, правда, и не мой отец, в сущности, но всё же?
Подойдя к Юстасу, капитан хлопнул его по плечу.
— Знал.
Сказано то было с тяжестью, и Юстас это определённо заметил.
— Где же он сейчас, вы знаете? – спросил он Фенстера, - Я давно хотел его повидать.
Капитан Фенстер, сочувственно взглянув на Юстаса, повёл его на палубу, заодно проверяя, всё ли в порядке.
— Извольте доложить, - нагнал его старший помощник Паркинс, - никаких вражеских суден не видно за милю.
— Хорошо, - ответил капитан Фенстер, сам при том погружённый в собственные размышления.
Пройдя вместе с Юстасом к правому борту, капитан стал вглядываться в даль.
— Ваш отец, хоть и не был порядочным военным, а всё же в последние годы храбро стоял за дело Англии. Перед своей смертью он многое мне поведал о вас.
Эти последние слова, произнесённые капитаном, пробудили в Юстасе особое чувство, которое возникает именно в такие трудные минуты. Без сомнений, с ним произошло перерождение, и теперь то был уже не Юстас Бэрриел, а Юстас Клефельд, истинный сын Саймона.
Он, облокотившись о борт, стал смотреть в ту же сторону, что и капитан. Да, он понял, что навсегда лишился человека, к которому не был равнодушен даже тогда, когда с ним разошёлся и пошёл другим путём, который сейчас его мучил.
— И где он покоится? – нашёл в себе силы спросить он Беверли.
Отведя взгляд от моря, Фенстер положил руку на плечо Юстасу.
— У себя на родной земле. Ты не волнуйся, ибо с ним всё хорошо. Его судно теперь держит путь в бескрайние края Господни. Рано или поздно всем нам предстоит проплывать через их воды.
Капитан хотел было уйти, но Юстас его остановил.
— Знаете, сэр, мне хотелось бы сказать то, что я должен был сказать ему.
— Что же? – Беверли обернулся к нему.
Юстас, видя, с каким внимание он его слушает, убедился окончательно, что доверять капитану Фенстеру можно.
— Прослужив шесть лет в американской армии, я разочаровался в тех идеалах, кои мне виделись в те времена, когда я только сюда прибыл, в составе малочисленного ирландского полка. Я был в заблуждении, сэр. Патриоты, как себя они кличут, ничуть не лучше лоялистов. Они более жестоки. Я говорю это, потому что сам видал, как, к примеру, они издевались над теми, кто поддерживал корону: прилюдно над ними глумились, обращались как с последними животными.
Потому-то я и сбежал, мистер Фенстер. Я не мог более этого терпеть; этой безнаказанности, прикрытой проповедованием свободы. Видимо, слишком поздно я пришёл к сей истине.
Капитан Фенстер, снисходительно улыбнувшись, поспешил заявить:
— Ваше признание, Юстас, значит многое. Что касается вашего заблуждения, все наступают на эти грабли, хоть раз в жизни. Так что бессмысленно в том себя упрекать. Вы лучше думайте о том, что ждёт вас в обозримом будущем. Это куда важнее. И да, - добавил он, - глядите в оба, раз вы уже изволили перейти на нашу сторону.
Сказав так, капитан Фенстер удалился в рубку, оставив Юстаса наедине с собой.
Тот, некоторое время поглядев вслед Беверли, повернулся и, снова облокотившись о правый борт, смотрел в сторону Атлантического океана. Что занимало его сейчас? Какие мысли не давали ему покоя, затмив ему ясность ума, точно туман?
Там, куда направлен его взор, в трёх тысячах милях от фрегата, стоит уже не один век небольшой, вытянутый с юга на север остров Британия – прошлое, которому он изменил давно, ещё шесть лет тому назад. И самое главное; то, что он, вероятно, никогда не мог себе простить: в том прошлом остался Саймон, и он так и не станет очевидцем того, как Юстас бросит якорь у берегов Блэкпула.
Конечно, все имеют право на ошибку. Однако, думалось ему, его ошибка была столь огромной и разрушительной, что уже одной её хватит, дабы обратить свою жизнь в существование. Что ж, мы вынуждены признать этот печальный факт, основываясь на том, что поведал Юстас капитану Фенстеру, а также на его раскаянии, с которым он на протяжении всех тех дней не расставался.
Им овладела усталость. Он желал лишь скорого окончания войны, каким бы ни был её исход, и возвращения в Англию. И Юстас надеялся, что капитан поможет ему в осуществлении своей заветной мечты. К тому же, и сам Фенстер о том думал неоднократно.
«Разлука, ссора, побои в армии, смерть ближнего. Вот цена моей ошибки, капитан!»
Но в окружавшей в сей день Юстаса обстановке ничто не предвещало наступлению каких-либо перемен: майское солнце, освещавшее палубу, ярко ослепляло ему глаза, точно говоря, что не стоит на то надеяться; безжизненная вода в Ист Ривера с таким же равнодушием внимала его душевному зову; и лишь в дувшем с океана ветре слышны были неясные отголоски скорого мира, благоприятного как для мистера Бэрриела, так и для его капитана, который ему уже успел прийтись по нраву.
Ещё два дня кружился фрегат «Армагеддон» вокруг Манхэттена в поисках хоть какого-нибудь вашингтонского отряда. Но с тех самых пор, как генерал Нокс оставил Хайдские форты, угроза с запада совсем пропала, точно то были какие-нибудь призраки погибших ранее повстанцев.
Но покуда в Нью-Йорке всё говорило о готовности продолжать бои до победного конца, в Квебеке, ежели мы осмелимся туда хоть на время заглянуть, произошли существенные изменения.
В первую очередь, почтенный вице-губернатор Крэмэ, с которым когда-то наш капитан и его товарищи имели честь разговаривать, теперь уж не имел никакого влияния на происходящие события, ибо ушёл в отставку. По ту сторону Атлантики же, в Англии (да-да, именно там) к власти приходит «голос мира», мистер Питт-младший. Его громкие призывы и прокламаций, в которых старые приверженцы войны узрели упрёк в собственный адрес, похоже, нашли-таки отклик не только в обществе отчаянных пацифистов, ещё давно взывавших к переговорам с Францией, Голландией и Америкой, но и у самого величества, а значит, завершение длительного противостояния с тринадцатью колониями, унёсшего с собой тысячи несчастных жизней и обошедшегося казне в миллион фунтов, было неизбежным. 
После того, как Теофилус Крэмэ сложил свои полномочия, в Квебек прибыл сэр Гай Карлтон, назначенный новым главнокомандующим королевскими силами. Но не с той целью, дабы поклясться в очередной раз перед Святым Георгием расправиться с мятежниками и повесить их на эшафоте, а для того, дабы распорядиться расформировать оставшийся в Нью-Йорке гарнизон и благополучно доставить его в Канаду. Адмирал Родни, несколько опечаленный столь внезапным отступлением от своих недавно поставленных целей, тем не менее, не смея противиться данному приказу, принялся готовить новую партию линкоров для перевозки находящихся в Нью-Йорке офицеров и военачальников. Мистер Карлтон при том решился лично отправиться туда и, объявив новую волю британского правительства, навсегда увести всю армию из земель Америки. Являлось ли это отказом от своих былых намерений? Несомненно, да. Однако трезво оценивая нынешнее международное положение Англии, кое было крайне незавидным, Питт-младший принял однозначное решение развернуть, что называется, страну на 180 градусов. Дело осталось за малым, и оно всецело было передано в руки Карлтона, спешившего со срочным донесением в Нью-Йорк к местному командованию.
«Лишь покончив с войной, страна обретёт покой и вздохнёт полной грудью» - с такой идеей он намеревался встречать своих преданных солдат, потерявших веру в окончание всех страданий.
Помнится, когда то произошло, и всем было доложено о необходимости сложить оружие, капитан Фенстер недоумённо и в то же время с облегчением молвил:
— Вот и пришла пора спускать паруса.
Стоявших возле него членов экипажа также одолевали странные чувства. Никто не мог в первую же минуту смириться с тем, что город, который едва удалось отстоять, теперь должен быть покинут безвозвратно. За что же тогда пришлось воевать? Особенно тому не рад был «Любимчик Эд», подумавший, что здесь пахнет нечистым, и возможно, заговором в среде каких-нибудь продажных политиков, решивших все былые великие приобретения превратить в руины.

Как бы то ни было, а спустя несколько дней приготовлений к отплытию, с Нью-Йорка спущено было английское знамя , и фрегат «Армагеддон» уныло, с ощущением вины, двинулся на Родину свою дальнюю.
Впервые на палубе его не слышны были радостные возгласы, весёлые задушевные песни и беседы – точно смерть прошлась по нему, по всем каютам и, убедившись в своей легко установившейся власти над кораблём, взялась за штурвал своими костлявыми чёрными пальцами.
Капитан Фенстер, хоть и непомерно тосковал по своему Куинсферри, по своему сыну Ллойду, по мисс Линнуэй, простившейся с ним на балу, всё более предавался беспокойству и страху. Единственное, что успокаивало его душу, было присутствие рядом Юстаса: хоть что-то смог он выполнить безукоризненно. Тот также разделял переживания Беверли, но они были вызваны скорее неведением того, что его ожидает в стране, против которой он сражался целых шесть лет.
О других джентльменах и говорить не приходится: все они так или иначе вторили настроению капитана. Нет, пожалуй, надобно сказать про главного ненавистника всех случившихся обстоятельств.
Хасселрит, не одобрявший ни в коей мере распоряжения сэра Карлтона, проклинал всех на чём свет стоит. Весь путь был он мрачен и замкнут, остерегаясь общения со всеми своими товарищами. Бывало, выйдет он на палубу, уставится на горизонт своими злобными глазами, а затем, и слова не произнеся, проследует в свою каюту, а там – поминай как звали. То и отличало его от остальных, что был он не просто опечален или взволнован: он был несчастен, глубоко. Его словно тяжело ранили в самое сердце, и боль оттого глодала его изнутри. Эдмунд не мог понять, как он, будучи взяв приступом Форт Вест-Пойнт, вдруг получил от какого-то генерала известие, что всё это следует забыть, и стало быть, и его заслугу перед страной.  Даже хуже, чем если бы её отобрали повстанцы. Тогда бы были надежды вернуть утраченную крепость. Но здесь ничего вернуть нельзя: всё отняло у него собственное правительство, то бишь, собственный же король Георг III.
«А я за него честь отдавал, и тост за него поднимал, и готов был кланяться ему ниже пояса, как вернусь домой».
И вот однажды, сидя ночью у себя в каюте, он, и не подумывая о сне, распивал лишь ром и глядел в пол; никогда ранее не ощущал он себя таким оскорблённым и жалким среди всего того сборища «верных слуг короля», в ряду которых он и оказался по своей же милости. 
«А были ведь годы, когда я ещё юнцом бегал по палубе пиратского судна, прославлял Чёрную Бороду, и званий никаких не знал. О было время, Саймон, да вознесётся душа твоя к самым небесам! И сколько побед было за нами – немерено! А ныне, какие там пираты! Перевелись уж все, окаянные, разошлись по королевским дворам, как собаки, в погоне за пирами, балами и орденами. Тьфу! Мыши, орудующие на королевской кухне, и то по-достойнее нас выглядят. Они хоть в мышеловку не лезут, если уж совсем не безрассудные. А мы? Ждём, что будут лизать нам зад за тысячи выигранных сражений, покуда не произведут вконец в адмиралы. Само легкомыслие! И как раньше я ему только уподоблялся?»
Выражение лица его исказила злоба; он, казалось, не видел ничего пред собой и готов был замахнуться на кого-нибудь своей шпагой. Глаза его, отражавшие свет от свечи, ещё сильнее то выказывали.
«Моё положение, брат, безвыходное, хоть на дно морское бросайся. Я в плену британских интересов, которым совсем дела нет ни до меня, ни до таких же олухов, как я, которые думают, что они делают благо для государства и её народа. Ну да, прям-таки! Пошла война, тебя туда засылают во главе армии, а как в отставку подашь – тебе и молвят в лицо: «А вы, сэр, тогда-то и там-то взяли судёнышко на абордаж и грабили без пощады, так что пойдите-ка срок отбудьте. Ну, или наоборот. Ладно, чего уж кудахтать: на «Армагеддоне» уж нахожусь, так и помалкивай, нечего было подаваться в военно-морское ведомство».
Тут он на время взглянул на дверь, скрипевшую от разыгравшегося ветра и, поднявшись, выглянул из приоткрывшейся щелки наружу, где капитан Фенстер по-прежнему стоял у носовой части и о чём-то переговаривал с Юстасом.
—Горе-морячки! – прохрипел Эдмунд, захлопнув дверь с шумом и, вновь усевшись за столик, принялся раздумывать над своей дальнейшей участью, - А ведь этот самый Фенстер… хотя что он: обычный королевский подданый, готовый за него голову положить. И всё же…
Ему, видимо, вспомнились все приключения фрегата «Армагеддон», и он, решив всё это припомнить себе лучше, стал восклицать:
— «Куин Элизабет» продал, сделку заключил, видите-ли. Теперь с войны ушёл по науськиванию какого-то генералишки, ещё и этого проклятого щегла принёс с собой на судно и уж не отходит от него ни на шаг. Думай, брат, чем обернулась твоя искренняя вера в праведность службы монархии… ах, этот Юстас! Лучше б пристрелили бы его сразу, только он ступил в воды Ист Ривера. Но только не наш уважаемый капитан! Будь у меня власть, я бы его скинул в океан к самому дьяволу!»
Хасселрит уже не мог сидеть и, резко встав, зашагал из стороны в сторону по комнате.
— Ну неуж то я буду вот так за всем тем наблюдать и ничего не предпринимать. О, нет, брат! Мы должны отомстить за всё то, чего лишились! Отомстить! Отомстить! Только как? Даже если у меня есть напарники вроде Найджела (хотя на него полагаться тоже не сильно можно), с ними я вряд ли захвачу корабль. Но ведь что-то нужно предпринять, разрази меня гром! Либо я восстановлю справедливость в этом мире, либо же вернусь в Англию ни с гинеей в кармане. Вы, капитан Фенстер, ещё пожалеете о своих решениях, ох, пожалеете!
Переведя вскоре дух, Хасселрит, осушив бутыль рома, решил более не выступать и прилечь по-раньше, затушив свечу в каюте. Не прошло и минуты, как глаза его сомкнулись, и послышался оглушительный храп.
После, правда, он перелёг на другую сторону и, подперев рукой голову, окончательно заснул. На лице его вдруг отобразилась лёгкая ухмылка.

                ГЛАВА        ТРИНАДЦАТАЯ

Где читатель, затаив дыхание, следит за появлением в Лондоне некоего Эда Симменса, прибывшего сюда по «одному маленькому делу», а также вновь встречается с Ллойдом Фенстером, после долгих месяцев разлуки.

Июнь 1782 года. Обыкновенный тёплый день, столь редкий в сих капризных краях: по освещённой яркими солнечными лучами Джеремин-стрит благочинно расхаживают деловые люди в жакетах и париках (некоторые из них – в паре с такими же дородными дамами); мимо них проносятся с шумом тройки, устремляясь вперёд, в сторону Пиккадилли. Что ж, тот день и вправду можно бы было назвать обыкновенным, если бы не одно но: с другого конца улицы шло неторопливо, но бодро и энергично неизвестное лицо. Одежда на нём была несколько поношенной: ярко-синий камзол, под ним – светло-серый жилет, бежеватого цвета панталоны, тёмные сапоги и такая же тёмная треуголка, чуть сдвинутая набок; его каштановые волосы слегка развевались на ветру. Хотя внешность выдавала в нём офицера, он был абсолютно безоружен, и потому не обратил на себя совершенно никакого внимания.
Пройдя мимо сотни ничем не примечательных прохожих, он завернул за угол высокого здания и, оказавшись на Сент-Джеймсс-стрит, принялся разглядывать каждый из домов, который встречался ему на пути, покуда не увидел на самом крайнем номер «14» и табличку, висевшую над самой его дверью: «Мистер Лоусон Компани, юридическая контора».
Незнакомец, остановившись подле дома, поспешил внутрь, предварительно постучав в дверь. Когда же ему открыли и с обыкновенным радушием приняли, он отправился прямиком на второй этаж, после чего встал у входа в комнату. Заходить туда ему не пришлось: дверь вскоре отворилась, и перед ним показался джентльмен в возрасте, в пенсне и в камзоле серебряного цвета.
— Мистер Харви Лоусон, полагаю? – обратился к нему со всей вежливостью незнакомый тип.
— Да, так, - ответил покойным тоном мистер Лоусон, - Чем обязан вашим посещением?
Гость, усмехнувшись недоброжелательно (что заметил сам Харви), пригляделся к двери, за которой виден был кабинет.
— Вообще-то, я не к вам, сэр, а к мистеру Ллойду Фенстеру.
Я слышал, что он состоит при вашей конторе.
Поправив пенсне, мистер Лоусон с некоторой настороженностью оглядел гостя.
— Что ж. Если вам надобен мистер Фенстер, вам следует его дождаться. Он сейчас немного занят, есть одно важное поручение.
— Ну разумеется, сэр, - лихо засмеялся незнакомец, - У меня времени имеется столько, сколько ядер в трюме!
Конечно, подобное выражение показалось Лоусону слишком подозрительным, но он, решив, что имеет дело с простым моряком, лишь сказал:
—Вы, кстати, не могли бы представиться?
— Конечно, - вновь принял притворно-серьёзную мину гость, - Эд Симменс я, сэр.
— Эдвард или Эдмунд? – пытался уточнить мистер Лоусон.
Незнакомец нахмурился, ухватившись за треуголку.
— Нет, извольте звать именно так, и никак иначе. Ну так что ж, приказано ждать - буду ждать.
— Я передам ему о вас, - сказал торопливо Харви, пройдя вскоре по коридору далее и свернув направо.
Походив какое-то время взад и вперёд, гость наконец удосужился увидеть, как молодой господин, выйдя из-за угла, направился к нему навстречу, глядя на него с любопытством.
— Ллойд Фенстер, - заявил он, протягивая руку незнакомцу.
Тот, сильно пожав её, крепко при том стиснул, с усмешкой глядя в лицо своему собеседнику.
— Эд Симменс. Зовите меня так, ладно?
Ллойд, удивлённый сей дерзости посетителя, помолчал немного в раздумии.
 — Чем я могу вам помочь, сэр? – осведомился он осторожно.
Меж тем неизвестный, загадочно улыбнувшись, молвил:
— Вы мой должник, мистер Фенстер. Вы очень многим можете мне помочь. Но давайте с вами выйдем отсюда, дабы поговорить о том наедине. Дело, понимаете, особой важности; такое, что вам и не приходилось распутывать, прямо морской узел!
Послушно идя вместе с ним вниз, Ллойд меж тем сильнее ещё дивился его нраву: как он узнал о нём, от кого, что за такое дело он хочет с ним иметь. Масса вопросов, ответы на которые ему предстояло найти.
Когда они вышли на Сейнт-Джеймсс-стрит, мистер Симменс предложил закурить Фенстеру, но тот, естественно, отказался.
— Ах, жаль! Вы, конечно, не из таких. Оно понятно.
— Позвольте спросить, - прервал его Ллойд, - Как вы узнали обо мне? Поскольку я не помню, дабы мы были с вами когда-то знакомы.
Клиент его рассмеялся громко, отчего мистеру Фенстеру стало неловко:
— Не бойтесь, сударь, память у вас не отшибло.
Конечно, мы с вами первый раз видимся. Но, скажу вам по секрету, вашего отца я знал как самого себя. Можете поверить в то, Ллойд?
Мистер Фенстер, которому манеры его сразу показались нестандартными, тут же пришёл к выводу, что разговаривает с бывалым моряком.
— Что ж, очень приятно, что вы знаете моего отца. Правда, я не слишком беру в толк, какое отношение то имеет к делу?
Мистер Симменс, положив руку свою на плечо ему, шепнул в ухо:
— Самое прямое, мистер Фенстер. И если вы разрешите нам обсудить то в вашем доме, я буду очень признателен вам.
Данное предложение вызвало в Ллойде недоверие к тому человеку.
— Не думаю, сэр, что это получится. Вы уж извините, но у меня там сейчас отец, а вы говорите, что хотите обсудить дело только со мной.
— И то верно, - согласился невольно мистер Симменс, - Ну, была не была: держим курс на тот угол.
И он повёл Ллойда к углу одного здания, где, собравшись духом, принялся своё дело растолковывать в подробностях. Впрочем, он понимал прекрасно, что ему придётся хорошенько обработать своего адвоката, дабы прийти с ним к соглашению.
— Понимаете, мой мальчик, - начал он, всячески показывая свою нежность, доброту, наивность и простоту, граничащую с фамильярностью, - вы меня уже раскусили: я не простой человек. Я моряк. Это моё призвание, моё детище, моё всё. И отчего, вы спросили, я упомянул вашего отца, Беверли. Да по той причине, что я был с ним не разлей вода все те годы, что служил на флоте. Он был капитаном, я же – его правой рукой. Ну, не буду вам расписывать всё наше плавание досконально, а лучше перейду к сердцевине. Но! Ллойд, я требую от вас большего.
Мистер Симменс уставился ему в глаза, строя из себя этакого простачка, в чём он был непревзойдённый мастер.
— Вы должны понять мой настрой, если желаете мне оказать услугу. Я вынужден буду проникнуть в ваши личные отношения. Да, знаю, это дерзость и недостойно джентльмена, но если моё дело касается того, могу ли я что-нибудь изменить? Нет, мой друг, невозможно. Так вот: вы наверняка догадываетесь, что я что-то от вас утаиваю.
Видя, что Ллойд обезоружен его речью, он с ещё большим удовольствием продолжил, отыгрываясь порядочно на его чувствах:
— Да. Я от вас утаиваю кое-что. И это «кое-что», мой друг, моя фамилия.
Ллойд от этого признания совсем растерялся.
— Как? Вы не мистер Симменс? Кто же?
Злорадно улыбнувшись, мистер Симменс кивнул.
— Да. Я вас обманул тогда. Но во имя того, дабы восторжествовала справедливость закона, а насколько мне известно, вы – его блюститель. Так что вот вам вся правда, какая бы она ни была: я – Эдмунд Хасселрит, не слыхали ли?
Ничего не ответив, Ллойд оторопел от ужаса. Перед ним стоял пират, точнее, капер, известный во всей Англии после ряда сражений, в том числе у Флиссингена и в Вест-Пойнте.
— Вот вам и раскручен первый узелок, - торжественно произнёс он, - далее: вы теперь можете знать о том, куда ступала моя нога. Таких мест немного, Ллойд, но они есть. И одно из них – тринадцать колоний. Хотя долго мы там и не пробыли, с тех мест наш капитан, твой отец, привёл сюда, в Англию, одного человека, имя которому Юстас.
Надо сказать, что эти слова произвели сильное впечатление на Ллойда: что-то он уже слышал от Беверли, когда он изволил прибыть в Куинсферри, об этом Юстасе. И нельзя было сказать, что он был рад то слышать, ибо как Ллойду стало казаться, отец его переменился. Особенно странными были частые отъезды его в Саутенд; правда, поначалу ему думалось, что капитан Фенстер просто навещает своего друга, мистера Бригтона. Но чем чаще бывал в отлучке он, тем более пугало сие обстоятельство Ллойда, хотя он и старался не выказывать этого отцу. Он не сомневался уж, что Беверли ездит к своему полюбившемуся Юстасу, при том, дабы не задеть чувства Ллойда, скрывал от него цели своей поездки.
— Однако что вы тем желаете сказать? – спросил с недоумением Ллойд, всё ещё опасаясь Хасселрита.
— Здесь, друг мой, дело, касающееся государственной измены. А это вам, Ллойд, не шканты подтягивать. Но пришёл я к тебе, потому что знаю, на тебя здесь можно положиться. Если же ты это дело выиграешь - твоё имя будет на всех британских судах греметь.
— И в чём же суть вашего дела? – не совсем понимал его Ллойд.
Эдмунд, сделав резкий шаг в его сторону, ухватил мистера Фенстера за ворот жакета.
— Мать честная, вам ещё не стало ясно?! Юстас, друг мой, перебежал к капитану Фенстеру из повстанческой армии, а вы понимаете, что это значит?
Пораздумавши, Ллойд ответил с рассудительностью.
— Понимаю. Это означает, что он вёл военные действия против той страны, в которой сейчас и находится. И на мой взгляд, это безрассудно.
— То-то и оно! – живо подхватил Хасселрит в нетерпении, - А раз так, то я не могу, будучи верным английской короне, уйти на покой, зная о том, что здесь укрывается предатель. Потому, Ллойд, нам необходимо поставить на место этого жалкого негодника, и сделать то возможно лишь благодаря твоему умишку. Что скажешь? Я тебе сполна заплачу, только дай мне зарок, что не подведёшь меня.
Конечно, подобное предложение было заманчивым: о таком деле Ллойд за всю свою юридическую карьеру и не помышлял, а тут сама судьба благоволила. Однако если Ллойд напишет донесение на этого Юстаса, то он непременно будет иметь дело и с Беверли, а этого Ллойд не желал допускать, пусть даже и получил бы от того существенную материальную выгоду. 
— Мне следует обдумать вашу просьбу самостоятельно, и затем дать вам ответ. Думаю…
Эдмунд, вспылив, кинулся на него, вновь ухаатив его за ворот, но уже не по-дружески, как прежде, а словно хищник, желающий учинить расправу над своей жертвой.
— Вы решили подумать, да?! Только будьте готовы к тому, что ваши пустые размышления будут стоит вам жизнью, мистер Фенстер. Хотите держать меня за дурачка? Э, нет, сэр: с вами говорит не какой-то убогий клиент, для которого надобно очередную бумагу с печатью оформить. С вами говорит Эдмунд Хасселрит, и я, как и подобает людям моег сорта, беспощаден к тем, кто медлит или хоть задумал в своей голове что-то негожее. Так что учтите это, либо я буду вас преследовать повсюду, покуда не найду и не заставлю исполнить свой долг перед правосудием. Я ведь могу вам и глотку проткнуть своей шпагой, если понадобится! Ну, каков ваш ответ теперь, вы обдумали, мистер Фенстер?
Разговорившись вовсе, они и не заметили, как стало вечереть, и город приготовлялся к долгому ночному затишью. Ллойд, желавший скорее завершить этот тягостный разговор, сказал:
— Если вы требуете, я не смею отказывать. У меня есть знакомые, работающие в суде много лет, и я могу их задействовать для данного дела. Как всё будет улажено, я вам сообщу.
— Вот и хорошо, - промолвил с довольным видом Эдмунд, протянув руку Ллойду, - Этим вы сделаете честь не только мне, но и себе. Что ж, мы с вами затянули маленько, так что прощайте на том, да прибудет с вами его величество. И вот ещё что, - добавил он напоследок, - Если кто обмолвится о том, с кем вы встречались сим днём, говорите: «с мистером Эдом Симменсом», ясно?
Мистер Фенстер утвердительно кивнул головой.
На том пути их и разошлись. Когда мистер Симменс исчез из виду, Ллойд зашагал в обратную сторону, к экипажу, который должен был его отправить в Куинсферри.
По дороге домой он анализировал в своей голове всё сказанное Хасселритом.
«Что ж, если я действительно возьмусь за то дело, мне придётся изрядно потрудиться. Не каждый юрист с моим стажем способен написать убедительное донесение на государственного изменника. Но имею ли я выбор?
Отказавши, могу навлечь на себя неприятности. Видно, что человек этот серьёзен и непоколебим, и от него нельзя отделаться обычной отговоркой. Но отец? Ведь он, как я понимаю, всей душой болеет за того Юстаса, о коем шла речь сегодня. Да я и сам в том уверен. Для него это будет ударом, и тем самым, я его предам. Жестоко? Да. Но отказать – ещё убийственней, причём больше для меня. Не дай Боже, если он пошлёт на меня свою банду. Вот тогда все разговоры мои сойдут на нет».
Когда коляска уже въехала в Куинсферри, Ллойд, ещё сильнее терзаясь новыми муками, побрёл к дому, где он, решив передохнуть после всего произошедшего с ним в этот день, уселся за стол, глядя в окно, на расцветающий сад.
«Пожалуй, мне следует начать с чего-то. С чего же? С письма прокурору? И зачем мне было только видеться с тем мистером Симменсом? Шёл бы своим путём и не стал бы ставить под угрозу свои отношения с отцом. А теперь я связан, морским узлом!»
От этого выражения его взял смех, и он, сам того не осознавая, улыбнулся.
«Связан как безнадёжный юнга!»
Вскоре он вовсе потерял контроль над своей откровенно глупой эмоцией, громко рассмеявшись. Остановить это безумие смогли лишь шаги, раздавшиеся позади Ллойда.
— Могу ли я выяснить, старина, какая оказия стала причиной твоего дьявольского хохота? – послышался тут же голос капитана Фенстера, - Докладывай мне без утаек!
Опомнившись наконец от сего необъяснимого душевного явления, Ллойд перевёл внимание на Беверли и, став по-прежнему угрюмым, сказал:
— О, нет, отец, ничего от вас я не утаиваю. Сам не знаю, что нашло на меня, проклятого. Верно, переутомился. Неплохо бы пройти в сад и поговорить там обо всём, не так ли?
Капитан Фенстер чуял неладное: он с беспокойством глядел на сына, который вёл себя как-то совершенно непонятно. С чего вдруг до того Ллойд был весел, а теперь затих и ушёл в себя.
Но и Ллойду также было вовсе не до шуток: ему выдвинули ультиматум, жестокий и недвусмысленный: либо он выручает Хасселрита, либо его настигают приспешники Эдмунда и лишают жизни.
— Мне кажется, тебе следует мне рассказать о своём дне подробнее, - заявил Беверли, поглядывая иногда на лежавшие на столе Ллойда бумаги.
Ему же сразу вспомнился Юстас и то, что о нём сообщил ему Эдмунд.
«Повстанец, значит; скрывается в Англии. Как его ещё не привлекли к ответственности, диву даюсь. И зачем же он нужен отцу? Попахивает недобрым. А если так, то я должен признать, что Хасселрит прав».
— А вы не расскажете о своих делах?
Капитан удивлённо прикусил губу.
— О каких?
Ллойд с усмешкой ответил:
— Ну, скажем, в Саутенде. Вы же там не раз бывали?
— Бывал, конечно, - сказал капитан Фенстер, сев рядом с Ллойдом, - по делам морским. Не могу уж я без того, старина. Своё отслужил, а фрегат-то мой всё стоит невозмутимо у причала, зовёт меня в новое плавание.
— Но ведь и не только потому? -  пытливо выговорил Ллойд.
Беверли, осознавая, чего от него ждёт он, поднялся и со вздохом произнёс:
— Не только.
Ллойд поднял глаза на отца, не отрывая от него своего взгляда.
— Я понимаю, старина, что поступаю не как положено, хоть паруса меняй! Выезжаю без ведома, тебя оставляю подолгу одного. Да дело тут в том, что… когда я ещё в Америке служил, то был май 1782 года, к нам на корабль попал один юноша, офицер из американского полка. Он был очень несчастный, и что я мог поделать? Пришлось забрать с собой, обещав ему приют в Англии. Вот он с тех пор и поживает в Саутенде, у Уолтера, а я к нему наведываюсь временами; но это на время, покуда он тут не свыкнется. Ллойд, ты ведь понимаешь меня, старика?
— Да, похоже, - неоднозначно проговорил он, теперь уже полностью убедившись в том, что Хасселрит ему не солгал.
— Не бросать же его было там, ежели он сам изволил покинуть армию Линкольна. На то не каждый способен, особенно в условиях отступления, - продолжал Фенстер, желая, дабы сын проникся к нему пониманием, а к Юстасу – сочувствием.
Но у Ллойда были свои соображения на этот счёт, и он, ничего не смея возражать капитану Фенстеру, молчал.
Беверли же, решив, что сын его понимает, хоть и с трудом, стал немного спокоен в душе.
— Очень хорошо, Ллойд. Как-нибудь познакомлю тебя с ним, - и капитан, потрепав Ллойда по волосам, встал и удалился в сад, дабы подышать свежим летним воздухом.
«Боюсь, отец, знакомство то будет не самым приятным» - подумалось меж тем Ллойду.
Окинув взглядом всю свою комнату, глаза его остановились на чистом листе бумаги, лежавшим в стопке.
Казалось, им овладела одна крайне опасная, но по его мнению, грандиозная мысль, и он ни за что не желал её изживать из сознания. Ощущение безграничного всевластия, возможности вершить судьбы людские его поработило, и он, повинуясь ему, совсем уж позабыл о том, что может тем самым изменить не только собственную жизнь, но и жизнь того самого мятежника, и отца, и причём не в лучшую сторону. Но ведь то может стать делом, которое прославит его на многие века.
«Донесение главному прокурору его величества, короля Георга III, Биллу Эппенгрейму, за мистером Э. Симменсом…»

                ГЛАВА         ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В которой свершается то, чего боялись все, в которой капитана Фенстера чуть не настигла участь капитана Клефельда, и в которой мисс Кэролайн Линнуэй берёт инициативу в свои руки.

6 июня здание Вестминстерского дворца было переполнено  тысячью живых душ, желавших застать проходившее в последний раз судебное заседание по делу бывшего рядового мятежной армии генерала Линкольна Юстаса Бэрриела под председательством самого короля Англии и лордов-заседателей во главе с главным королевским прокурором Биллом Эппенгреймом, пребывавшим в этой почётной должности не много не мало десять лет. Подобное дело, стоит отметить, не представлялось ему особо сложным, ибо до того он уже успел засудить по схожим статьям закона трёх британских офицеров флота, обвинённых в передаче ценных сведений французскому морскому командованию о планах британского адмиралтейства по готовившимся рейдам на владения его величества, короля Людовика XVI, в Карибах, а также оправдать одного генерала армии, который был повинен в жестоких надургателствах над своими солдатами, доводивших их до смерти (оправдан он был лишь потому, что его признали невнемямым, в силу чего свои гнусные поступки совершал он неосознанно; потому смертную казнь заменили на лишение всех наград и чинов, и его отправили на принудительное лечение в сумасшедшем доме, где вскоре тот скончался в подступившем внезапно приступе лихорадки).
Теперь же ему предстояло вести разбирательство в отношении Юстаса Бэрриела, и уже в самом начале этого процесса Эппенгрейму было ясно, что пожизненное заключение ему не грозит, ибо он считается дезертиром, самовольно покинувшим вражескую армию, что смягчает его вину и обстоятельства, подтолкнувшие его на этот шаг. Однако необходимо было удостовериться в том, что Юстас действительно отказался от своих прежних убеждений и теперь перешёл под крыло британской короны.
Шестого же июня проходило заключительное слушание дела, в ходе которого было единогласно принято следующее решение, которое огласил прокурор, в присутствий замеревшей и жадно впившейся в него глазами толпы.
— По воле нашего величества, короля Англии, Шотландии и Ирландии Георга III, да хранит его Всевышний, и по коллективному решению лордов-заседателей, мной принято безоговорочное решение: принять в учёт факт, что мистер Юстас Бэрриел, бывший рядовой мятежной армии под командованием генерала Линкольна, сбежал оттуда под предлогом разочарования в мнимых идеалах республиканских идеологов тринадцати колоний. Однако поскольку по нашему законодательству Бэрриел не может быть полностью освобождён от отвественности, ему полагается пять лет тюремного заключения. Дело является с этой минуты закрытым и обжалованию не подлежащим. Благодарю за внимание.
Его пышная речь, как и следовало ожидать, была встречена громкими овациями, и было заметно, что решение суда одобряли практически все присутствовавшие в зале; среди них были многие знатные лица, в том числе бывший член палаты лордов и старший советник в министерстве торговли Джордан Линнуэй с супругой Аделаидой и дочерью Кэролайн, а также Уолтер Бригтон, всем сердцем болевший за подсудимого юношу. Конечно, многие из них (а именно Джордан и Аделаида) считали приговор, вынесенный прокурором, вполне справедливым и бесспорным; но Кэролайн, похоже, их мнение не сильно разделяла. Ей думалось, что хоть он и был существенно смягчён, тем не менее этому бедному офицеру, который к тому же был хорош собой, предстояло отсидеть за решёткой все пять лет, которые казались Юстасу целой вечностью.
«Он ведь признался, раскаялся. Разве нельзя было его отпустить на волю уже за то?»
Когда мистер Эппенгрейм уже покинул свой трибун, с которого на протяжении трёх недель блистал своим красноречием, зал Вестминстерского дворца стал пустеть, покуда не вышли оттуда последние очевидцы сего печального мероприятия, и двери, ведущие в судебную палату, не были затворены.
Шедшая по улице вниз четвёрка, состоявшая из мистера, миссис и мисс Линнуэй, а также мистера Бригтона, всё по-прежнему обсуждала то, насколько верно поступил прокурор, и какой представляется дальнейшая судьба Юстаса.
— Этот молодой человек получил по заслугам и, как я считаю, он должен благодарить Создателя за то, что его срок не составил целую жизнь, - рассуждал вслух Джордан, - Скажи же, милая?
— Пожалуй, так оно и есть, - подтвердила Аделаида, размахивая своим веером от палящего солнца. 
— Но, позвольте сказать… - хотела было вмешаться в их разговор Кэролайн, но решив, что ей вряд ли удастся найти поддержку у своих родителей в этом вопросе, перешла к Уолтеру, безмолвно шедшим с ними и лишь вздыхавшим от грусти.
— Скажите же, мистер Бригтон, что случилось с мистером Фенстером? Отчего он не был на всех тех заседаниях?
Словно ждавший сего вопроса, он поднял взгляд, полный надежд, на неё:
— Капитану сильно нездоровится. Узнав о начале суда, он спустя два дня слёг в постель. Теперь находится у меня в Саутенде под ежедневным присмотром доктора МакКларена. Ходить он не в состоянии, и возникли даже опасения, что жить ему осталось недолго.
— Но сейчас ведь он идёт на поправку? – испуганно спросила Кэролайн; она вдруг почувствовала недомогание: дышать ей было тяжело, а сердце так и схватило.
Уолтер в безнадежности развёл руками.
— Пока что увы. А там – как знать, мисс. Уповаем на божье милосердие. Наш капитан, помимо того, не из тех, кто так легко падает духом.
— О, что я слышу? – воскликнула Аделаида, - Мистер Фенстер болен? Как это ужасно!
— Мистер Бригтон, - обратился к нему Джордан, - примите мои искренние соболезнования. Надеемся, что капитану скоро будет лучше.
— Благодарю; передам, как прибуду в Саутенд, - сказал Уолтер, пожав руку мистеру и миссис Линнуэй.
И с этими словами он, объявив, что вынужден проститься с ними, поспешил удалиться.
Кэролайн же, пребывая в отчаянии, какое не случалось с нею никогда ранее, опустила голову вниз, иногда оборачиваясь назад и глядя вслед мистеру Бригтону.
«Мне следует поехать в Саутенд. Я должна видеть его. Я уверена, он ждёт меня. Поеду с мистером Бригтоном, узнаю, что послужило причиной его болезни. Это мой долг, и я не могу его не исполнить».
Тем временем, покуда всё семейство взобралось на экипаж и отправилось в Челси, над городом нависли тучи, и вслед за тем пошёл тёплый моросящий дождик. 
— Что за погода сегодня? – возмущённо приговаривала Аделаида, за ненадобностью аккуратно сложившей свой веер, - Не то солнце, не то дождь. Такое на моей памяти впервые в Лондоне.
Правда стоит отметить, что длился он недолго, и к приезду Линнуэев он вовсе прекратился, и лишь тёмные облака продолжали медленно блуждать по небесным просторам.
— Да уж. А ведь тому самому мистеру Бэрриелу нелегко придётся: не видеть света целых пять лет. Как подумаешь о том, так и жаль его становится, - заявил Джордан, когда они заходили в дом, и их встречал по обыкновению швейцар. Но его это высказывание было скорее обращено в пустоту, чем к своей жене и дочери, поскольку те ничего ему не ответили на то.
Кэролайн, глубоко потрясённой известием о состоянии здоровья капитана Фенстера, самой было не по себе: неутешительные сведения, полученные от мистера Бригтона, её пугали, и оттого она желала как можно скорее прибыть в Саутенд и повидаться с ним, ибо никому не ведомо, что в итоге произойдёт с Беверли в ближайшие дни. А кроме того, ей хотелось узнать, какое же обстоятельство вызвало такой сильный недуг у него. Конечно, она догадывалась, что последние события, связанные с Юстасом - главная и наверняка единственная тому причина, однако Кэролайн должно было в этом удостовериться.
Потому на следующее утро, 7 июня, она, вопреки всем страхам и сомнениям, последовала за Уолтером в тихий провинциальный городок Саутенд, о котором читатели уже слыхали не раз. Всю дорогу она и её спутник провели в безмолвии, с двумя противоречивыми мыслями: либо мистеру Фенстеру стало лучше, либо нет, и тогда следует, как говорят в здешних краях, заранее уготовить ему гроб.
Слуга, с благоговением встречавший своего господина и Кэролайн в доме, известил их о том, что Беверли Фенстер ещё жив, и он чувствует себя легче, не без помощи доктора МакКларена, его бывшего судового товарища.
«Хоть это радует» - сказала себе Кэролайн с облегчением, поднимаясь по лестнице на второй этаж, в спальню, где и лежал капитан, которому что-то рассказывал доктор.
— Ну-с, старина, я вижу, вы постепенно приходите в себя? – начал мистер Бригтон, подошедши к кровати, - Ходить уже можете?
— Пока что нет, - ответил за него мистер МакКларен, - ещё слаб, как видите.
Беверли и вправду был в крайне удручённом виде: бледный, истощавшийся, безжизненный. Глаза его всё смотрели в одну точку, и казалось, он не слышал ничего, что происходило вокруг него. Дыхание его было неровным.
— Что ж, не буду тогда мешать вам, друг. Я лишь хотел вам сказать, что со мной вас изволила навестить мисс Линнуэй.
Капитан, до того никак не реагировавший на окружающих, тут же повернул свою голову и широко раскрытыми глазами уставился на Кэролайн.
— Я слышала, вы ужасно больны, и потому приехала с мистером Бригтоном в Саутенд, - сказала она с беспокойством, севши подле него.
Когда вскоре из комнаты вышли Уолтер, доктор МакКларен и слуга, и в ней остались лишь он и она, капитан, улыбнувшись, насколько то было в его силах, молвил:
— Кэрри. Я так и думал.
Мисс Линнуэй, коснувшись рукой его лба, тихо проговорила:
— Вы ужасно горячий.
Капитан, немного подумав, спросил её с тяжестью:
— Вам ещё не стало известным решение?
Вначале она не поняла, о каком решении Беверли говорит, но спустя некоторое время догадалась.
— Как же, стало. Я сама была там с родителями и мистером Бригтоном.
— И? - вымолвил капитан в нетерпении.
— Ему дали срок пять лет, - собравшись духом, сказала Кэролайн.
Капитан Фенстер неодобрительно покачал головой.
— Ах, пираньи! Бедный мальчик. Познает он муки сырых душных темниц. Это даже хуже, чем в трюме, поверьте, мисс.
Кэролайн с сожалением глядела на Беверли. Она более не знала, что говорить для успокоения его души. Она ещё раз прошлась рукой по лбу, вздохнула, затем встала и закрыла окно, так как с улицы подул холодный, неласковый морской бриз.
Когда она вновь села у кровати, Фенстер с вниманием глядел на неё.
— У вас милые черты лица, мисс. За ваш приезд я весьма признателен. Да только ничем уже не помочь Юстасу.
К Кэролайн меж тем стал подступать ещё больший страх – страх того, что она навсегда потеряет близкого человека, коим стал для неё капитан. Она не переставала думать о нём и в те дни, когда его не было в Англии.
— Вы великодушный человек, Беверли, - сказала она вскоре, и вновь погрузилась в тревожные размышления. Тут она обратила внимание на листы бумаги, сложенные на прикроватной тумбочке, и перо с чернильницей; на одном из листов была оставлена жирная клякса.
— Вы кому-то писали, позвольте узнать? – обратилась мисс Линнуэй к нему.
— Писал, - сказал Фенстер, взглянув в ту сторону, - своему сыну в Куинсферри. Да только он и не отвечает, вот ведь какая странность! Уже два дня прошло, а он всё нем как рыба. Ничего, составлю ещё одно письмецо; может, откликнется.
— Не стоит, мистер Фенстер, - воскликнула Кэролайн с подозрением, - Хотите, я могу отправиться туда. Это ведь совсем недалеко.
Беверли не успел ничего на то заявить, так как вскоре в комнате появился доктор МакКларен.
— Я вижу, вы хорошо действуете на капитана.
— Правда? – с интересом молвила Кэролайн.
— В вашем присутствии он стал чуть более оживлён и весел. Но всё же, мисс, позвольте мне теперь приглядеть за больным.
— Конечно. Да я уж и должна ехать, так что благодарю вас за помощь, которую вы оказываете мистеру Фенстеру, - сказав так, Кэролайн отправилась через Челмсфорд в Куинсферри, желая лично разобраться в том, отчего Ллойд не даёт о себе знать в такие трудные для его отца минуты.
Никого не встретив у порога дома, она постучала в дверь, но никто ей и не отворил.
«Что же это значит всё? Не порядок» - пронеслось у неё в голове, и мисс Линнуэй принялась второй раз стучать, говоря:
— Мистер Фенстер? Вы изволите открыть?
Тщетно. Потеряв всякое терпение, Кэролайн прикоснулась к ручке и потянула её, и на удивление, дверь поддалась. Похоже, что Ллойд совершенно забыл её запереть. Пройдя в гостиную, она никого там не увидела.
— Боже милостивый! – воскликнула она, будучи в недоумении.
Пройдясь так по всему залу, она осмелилась пройти по коридору и проведать другую комнату.
— Мистер Фенстер? Вы здесь? – повторила она.
Она хотела было удалиться прочь без надежды, как вдруг с той комнаты послышался кашель.
— Мистер Фенстер?
Приотворив дверь, она застала там человека, сидевшего у окна за столом и что-то писавшего. Услышав Кэролайн, он повернулся и, сделав доброжелательную улыбку, встал:
— Простите, мисс, я не слышал, как вы зашли. Был слишком сильно занят.
Его взгляд был полон испуга и какого-то излишнего подобострастия.
— Почему же вы не открыли дверь? – с лёгким негодованием сказала Кэролайн, - Я вам стучала дважды. Вы что же, не видели даже, как подъезжала карета сюда, и как я выходила к вам?
— Никак нет, мисс, - покачал головой Ллойд, - но прошу прощения, более такого не повторится.
И он протянул руку для знакомства.
— Ллойд Фенстер.
— Кэролайн Линнуэй, - протянула ему ответно руку она, пристально глядя на него, - Я к вам приехала из Саутенда, где (надеюсь, вы о том осведомлены) ваш отец пребывает на лечении.
Ллойд оторопел от услышанного.
— Неужели? Мой отец? Нехорошо, право.
Всё никак не удосуживаясь понять поведение Ллойда, Кэролайн с укором на него смотрела.
— И ещё ваш отец сообщил, что вы не дали ответа на его послание.
Ллойд, понимая, что может быть разоблачён в своей опасной игре, в которую, впрочем, заставили его играть, приглушённо, как бы оправдываясь, заявил:
— Не мог, мисс. Дела были неотложные. Но я рад, что вы мне поведали о нём и его положении. Стало намного легче. Прямо скажу, гора с плеч.
Тут он возбуждённо воскликнул:
— Вы, наверное, утомились с дороги, мисс Линнуэй. Я, если позволите, налью вам чаю и угощу кое-чем. Не возражаете?
— Благодарю, не возражаю, - произнесла с озабоченностью Кэролайн, внимательно оглядывая комнату.
Кивнув, Ллойд поспешил выйти к гостиной. Он пребывал в столь сильном волнении и замешательстве, что даже не удосужился заметить, как с кармана его брюк выпал на пол исписанный целиком лист.
Кэролайн, которой было не прочь проверить, что же представляет из себя он, подошла тихонько и подняла бумажку. Здесь мало что можно было разобрать, поскольку многие слова были перечёркнуты. Но кое-какие данные ей всё же удалось отсюда вынести.
«Донесение… главному прокурору… за Э.Симменсом».
В конце также была поставлена подпись, походу, принадлежавшая самому Ллойду, ибо видны были инициалы «Л» и «Ф».
Свернув лист бумаги, Кэролайн крепко зажала его в руках, бросив неприветливый взгляд в сторону коридора, где слышны были шаги Ллойда.
«Теперь мне всё (почти всё) стало ясно».
Направившись в гостиную, её в то же время терзал ещё сильнее страх, теперь уже и за собственную жизнь. Но она была слишком решительна в тот момент, дабы так скоро сдаться и отступить, оставив всё как есть. Ей хотелось добиться раскаяния и объяснения от Ллойда в содеянном.
Когда тот уже готовил всё к столу, Кэролайн, измерив его своим настойчивым взглядом, выражавшим к тому же и злость, воскликнула:
— Мистер Фенстер. Вы не желаете мне кое-что рассказать?
Когда перед глазами его забежали строки его чернового письма, душа его ушла в пятки.
— Что это? – спросил он, пытаясь не показаться Кэролайн трусливым типом, - Верно, я случайно его выронил. Позвольте, я его заберу.
Но Кэролайн, убрав письмо в сторону, продолжила:
— Нет уж, Ллойд, это вы позвольте. Как же так выходит? Вы доносили на Юстаса Бэрриела? И значит, по вашей вине Беверли лежит сейчас едва живой?
Ллойд сделал неудачную попытку рассмеяться, но получилось лишь подобие смеха.
— Нет, вы что-то путаете, мисс Линнуэй.
— Я путаю? – воскликнула сердито Кэролайн, - Ллойд, я советую вам не держать меня за глупую девочку, это вам не поможет. Гораздо будет разумнее, если вы во всём признаетесь чистосердечно, в том числе и вашему отцу.
Сделав недовольную ухмылку, Ллойд решил пойти задним ходом.
— Ну, полно вам горячиться, мисс. Хорошо, я могу вам сказать, что да, писал донесение на мистера Бэрриела.
— И вы так спокойно это излагаете? – перебила его Кэролайн.
— Послушайте же, — воззвал умоляющим тоном Ллойд, - вы хоть имеете понятие, кто сей Юстас Бэрриел? Это…
— Я всё знаю и без вас, - гневно отрезала мисс Линнуэй, - Ну и что с того? Разве это повод так бесчестно и подло поступать со своим отцом и тем, к кому он проявил сострадание. Вам надо бы поучиться у Беверли благородству.
— Мисс, - с жаром вставил Ллойд, - не стоит вам судить о том, что является поводом, а что нет, потому как ту ответственность берёт на себя адвокат, коим являюсь я.
— Вы – адвокат? – с издевательской усмешкой вымолвила Кэролайн, - Вы не адвокат, Ллойд, а предатель и непорядочный человек, и мне ваши услуги не надобны. Прощайте!
И мисс Линнуэй, распахнув дверь, поспешила прочь.
— Стойте, - крикнул жалостно Ллойд, - Я могу вам всё объяснить. Стойте, я прошу вас.
Но всё уже было предрешено: Кэролайн исчезла из поля его зрения, а он, не находя себе места, зашагал неспешно к дому, закрыв за собой дверь на замок.
Кэролайн же, выехав из Куинсферри, направилась домой в Челси. Держа в руке листок, она не могла оторвать взгляда от этой фамилии: «Симменс». Кто таков этот Э.Симменс?
Странно также, что в документе его имя скрыто, когда оно должно быть расписано.
«Верно, в этом вся тайна. Скорее всего, это и есть тот, кто заказал Ллойду написать донесение. Однако где теперь искать этого неизвестного мистера Симменса? Возможно, мне стоит обговорить то с родителями».
По возвращению Кэролайн, рассказав мистеру и миссис Линнуэй о капитане и её разговоре с ним, но пока что скрыв свою поездку в Куинсферри, принялась весь оставшийся день сидеть над письмом, выхваченным у Ллойда, и обдумывать свой дальнейший план действии.
«Какое отношение имеет мистер Симменс к Юстасу? Быть может, мистер Бэрриел о том знает».
Глядя на бледную луну, поднимавшуюся едва заметно по небу, она вспомнила вчерашний день, когда в здании суда огласили ему приговор. И снова, ещё с большей силой, она прониклась жалостью к нему. Но она не знала, чем ещё может помочь и Юстасу, и Беверли, оттого на сердце её было неспокойно.
«Быть может, мне стоит навестить его? Меня, конечно, могут не пустить, однако попробовать, пожалуй, нужно».
И заместо того, чтобы лечь в постель со вздохом, она встала и, сложив письмо в стол, тихо, дабы никто из родителей не услыхал её, вышла на улицу.

                ГЛАВА         ПЯТНАДЦАТАЯ

Где мисс Линнуэй встречает в Маршалси Юстаса Бэрриела и заводит с ним беседу, и где снова познаёт силу настоящей любви.

Не раз уже бывавшая в Вестминстере со своими родителями, Кэролайн прекрасно ориентировалась здесь и, что важно, знала, где расположен дом королевского прокурора. Это было широкое трёхэтажное здание в стиле барокко, с большими витражными окнами, стенами, изящно украшенными античным декором, с отделанной тёмным кирпичом мансардной крышей; по бокам стояли два мраморных льва, уже полвека сторожащих сие здание.
Был уж поздний вечер, когда кучер остановил карету у Грейт-Джордж-стрит 13. Мисс Линнуэй, понимая всю сложность своего предприятия, тем не менее шла уверенно, не оглядываясь по сторонам и назад.
«Вот мы и на месте» - сказала про себя она, когда перед взором её предстал дом прокурора. Завидев окружённый полумраком свет от масляной лампы, она осторожно, преодолевая всё ещё страх, подошла ближе.
— Добрый вечер, мисс. С чем изволили пожаловать? – раздался звонкий голос гвардейца.
— Добрый вечер. Мне нужен мистер Эппенгрейм, - сообщила Кэролайн, откашлявшись.
Гвардеец удивлённо поднял брови.
— Не положено, мисс, идти за обращением к его превосходительству в столь позднее время.
Кэролайн хотела было заявить, что ей крайне необходима та встреча, но неожиданно с третьего этажа послышалось:
— Рон, извольте доложить, с кем вы тут обмениваетесь речами в то время, когда все леди и джентльмены изволят спать?
Подняв голову кверху, Керолайн разглядела суровое лицо прокурора.
 — Докладываю, ваше превосходительство: некая молодая дама желает с вами говорить, - со смирением молвил гвардеец.
Прокурор, почесав свой толстый подбородок в раздумии, опустил взгляд вниз и, заметив Кэролайн, приказал Рону отворить ей, после чего сам зашёл в дом, дабы переодеться.
Встретив мисс Линнуэй у себя в просторном гостином зале, мистер Эппенгрейм велел накрыть стол и пригласил её сесть.
— А я, кажется, вас уже видел в зале суда. Вы случайно не мисс Линнуэй? – учтиво осведомился прокурор.
— Да, мистер Эппенгрейм. Кэролайн Линнуэй, - подтвердила его предположение она.
— Я был хорошо знаком с вашим отцом, Джорданом.
Ну что же, - перешёл он к теме разговора, - какие вопросы есть у вас ко мне, извольте говорить. Хоть сейчас время не для приёмов, но я вижу, что у вас есть серьёзные основания нарушить сей распорядок.
И Кэролайн, набравшись мужества, принялась объяснять и приводить доводы, по которым она должна видеть заключённого Юстаса.
— Ага, - произнёс прокурор, давая понять, что принял к сведению её просьбу, - Вам нужен мистер Бэрриел?
— Да, сэр, весьма, - с волнением сказала Кэролайн, - дело в том, что я прихожусь ему родной сестрой, и вот как шесть лет я не получала от него вестей. И теперь, когда он здесь, я имею возможность его видеть и поговорить с ним. Вы меня понимаете?
Сомнения в то, что прокурор поверит в сей факт, учитывая его знакомство с мистером Линнуэем, не были безосновательными. Однако по тому, как это объяснение воспринял мистер Эппенгрейм, можно судить, что он допускает такую историю.
— Право? Вот уж не думал, что у Джордана был сын. Что ж. Если так, то я дам поручение майору Дэнтоллу, дабы он вас отправил в Маршалси. Но вам следует его дождаться, мисс Линнуэй.
Обрадованная таким исходом беседы, Кэролайн поблагодарила радушно господина прокурора и заверила в своей готовности ждать Дэнтолла.
Мистер Эппенгрейм, послав в Маршалси личного курьера, принялся в ожидании ходить по своей спальной комнате, поглядывая через окно на улицу.
К счастью, майор не заставил себя долго ждать: спустя полчаса к прокурорскому дома подъехала коляска, и из неё поспешно вышел он в сопровождении двух офицеров гвардии.
— Майор Дэнтолл по вашему приказанию прибыл, сэр, - отрапортовал он, отдав честь Эппенгрейму.
— Превосходно, - деловым тором проговорил прокурор, - Вам я поручаю отвезти эту даму в Маршалси; она желает встретить там своего брата, мистера Юстаса Бэрриела.
— Понял, сэр, - отозвался майор Дэнтолл и, переведя взгляд на Кэролайн, попросил её пройти с ним в экипаж. Перед отъездом мисс Линнуэй пожала руку прокурору и отблагодарила вновь, на что тот ответил сдержанной улыбкой.
Кэролайн, видя, что на город надвигается ночь, побледнела: будет весьма много проблем, если её родители выяснят, что весь вечер их дочери не было дома. Но коляска майора торопилась, и это давало ей надежду, что её отсутствия они всё же не заметят. Меж тем, проехав через Вестминстерский мост и затем по Бюро-роуд, карета завернула налево, к Табард-стрит, по левую сторону от которой стояла неприступная кирпичная глыба под названием Маршалси: мрачная сама по себе, ночью эта конструкция становилась частью общегородского мрака, беспросветного и тёмного. Лишь кое-где, сквозь маленькие зарешёченные оконца, дребезжал свет от свечи. От этой картины, представшей Кэролайн, её сердце точно замерло.
— Вы уверены, мисс, в своём решении? – спросил у неё майор, - Здесь, скажу вам, не место для таких юных красивых особ, как вы.
— Что ж, в таком случае, я стану первой, кто ступила на порог этого жуткого здания, - с иронией ответила мисс Линнуэй.
Проведя Кэролайн по лестнице вверх, на второй этаж, и затем по камерам, майор Дэнтолл, которого встречал надзиратель, указал Кэролайн на самую крайнюю из них, где лежал, дремавши, Юстас. Лица его мисс Линнуэй не видела, но предчувствовала, каким оно ей предстанет.
Надзиратель, отворив ключами дверь, впустил мисс Линнуэй внутрь; сам при том отошёл по-дальше, дабы не мешать ей вести общение с заключённым.
 — Мистер Бэрриел, - шёпотом призвала она его к пробуждению, - мистер Бэрриел, я пришла к вам от мистера Беверли Фенстера.
Промычавши что-то спросонья, Юстас открыл глаза, поднялся с пола и, увидев перед собой милое лицо девушки, на некоторое время застыл в изумлении.
«Боже, как здесь отвратительно!» - думала про себя Кэролайн, усиленно отряхивая своё платье.
— Простите, вы кто? – наконец выговорил Юстас, не отводя от неё своего полусонного взгляда.
Кэролайн, оглядев всю камеру, эту жалкую комнатушку, которую освещал лишь яркий свет луны, опечалилась вовсе, хотя она и полагала, что именно таким будет выглядеть место, где отбывает свой срок мистер Бэрриел.
— Я к вам от капитана Фенстера, - повторно произнесла она, более слышно, - Он сейчас тяжело болен и находится у мистера Бригтона в Саутенде. Я была там, и…
«И что же я здесь хотела? Просто повидать его. Как же он бледен! И говорить ему о донесении? Нет, пока не стоит. Ещё неизвестно, кто стоит за тем, какой Симменс? Это может знать капитан, но сейчас он не в состоянии».
— Так вы знаете капитана Фенстера? – спросил тут Юстас.
Мисс Линнуэй кивнула, отметив:
— И давно.
Ей было ужасно больно смотреть, как Юстас был измучен, и не столько тюрьмой, сколько известием о болезни капитана.
— Вы не голодны? – обратилась к нему озадаченно Керолайн.
Юстас ничего не сказал в ответ. Он продолжал глядеть на неё с вниманием, ибо стоит признать, что таких очаровательных девиц он ещё не встречал в своей жизни. Когда был он юным сорвиголовой под предводительством своего неродного отца Саймона, ему было не до них. В Америке, где он служил, приходилось иногда видеть девушек, в особенности, в Йорктауне, но эти встречи не были судьбоносными и ничего для Юстаса не значили. Что же касается Кэролайн, то она казалась ему более чем привлекательной внешности, к тому же и сердобольной по натуре.
— Это ведь правда, что вы были мятежником и… бежали из армии? – поинтересовалась Кэролайн.
— Да, сударыня, именно так, - хмуро пробормотал Юстас, приложив руку ко лбу, - потому здесь и нахожусь. И знаете, я с этим соглашаюсь: бед натворил – плати за это. Простая истина, не требующая доказательства. Да вот я – живой вам пример.
— Но вы же бежали? – пыталась оспорить его доводы Кэролайн, - Вы раскаялись в своей вине, и это очень значимо.
— Для кого? – остановил её Юстас, - Для моего покойного отчима? Или для господина прокурора? Для него в какой-то мере значимо, но всё же я шесть лет (вообразите, миледи!) держал в руках американскую винтовку и с нею стрелял, убивая сотни британских солдат. Это уже нельзя изжить из памяти, ни из собственной, ни из государственной, поймите. Это как кровавое пятно: быть может, краску его можно смыть, но след от него останется надолго, если не навечно.
Просидев в безмолвии какое-то время, они принялись друг на друга глядеть, и что-то в глубине их младых душ пробуждалось.
— Пять лет, всё же, не столь много, - сказал с некоторой надеждой Юстас, - бывает и по-хуже.
Потом добавил, обращаясь к Кэролайн:
— Вы когда вернётесь к мистеру Фенстеру, скажите, что со мной ничего не случилось, и чего мне не хватает в действительности, так это его присутствия.
Мисс Линнуэй, издав громкий кашель, походу, из-за крайне тяжёлого воздуха, кивнула. Пора было возвращаться, и о том напоминал надзиратель, державший руку за решётку.
— Что ж, прощайте – сказал Юстас, махнув ей рукою.
Она, поглядев на него с сочувствием, ответила лёгким кивком головы, после чего направилась вместе с майором Дэнтоллом вниз, к выходу.
Мистер Бэрриел, не опомнившись ещё после такой неожиданной встречи с девушкой из Челси, долго не мог заснуть, под звуки нахлынувшего на Лондон ливня, барабанившего по крыше тюрьмы Маршалси. Он вдруг вспомнил, что забыл совсем узнать её имя. Наверняка, думал он, оно такое же красивое, как и её черты лица.
Кроме того, Юстас поражался её решительностью: не каждая женщина пойдёт на такое, и этот факт ещё сильнее поднимал её в его глазах.
Юстас, однако, не слышал уже, как тронулась коляска и помчалась к Вестминстерской мостовой: сон всё же смог его одолеть. Но Кэролайн даже тогда не покидала его сознание; её силуэт он ясно видел вдалеке, как будто сквозь туман.

                ГЛАВА         ШЕСТНАДЦАТАЯ

В которой Юстас, пребывая год в тюремном заключении, берёт след, ведущий к мистеру Симменсу, в которой капитан Фенстер идёт на поправку, и в которой он узнаёт всю правду от Кэролайн.
Вот так, уважаемые читатели, мы и подошли незаметно к февралю 1783 года; к той поре геополитическая ситуация в Европе стала со всей стремительностью меняться: утомившиеся от долгой бесконечной перепалке в Северном море, ни каких результатов не дававших ни одной из сторон, правительства Англии и Голландии пришли к выводу, что настало время для мирных инициатив. Возобновившиеся переговоры в Париже, хоть и шли весьма затруднительно и долго, тем не менее дали свои плоды: было принято решение приостановить все бои между эскадрами, а также простить былые обиды, такие как пиратство, нелегальная разведка и дипломатические претензии друг к другу.
О том, поверьте, необходимо было сказать хоть вкратце, поскольку эти события сыграют огромную роль в нашей такой же огромной истории, которая разворачивается в Маршалси, злополучной тюрьме, где под одним кровом с государственными изменниками и преступниками сидел уже почти год наш отчаянный борец за жизнь Юстас Бэрриел (хотя для сего повествования его лучше называть Юстасом Клефельдом). В этот день он, сидя на полу, чертил камнем на стене месяцы своего заключения, ибо более он ничего делать не мог.
«Итого – восемь месяцев. Да, а ещё ведь четыре годка надо пережить».
В соседних камерах была такая же мёртвая тишина: кто-то по-прежнему спал, кто-то сидел, сложа руки и глядя в потолок, кто-то, как и Юстас, отмечал свои месяцы, а может, и годы прозябания в Маршалси. Но все они были обречены, не могли ничего изменить. Конечно, были те, которые были готовы совершить побег, но их побуждение ограничивалось лишь помыслами, и активных действии они не предпринимали, ибо знали, что бежать из Маршалси – всё равно что пытаться найти край света.
Его, правда, Юстас и не собирался разыскивать: он предпочёл отбыть свой срок и выйти с честью на свободу, к капитану Фенстеру и, конечно же, к Кэролайн Линнуэй, о которой он каждый раз думал, когда его охватывали тоска и одиночество.
Пересчитав ещё раз месяца, Юстас сложил заостренный камешек в сторону и готов был уснуть, но тому помешал один очень странный разговор, завязавшийся между тремя надзирателями. Горя от любопытства, мистер Бэрриел подошёл к решётке, так, дабы не видели, что он подслушивает беседу, и навострил уши.
— Вот оно как, - воскликнул один из них с опаской, - Ох, шельма! Куда ж он делся после?
— А чёрт его знает! – ответил другой, низким голосом, как у тяжёлой бочки, - Как война с голландцами кончилась, хвала нашему правителю, слился он вместе с собственным фрегатом. А уж после выяснилось, что, захватив «Вильгельма Оранского», умудрился он ещё и перехватить наше судно с капитаном Элиотом. Нелегко пришлось его команде: двенадцать человек убили, остальные вместе с капитаном – поминай как звали.
— Демоны! – возмущённо вставил третий, - И это тот самый Хасселрит? Пристрелите хоть меня, не верю. Он же капер!
— Ну и что с того? – отрицательно помотал головой первый, - капер капером, а душа у него падшая, пиратская, разбойничая, вот он и повёлся на её зов.
— Скажу больше вам, братцы, все каперы – продажные шкуры, они ничуть не благороднее пиратов, - добавил второй, - захотят, будут королю ноги целовать, а захотят – ему пулю в лоб всадят, вот как! Надо бы их всех давно разжаловать да по тюрьмам рассадить, а то осмелели – давай суда наши грабить, бесстыжие псы!
— Хорошо, что мир-таки настал, - заявил спустя некоторое время молчания первый, - Теперь мы можем объединить свои усилия с голландцами и надавать этим лицемерам как следует.
— Скорее, вынуждены, - высказал своё мнение третий, - рассчитывать надобно лишь на себя и на нашего короля. И всё же, Ральф, куда его унесли паруса? – обратился он ко второму.
— Есть слухи, - призадумавшись, отвечал он, - что на Каймановы острова.
— На Кайманы? Да там же наши владения! – оборвал его первый, - зачем ему туда лезть?
— Да дослушай же, мать твою! – прикрикнул на него Ральф, - Так вот: говорят, что там есть пристанища нелегальных работорговцев. Это не подтверждено нашими властями, но слухи есть слухи, и они, как мухи, разлетаются по всей округе.
— Ну, и что же? – вымолвил третий.
— А то, что они покупают у таких вот прохвостов вроде Хасселрита белых людей и эксплуатируют их, обходясь с ними как с животными. Ну, вы сами понимаете, что я говорю.
— И они хотят продать наших ребят с голландскими? Вот проклятие!
— Зато им какое счастье привалило, подумайте – сколько денег они с того получат. И будут далее своими грязными делами промышлять. Но ничего, мы их ещё научим уму разуму, весь их лихой нрав плетями выбьем!
— И откуда ты всем этим владеешь? – спросил у него первый.
— От своего давнего знакомого. Он бывал несколько раз на Карибских островах, и оттуда всех этих домыслов и нахватался. Правда, это всего-навсего домыслы, так что пойдёмте лучше сторожить далее, не то майор нам устроит.
Юстас, на которого та троица и вовсе не обратила никакого внимания, с трудом осмысливал всё сказанное только что. И пока что у него в голове лишь плавали беспорядочно слова: «Хасселрит» (он же мистер Симменс), «работорговцы», «Каймановы острова», «продажные шкуры». Но он точно знал, что теперь не может со спокойствием ждать окончания своего пятилетнего срока, и ему, как человеку, хорошо знавшему лично Эдмунда Хасселрита, надобно отправиться на его розыск, и сделать он это сможет лишь с капитаном Фенстером, который, очевидно, также находился в курсе тех вестей, что были обсуждены только что.
«И что же я могу предпринять, брат? Здесь, один?»
Он уж хотел засмеяться над своей едва родившейся идеей, как над безумной и невыполнимой.
«Просить досрочное освобождение? – вернулся всё же он к рассуждениям, - И что же, откажут мне, и буду опять здесь сидеть. Сбежать? Так я не только ничего не добьюсь, так ещё и стану в один ряд с «Любимчиком Эдом», а оно мне нужно? Нет, друг мой, всё это не то. Хорошо бы написать письмо капитану, заодно и узнать о его здоровьи. Вот ведь западня!»
Несмотря на отчаяние, возникшее у него, Юстас выпросил у одного из надзирателей листок бумаги, дабы послать весточку в Саутенд. Ответное письмо к большой радости его пришло скоро, к следующему утру, и было написано рукой Беверли Фенстера. Вот что в нём говорилось:

«Милый мой Юстас. Я был рад получить от тебя известие о том, что с тобою всё хорошо; значит, фок-мачта ещё держится. Что касается меня, то я, можно сказать, почти что встал на ноги: доктор МакКларен приложил к тому огромное усилие, как моряки, волочащие забредшее на сушу судно к морю.
Кэролайн, ты наверняка её уже знаешь, как и она тебя, поведала мне всё в точности, ни одного миля не упустив. Сказала многое: что Ллойд составил от своей руки донесение на тебя, из-за чего весь этот бунт на корабле и начался (сначала суд, там и меня прихватило, и Ллойд скрылся, как провинившийся штурман, уличённый в том, что сбил курс). Но я ничуть не злюсь на него: его отчасти можно понять.
По поводу Хасселрита я всё уже знаю: все газеты, столичные и провинциальные, пестрят сими заголовками. Надо признать, юнга, что этот тип не был надёжным товарищем у меня на судне, а теперь выяснилось, что он и негодяй. И мы, Юстас, должны его предать наказанию. Знаю, ты скажешь, что нет никаких шансов, ибо ты под стражей. Но Кэролайн (девица она хоть куда!) сказала, что может повлиять на своих родителей; я в том ей помогу, так что ещё есть надежды, матрос.
Если получится, будем штурмовать прокурора и всех его лордов-заседателей вместе взятых, до полной капитуляции, во имя всего святого!
Передаю же тебе привет и надеюсь, ты, прочтя это послание, воспрянешь духом.
С отцовской любовью, твой капитан Беверли Фенстер»

Теперь, помимо появившейся надежды, Юстас смог получить и сведения о том, как, собственно, и оказался подсудимым. Но ему думалось, что между исчезновением Хасселрита из Англии и тем донесением есть непосредственная взаимосвязь. Ведь понятное дело, что Ллойд писал то не по собственной воле, ибо находился в долгу у человека, которому для чего-то надобно было отправить Юстаса за решётку. И вспомнилось ему, как Эдмунд встретил его ночью, в мае 1782 года, когда он, только сбежавши из армии Линкольна, попал к капитану Фенстеру на «Армагеддон». Уж не с того ли момента стал он замышлять свой план, одним из последствий которого и стало то положение, в котором оказался и Бэрриел, и его капитан?
Но мысль эта пока что не была подкреплена ничем, и потому Юстас порешил, что как только будет освобождён (если Фенстер сможет-таки убедить прокурора), он должен будет встретить сего Ллойда и осведомиться у него лично о том, кто стоял за принятием этой ужасной инициативы.
Три дня томился в совершенном неведении Юстас, не теряя при этом веру в освобождение. И ожидания его оправдались 4 февраля, когда к камере его подошёл сам майор Дэнтолл с доложением решения прокурора освободить из-под стражи Юстаса Бэрриела.
Что ж, признаем с великодушием, что сие стало возможным благодаря обращению мистера Джордана Линнуэя к прокурору, в котором он выразил просьбу досрочно освободить юношу; прокурор же, весьма уважавший мистера Линнуэя, ибо тот занимал ранее высокопоставленную должность в министерстве торговли, не осмелился опротестовать его прошение, и в результате ему пришлось уступить воле общества.
Таким образом Юстас, и года не пробыв в тюрьме Маршалси, возвратился в Саутенд, где его встречали Уолтер Бригтон, доктор МакКларен и капитан Фенстер.
— Что ж, Юстас, то было огромной задачей, и на первый взгляд, непосильной, но всё же с нею мы управились быстро, - говорил ему Беверли, когда они шли вдоль городского причала, - Но впереди нас ждёт ещё одно не менее опасное предприятие, и здесь, мальчик мой, без тебя не обойтись. Как никак, а ты знаешь Хасселрита лучше всех нас, поскольку, можно сказать, рос на его глазах.
— Капитан, позвольте уточнить, что за донесение было написано на меня?
Беверли, остановившись на время, взглянул в сторону моря, после чего повернулся к Юстасу:
— Мисс Линнуэй мне как раз передала этот клочок бумаги. Правда, то не официальное донесение, а лишь наброски Ллойда, но всё же суть там ясна: обращена она к мистеру Биллу Эппенгрейму от лица некоего Э.Симменса. Я и сам терялся в догадках, как в бездонном океане, кто сей джентльмен, приложивший руку к этому письму.
— Терялись? – спросил Юстас, сделав акцент именно на этом слове, - А сейчас уже знаете?
— Предпологаю, - ответил капитан задумчиво, - во всяком случае, на то у меня есть много оснований. Думаю, и ты согласишься со мной в том, что Хасселрит по прибытию в Англию пропал бесследно не с проста. Человек он обидчивый и завистливый, и если что не по нём, он готов и мачту раскромсать. Чую я, что это он, каналья, надоумил сыну моему Ллойду подписать донесение. Он жаждал мести, и надо сказать, что осуществил он её весьма хитроумно.
— То есть вы уверены, что мистер Симменс – это и есть Эдмунд? – озадачился Юстас, сам начинавший в такую гипотезу верить.
Взгляд капитана устремился вдаль, в глазах его заиграл огонь страсти к новым свершениям.
— А кто же по-твоему, Юстас? Кому ещё нужно было тебя отправлять под суд? Только тому, кто знал о тебе многое, в том числе и о твоих бесславных годах службы вашингтонцам. Но он не знает нисколько капитана Фенстера, а он его ни на шаг не отпустит. Потому, брат, мы должны готовиться к ближайшему отплытию. Доктор МакКларен мне уж всё поведал о моих былых товарищах, что служили мне верой и правдой на «Армагеддоне»: живы и здоровы. Да ты после сам увидишь, какие это гардемарины; один штурман Оннет чего стоит, а ведь он намного младше тебя, а характер – истинный ястреб!
Но сперва, матрос, мне предстоит снарядить сию экспедицию, а на то уйдёт несколько дней; тебе же я поручаю съездить к моему сыну и расспросить его о том, с каким же Симменсом он сговорился. Думаю, у тебя это получится превосходно. И будь я повешен на грот-мачту, если им не окажется Хасселрит!
Пройдясь по пристани и вернувшись к дому Уолтера Бригтона, Беверли отправился к нему, дабы обсудить с ним условия нового своего плавания, а Юстас, силясь совладать с ненавистью к человеку, виновному в его бедах, взял экипаж к Куинсферри, той же дорогой, что и Кэролайн летом минувшего года. Поскольку по тем местам Юстас проезжал впервые, путь казался ему неблизким. Но как бы то ни было, а по прошествию часа он благополучно  прибыл в сей пригород, где находился дом капитана и его сына Ллойда. Здесь, в отличие от Саутенда, не было сильного атлантического ветра, пробиравшего насквозь, и потому было намного теплее.
Пребывая в крайнем волнении, мистер Бэрриел постучал в дверь и приготовил себя к нелёгкой беседе с адвокатом, коего использовали против него.
— Доброго дня, - послышался голос, только дверь отворилась и за ней показалось лицо Ллойда, - с чем изволили прийти?
— Доброго, - холодно молвил Юстас, - С чем изволил прийти, спрашиваете? С рядом вопросов, которые я должен буду вам задать лично.
От подобного обращения Ллойд пришёл в недоумение.
— Ряд вопросов? – переспросил он, избегая дерзкого взгляда собеседника.
— Да, вы не ослышались, сэр. Так может, лучше их обсудим у вас дома, чем будем стоять тут без дела?
Тут уж Ллойд своего недовольства не сдержал.
— Да вы бы хоть представились, сэр, дабы понимал я, с кем говорю.
— Ах, ну да, забыл ведь, - с насмешкой произнёс Юстас, - Впрочем, вы, хоть меня впервые видите, обо мне знаете давно. Меня зовут Юстас Бэрриел.
Услышав то, Ллойд помрачнел; губы его сжались, лоб наморщился, глаза прищурились, с пристальным внимание глядевшими на нежданного гостя.
— Что вам нужно? – спросил он, коря себя за то, что открыл Юстасу.
— Я же вам сказал, или вы глухой вовсе? – тот подошёл ближе, желая, дабы Ллойд его впустил, - И предупреждаю: у меня нет столько терпения, дабы с вами разбираться целые сутки. Вы даёте мне ответ на всего один вопрос, и вы меня более не увидите здесь.
Ллойд самодовольно усмехнулся.
— Какой же это вопрос, мистер Бэрриел?
Юстас, убедившись, что Ллойд его с вниманием слушает, сказал:
— Вы, конечно, всё знаете обо мне. Мне же известно о том, что вы, сэр, писали донесение на меня по заказу одного господина, которого зовут мистер Э.Симменс. Скажите же, честно и без ухищрений, кто скрывался за той загадочной фамилией?
Ллойд ощутил, как по телу его прошёл холодок, а лицо его стало бледным.
— Вот ведь как выходит. Хорошо, вот вам мой ответ: со мной имел дело мистер Эд Симменс, и это истина, мистер Бэрриел, могу вас в том заверить как человек, для которого правда имеет существенный вес.
Юстас, прогневавшись на него, воскликнул:
— Да что вы говорите? Вы ведь мне лжёте прямо в глаза! Я надеялся, что в вашей душе ещё теплится понимание, но нет. Вы безнадёжный!
— Что вы хотите от меня? – раздражённо выпалил Ллойд, - Что ещё я должен вам сказать? И вообще, сэр, вмешательство в юридические дела не вашего ума дело, простите!
— Не моего ума?! – выкрикнул Юстас, взбешённый как никогда, - Не моего ума?! Человека, который восемь месяцев провёл в тюрьме (должен был и более), хотя того мог бы и избежать?! Не сочтите меня неблагопристойным, но ежели вы не дадите мне чёткого ответа, вы поплатись за то своей репутацией! Имейте в виду, я бывший офицер, и мне ничего не стоит вас призвать к благоразумию!
Ллойд от ужаса и ярости одновременно выдвинулся вперёд, чуть ли не расталкивая Юстаса.
— Жалкий перебежчик! Вы смеете мне угрожать!? Если на ваших руках будет моя кровь, вас не то что под суд отведут, но и связанными руками на эшафот отправят, перед самим королём! Вы того желаете?! Знаете что: вы мне осточертели, сэр, потому я, желая преподать вам хороший урок, который запомнится вам на всю жизнь, если вы её сохраните, вызываю вас на дуэль. Вы оскорбили мою честь, и это нельзя оставлять так.
Юстас, ничуть не испугавшись такого решения, с гордостью молвил:
— Прекрасно, сэр. Вы сами того изволили, я же лишь вам улыбнусь. Только если вы не сможете отстоять свою «честь» на поле боя, вы обяжетесь сделать мне и капитану Фенстеру ряд очень неприятных для вас признаний. Вызов принят, сэр. Ну, и где же мы изволим встретиться?
Ллойд, с непринуждённом видом глядевшим на своего недоброжелателя, ибо был абсолютно уверен, что закон на его стороне, ответил:
— Возле Тут-хилла, неподалёку от Стенфорда. Вас устроит?
— Боюсь, вам придётся будет мне пальцем показать на карте, ибо здесь я до того не бывал, - произнёс настойчиво Юстас.
Ллойд улыбнулся уголком рта.
— Ну, карты у меня не имеется, но могу вам сказать так: в трёх милях к северо-востоку от Куинсферри – Стенфорд, а слева от него расположен Тут-хилл. К тому же, для вас не составит труда обратится к другим джентльменам. Всего хорошего, мистер Бэрриел! – и с теми словами Ллойд прошёл в дом и захлопнул дверью.
Поспешив выйти за пределы его дома, Юстас отправился в город, дабы отыскать какой-нибудь трактирчик, где он смог бы подготовиться к предстоящему разбирательству с Ллойдом, приобрести револьвер, а также нанять одного-двух секундантов. При том он полагал, что Беверли, узнав об их договорённости, немедленно поспешит в Куинсферри, дабы покончить с тем недоразумением, однако Юстас в своём письме к нему решился убедить его в том, что дуэль состоится утром и отменить её невозможно, иначе для него, мистера Бэрриела, то обернётся позором. Он также обещал капитану, что постарается не убивать его сына, но добавил, что Ллойд сам пожелал разрешить ситуацию именно таким способом.

                ГЛАВА            СЕМНАДЦАТАЯ

Где капитан Фенстер спасает положение, прервав конфликт между своим сыном и Юстасом, где Ллойд признаётся во всём Беверли, и где фрегат «Армагеддон» вновь выходит в открытое море.

Раннее прохладное утро пятого февраля. Ни единой живой души. Лишь вечнозелёные поля, пережившие до недавнего времени сильный дождь; поодаль отсюда просматривались крыши загородных усадеб, а выше, ближе к холму, виднелись старые пастбища. Только чуть рассвело, как из Стенфорда в сторону одинокого Тут-хилла, расположенного у подножья того самого холма, направились два экипажа. Они спешили, ибо время было на исходе: всё надобно было сделать до того, как солнце окончательно выйдет из-за горизонта, и Стенфорд будет пробуждаться.
Из кареты, добравшейся до тех мест первой, вышел с покойным хладнокровием мистер Ллойд Фенстер, сопровождаемый двумя секундантами, джентльменами в возрасте.
— Позвольте, сэр, я надену пальто, - обратился он к одному из них, - Чувствуете ли вы порывы ветра?
Исполнив безоговорочно его просьбу, он вместе с Ллойдом принялся осматривать местность, тихую, отдалённую от городского шума, и оттого идеально подходившую для их замысла.
Небо было безоблачным, ясным, без малейшего признака того, что возможен дождь. С Тут-хилла же открывался чудный вид не только на окрестности Стенфорда, но и на Куинсферри: видны были очертания его домов.
— Предпологаю, что наш гость задержится на несколько минут, - промолвил Ллойд, глядя на извилистую дорогу, спускавшуюся к городу, - Надеюсь, что картой он обзавёлся-таки: ему не повредит, во всяком случае.
— Сэр, изволите выпить чаю перед поединком? - спросил его мистер Хэнкок, человек весьма образованный, занимавшийся много лет исследованиями истории средневековой Англии, и оттого знавший толк в рыцарских турнирах и их традициях.
— Благодарю, - отозвался Ллойд, приняв предложение секунданта.
Удобно усевшись за небольшой столик, Ллойд принялся с наслаждением вдыхать аромат крепкого индийского чая, покуда вдалеке не показалась другая карета, ехавшая в этом же направлении.
— Едут! – воскликнул с торжественностью Ллойд и, отложив своё чаепитие, подготовил свой револьвер к ближайшей встрече с оппонентом, который ничуть не уступал Фенстеру-младшему по меткости.
Коляска вскоре затормозила у Тут-хилла.
— Ну, всё как и положено, - утвердительно произнёс Юстас, идя навстречу Ллойду и придерживая рукой свою треуголку от ветра, - Мистер Фенстер, вы не поделитесь со мной вашим превосходным чаем? А то, знаете ли, своего у меня нет, а с дороги я изрядно утомился.
— Где же ваши помощники, сэр? – с усмешкой бросил ему в ответ Ллойд, - Или вы решились одни отправиться, так и не сумев никого найти?
— За моих товарищей вы не беспокойтесь, сэр, - проворно заявил ему Юстас, - они вот-вот подойдут.
И он мотнул головой в сторону экипажа, из которых вышли двое молодцеватых джентльмена, не слишком искушённых в подобных мероприятиях, как дуэли, но при том проявлявшими к ним некоторый интерес.
— Ну, раз все в сборе, то, думаю, пора действовать, господа, - объявил мистер Хэнкок, готовясь дать сигнал к занятию своих позиций.
Но Юстас, желавший перед тем кое о чём уведомить своего «друга», сказал ему, подойдя:
— Ллойд, я обещал вашему отцу, что буду так в вас стрелять, дабы не ранить смертельно, так что можете за меня ручаться.
Ллойд, не выказав никакой реакции на сие известие, лишь сказал насмешливо:
— Идите же, мистер Бэрриел, а то разговоры меня утомляют.
Юстас, и сам не желая терять времени попусту, отошёл на должное расстояние и, зарядив своё оружие, нацелился было на Ллойда; тот, сделав несколько шагов вперёд (по просьбе мистера Хэнкока и его помощника), также приготовился к первому выстрелу.
— Прошу вас, мистер Фенстер, - заявил секундант, ещё раз до того отмеривший дистанцию между дуэлянтами.
И только Ллойд хотел уж нажать на курок, как вдруг послышался приближающийся топот лошадиных копыт.
— Кто это ещё?
Все с настороженностью повернулись в ту сторону. Из-за бугра на дороге появился некий господин, восседавший на достаточно молодом дородном коне. Было слышно, как по дороге он нервно восклицал, применяя в своей речи типичные морские ругательства. Добежав до поляны, прямо перед изумлёнными Ллойдом и Юстасом, он соскочил с коня и, оглядев всех собравшихся здесь, двинулся к ним.
— Капитан? – Юстас опустил на время револьвер, - Вы всё-таки добрались до нас? Каким образом?
— Ох, молодые люди, что вы творите? – запыхаясь, чуть ли не с криком проговорил Беверли, - Это ни в какие законы здравого ума не вписывается! Знаете, что будь то происходило у меня на корабле, я бы вас подверг наказанию, заставив драить все каюты дочиста. Да, я получил письмо от тебя, юнга, и непременно снял якорь с Саутенда, бросившись к вам. А вы как полагали? Что я буду со спокойствием ждать, покуда кто-нибудь из вас бессмысленно прольёт кровь? И между прочим, Юстас, ты не справился с моим поручением. А ты, Ллойд? Мало того, что и так наделал косяков, так ещё и давай стреляться? Ох, вверх безрассудства, пощадите меня, сирены!
— Позвольте спросить, кто вы есть? – озабоченно задал ему вопрос мистер Хэнкок, - Дуэль проходит согласно договорённости между сими молодыми людьми, и отменить то решение не представляется возможным, тем более что вы не являетесь участником этого процесса.
— А вы кто таков будете, господин умник? – с гневом ответил ему капитан Фенстер, - я не являюсь участником процесса? Да, но зато я являюсь отцом мистера Фенстера и воспитателем мистера Бэрриела, и мне, а не вам, предписано по моральной договорённости их беречь как зеницу ока, ясно?
Секунданты, ничего не смея говорить, широко раскрытыми глазами на него смотрели, словно на сумасшедшего.
— Отец, я спешу согласиться с мистером Хэнкоком, - покойно произнёс Ллойд, - Так сложились обстоятельства, что мы с Юстасом должны решить этот вопрос здесь, силой оружия. И я не собираюсь отказываться от дуэли, ибо моя репутация очернена этим недоношенным армейцем, - он презрительно указал на Юстаса, который в ответ заявил:
— Капитан, вы сами видите, что с ним разговоры бесполезны; он будет до последнего прикрывать своего клиента, так называемого Симменса, покуда не познает боль от пули.
Капитан Фенстер от негодования взмахнул руками, направившись к ним:
— Я не позволю, дабы вы таким образом пришли к пониманию! Мы должны подойти к тому осознанно, а не как какие-нибудь аборигены из Папуа, где из-за каких-то пустяков могут кровавую бойню развязать. От вас я требую сейчас же прекратить это безумство.
— Капитан, - Юстас достал вновь свой револьвер, - Позвольте, я исполню своё решение; ваш сын останется в живых, а мы на законных основаниях потребуем от него всё рассказать как оно есть.
— О нет, Юстас, - капитан встал между ним и Ллойдом, загородив Бэрриелу вид на своего недруга, - Как сильно бы ни провинился Ллойд, а стрелять в него я не позволю, ибо он мой сын, и таковым будет всегда. Раз вы не можете, чёрт возьми, прийти к тому мирным путём, я лучше подставлю себя, и сам полягу на сей земле.
Эти слова Беверли не могли запасть глубоко в душу и Ллойду, и Юстасу. Они осознали в большей мере, что творят беспредел и должны положить ему справедливый конец.
— Как бы там ни было, а дуэль должна состояться, - промолвил мистер Хэнкок.
Но понятно, что он уж никакого влияния на ход дальнейших событий оказывать не мог; решение уже было принято, и оно было иным.
Ллойд, опустивши револьвер, сдал его Хэнкоку.
— Пожалуй, сэр, мы слегка погорячились.
Юстас, ещё колебавшийся между желанием свершить своё намерение и требованием капитана Фенстера, застыл в раздумии. Вскоре и он навёл себя на мысль, что надобно сложить оружие.
— Хорошо. Думаю, мир восторжествовал, - сказал он, подойдя к Ллойду и протянув ему руку. Когда Беверли удостоверился, что они окончательно примирились (хоть и скрепя сердцем), он стал немного спокоен.
— Каковы же дальнейшие шаги? – спросил его Юстас с недоверием.
— Те же, что мы и задумывали, - ответил капитан, - только мы теперь встали на путь дипломатический, и соответственно, вопрос решим словесно, а не с пистолетами.
После того он направился к Ллойду и со строгостью ему молвил:
— Старина, давай ты перестанешь наконец играть со мной в кошки-мышки. К чему это, право? Я знаю, что ты скорее  жертва обстоятельств, чем злоумышленник, и тебе хорошо обещали заплатить. Но отчего ты после стал скрываться и не поведал мне сразу о том, кто тебе лапшу на уши повесил? Ты что же, решил, что человек сей желает тебе доброго, а твой отец тебя дурит? В тот день я тебе признался во всём, даже если то представлялось мне затруднительным. Так не желаешь ли ты, старина, отплатить мне тем же и вскрыть свой тёмный, запертый чужими руками на ключ трюм?
Ллойд, глядя прямо в глаза отцу, почувствовал, как сердце его кольнуло что-то острое, точно твердящее ему с неистовой яростью: «Ведаешь ли ты то, что делаешь? Опомнись, покуда не поздно стало». И былая уверенность в своей правоте сошла тут же с его лица; вместо того глаза его наполнились раскаянием. Он точно находился под влиянием какого-то наваждения, запутавшего его самого, и чуть не уничтожившего самое ценное, что только может существовать - его отношения с Беверли.
— Мне угрожали, отец, - послышался тихий голос беспомощного человека, оказавшегося в нелёгком положении и не знающего, как можно всё исправить, - Я опасался, что меня, если я не подпишу донесение, пристрелят на месте. Теперь я понимаю, как это было недостойно джентльмена. Но позвольте, - Ллойд, тем не менее, по-прежнему ненавидел Юстаса и глядел на него недоброжелательно, - мы обсудим то наедине.
— Это против нашего уговора, позвольте вам напомнить, -  бойко высказал ему мистер Бэрриел, - что ещё за тайные переговоры?
Капитан Фенстер, переглянувшись с ними, вновь обратился к Ллойду:
— Боюсь, старина, ты вынужден раскрыть все карты не только мне одному. Так что изволь сказать нам, кто тот самый мистер Симменс, из-за которого мы все и сели на мель, чёрт побери.
Ллойд, оглянувшись назад, словно опасаясь, что кто-то может следить за ним, и осмелев, сказал с досадой:
— В июне 1782 года, отец, встретился я у входа в контору мистера Лоусона с Эдом Симменсом, который впоследствии сделал признание, меня потрясшее до глубины души – что на самом деле он Эдмунд Хасселрит, капер, что служил у вас на флоте. Теперь вы понимаете, отчего я не мог ему сказать нет?
Впрочем, услышанное нисколько не удивило ни капитана Фенстера, ни Юстаса, ибо все они уже предполагали то, но лишь желали убедиться со слов Ллойда. Беверли, обретя надежду и облегчение после признания своего сына, похлопал его по плечу с улыбкой.
— Теперь я вижу, что ты достоин джентльмена, старина, и потому я прощаю тебя. Конечно, с Хасселритом шутки плохи, это я знаю по себе. Но а мы, - объявил он уже громко, обращаясь и к нему, и к мистеру Бэрриелу одновременно, - не будем терять даром драгоценное, как слитки золота, время, и пустимся в далёкое плавание, и ты, Юстас, будешь моим юнгой. Ты фрегат «Армагеддон» уже более-менее знаешь – поладишь и с его экипажем.
— Что ж, я готов, капитан, - проговорил торопливо Юстас, собираясь в новый путь,
— А вы, господа, от своих обязанностей освобождены, и я приказываю вам возвращаться обратно, - сказал капитан уже секундантам, всё то время безмолвно наблюдавшими за сей драматичной сценой.
К тому времени солнце уж взошло на небо, осветив своими яркими лучами Тут-хилл. Покуда экипаж Ллойда двинулся к Куинсферри, дабы тот уладил дела со своими секундантами, Юстас отправился вместе со своими помощниками в Лондон, дабы отпустить их на волю, а сам вместе с капитаном Фенстером отправился в Саутенд, откуда и предстояло им выйти на след Хасселрита и его команды.
И для сей масштабной задумки имелось многое, в том числе прекрасный состав, состоявший из тех же ребят: старшего помощника Паркинса, боцмана Стизза, штурмана Оннета, сержантов Димпла и Уэгга, доктора МакКларена, а также вперёдсмотрящего Юстаса Бэрриела и ещё пятерых матросов, которые были взяты капитаном по согласованию с мистером Бригтоном.
Единственное, что отличало нынешний фрегат «Армагеддон» от прежнего – наличие заместо простого, ничего не значащего торгового знамени, величественно развевающегося на ветру британского флага.
— Да, друг мой, теперь мы уже не подпольные, а истинные слуги короля, - поведал Юстасу капитан Фенстер, - я бывал на днях в адмиралтействе с Уолтером, и мне официально, то бишь документально, вверили управление сим детищем, которое и должно, верь моему слову, привести нас к Хасселриту.
— Однако вы знаете, куда он может направиться?
Капитан Фенстер, немного поразмыслив, ответил с той же решительностью:
— Этого знать в точности нельзя, ибо как известно нам, пропал он бесследно, сражаясь с голландскими судами в Ост-Индии. По крайней мере, согласно вестям, исходящим от нашего правительства. Возможно, наши старые голландские «друзья» о том знают больше, ибо столкновения между ними и английскими линкорами происходили не иначе как в их акватории, в районе Малайского архипелага. Но всё то нам должно выяснить, когда мы, матрос, прибудем в Амстердам и переговорим с ихним адмиралом.
— Неужели мы теперь являемся их союзниками? – с удивлением спросил Юстас.
— А как же, братец, - от души рассмеялся капитан, - не вечность же драться нам с ними словно две акулы, пытающиеся доказать друг-другу собственное превосходство. Во-первых, мирное соглашение уже на бумаге, заверено печатью двух сторон. Во-вторых, общие интересы, а именно борьба с грозной шайкой «Любимчика Эда», успевшей-таки натворить немало пакостей в водах Индийского океана. Ох, всё-таки я дурень, что так доверялся этому мошеннику всё это время, что мы проводили в первом нашем плавании, когда тебя я только повстречал. И ведь столько убили времени здесь, с этим проклятым судом! Ну да ладно, то ещё не конец света. Главное – нам хорошо сладиться с голландцами, а там – дело за малым, Юстас. Так что утром на рассвете отбываем с честью, да здравствует его величество!
Когда же капитан Фенстер прошёл в дом мистера Бригтона, Юстас остался стоять у причала и глядеть вдаль: на тихое, ласковое море, на чаек, бесперерывно кричащих, словно меж собой о чём-то спорящих, на видневшийся справа маяк, возвышавшийся над одинокой узкой дорожкой, соединявшей его и городской порт. Возможно, он пытался разглядеть там берега соседней по морю Голландии, представляя уже себе ясно, как они пришвартуются в порту Амстердама и начнут оттуда своё долгое путешествие, которое неизвестно чем ещё окончится. Быть может, никакого Хасселрита они так и не смогут найти. А может, он окажется сильнее и одолеет их без труда, хотя то звучит безумным.
Юстасу, вероятно, от тоски, принесённый на берег волнами, вдруг пришла на память мисс Линнуэй. Вспомнилось ему, как она без всякого страха в глазах прошла к нему в камеру, когда он уж уготовлял себе далеко не благоприятную участь, и, рассказывая ему о больном капитане и обо всех последствиях того, глядела не него пристально, с заботой и состраданием, точно была его сестрой.
Теперь, когда он вновь покидает Англию, ему не суждено видеть её много месяцев, возможно, лет; и к тому должен он быть всецело готов. Вместе с тем ему пришла идея написать ей письмо сегодня же, которое, возможно, будет последним. И Юстас, вздохнувши тяжко, зашёл в дом, дабы приступить к составлению послания, и затем приготовить себя к новым свершениям, ибо текла в нём неутомимо кровь его отчима, Саймона Клефельда, прославленного во многих боях и сражениях пирата, а впоследствии капера.

                ГЛАВА        ВОСЕМНАДЦАТАЯ

О том, как капитан Фенстер по прибытию в чудный город Амстердам повстречал капитана Хендрика Ротмана, и как они отметили завязавшуюся между ними дружбу, как после Ротман поделился с новыми своими союзниками ценными сведениями, и о том, как они пригодились команде «Армагеддона» в преследовании «Любимчика Эда».

Столица и главный торгово-политический центр Голландии, Амстердам, ежели глядеть на него по карте, выглядит точно лабиринт с разветвлённой сетью сотни маленьких канальцев, ведущих к морю; сам же город ими буквально разделён, и потому неудивительно, что большинство жителей здесь предпочитало, как и в Венеции, плыть на гондолах, передвигаясь таким образом по городу для преодоления больших расстояний.
Портовая часть с узкой прибрежной полосой, вдоль которой расположены были шхуны, бриги, маленькие канонерские и рыбачьи лодки, была отправной точкой для суден, плывших в Ост-Индию не только по торговым и дипломатическим делам, но и в военных целях (особенно в годы войны с Англией). Город же по всему периметру окружён был крепостными стенами, рвом для которых служил старый обводной канал Амстел; с него, можно сказать, и началась история сего города, с узкими трёхэтажными домами, остроконечными шпилями ключевых административных зданий, таких как парламент, суд и адмиралтейство.
Тёплым днём шестого февраля 1783 года, к заливу Маркермер, открывавшему путь к центральной части Амстердама, благополучно причалил фрегат «Армагеддон». Капитан его, достопочтенный Беверли Фенстер, с торжественностью вышел на палубу и заметил, что встречала его целая делегация из шести душ, главный из которых - высокий, осанистый, крепкий телосложением  господин с румянцем, примерно тех же лет, что и Фенстер, к тому же и в капитанских эполетах.
Когда Беверли и весь его экипаж сошёл с фрегата, он вежливо улыбнулся и, протянув руку капитану Фенстеру для пожатия, многозначительно произнёс:
— Добро пожаловать в Амстердам. Я – Хендрик Ротман, капитан брига «Фортуна». Подле меня – несколько членов моего экипажа.
— Что ж, приятно, когда за пределами Родины тебя встречают как дома, - шутливым тоном заявил капитан «Армагеддона», пожав руку своему голландскому коллеге, -Беверли Фенстер, а позади меня – мои лучшие друзья и мой фрегат, не правда ли, превосходный?
Разглядев его внимательно, капитан Ротман предпочёл не давать своей оценки вслух, лишь кивнув головой.
— Мне было дано поручение встретить вас здесь и проводить к моему судну, где мы бы с вами смогли обсудить несколько очень важных обстоятельств, которые касаются целей как нашего, так и вашего правительств.
— Ну, что же, я буду признателен такому раскладу, заодно и погляжу на вашего красавца, - сказав так, Фенстер рассмеялся.
Но то ли его собеседники не поняли особенность английского юмора, то ли приняли этот смех за неуважительное отношение к собственному морскому превосходству, но они никак не усмехнулись в ответ ему, лишь с серьёзностью глядя на капитана и его товарищей, а вскоре капитан Ротман, указав в сторону своего корабля, покойно и невозмутимо стоявшего у причала, повёл к нему своих иностранных гостей. Всю ту дорогу был он молчалив и даже немного мрачен, что откровенно не пришлось по нраву капитану Фенстеру, невзлюбившему голландцев за эту их странную особенность менталитета.
«Да они страх как скучны, с ними любая рыба в воде заснёт, не говоря уже о пиратах».
Но тем не менее, на него и всю его команду произвело неизгладимое впечатление бриг «Фортуна»: огромный трёхпалубный великан с множеством пушек, с просторными каютами и большим трюмом; размер был у него таков, как у двух «Армагеддонов», ежели их объединить. Конечно, оттого Беверли не могла не взять зависть, но понимая, что нынешняя политическая воля требует компромисса, он прилагал все усилия, дабы её изжить из своего сердца.
Капитан Ротман же, впустив Беверли на борт своего судна, принялся показывать ему всё и вся, вместе с тем представляя ему своих помощников, которых было здесь достаточно много, человек пятнадцать. Когда же Фенстер вполне хорошо ознакомился с сим кораблём и осмотрел все его части, Ротман пригласил его за стол, расположенный в кормовой рубке, откуда открывался обширный вид на пристань.
— Ну-с, милейший, - начал капитан Фенстер, - будем брать Хасселрита с поличным? С вашим бригом да при нашем содействии – ох, прямо скажу, ему придётся изловчиться, дабы выйти живым из нашего окружения. Только знаете, надо бы решить, кому он достанется по праву. Он ведь не только вашего «Вильгельма Оранского» на абордаж взял, но и наше судно в том числе.
Капитан Ротман, пригубив бокал вина, ответил с сухостью:
— Пока, капитан Фенстер, я предлагаю остановиться на том, где мы будем его искать, а это очень важный вопрос. Вы, как нам известно, таковыми сведениями не располагаете. Но благодаря нам вы сможете покончить с тем недоразумением. Так вот, позвольте, я представлю сейчас вашему вниманию кое-что.
И капитан Ротман, на лице которого впервые отобразилась усмешка, попросил одного из своих подчинённых принести то; через некоторое время перед взором Фенстера предстала карта Голландской Ост-Индской компании, южные берега Индонезии, у которых столкнулись силы британских и голландских флотилий.
— Все приведённые тут данные относятся к сентябрю 1782 года, - сказал капитан Ротман, указывая на отображённую в верхнем правом углу карты дату, - В это самое время, капитан Фенстер, господин Хасселрит командовал фрегатом «Буян», принявшем самое активное участие в блокаде наших сухопутных позиций. Вступив в ожесточённое противостояние с «Вильгельмом Оранским», он должен был передать его вашему руководству.
— Абсолютно так, капитан Ротман, - согласился с ним Беверли, - Но вместо того он напал на судно капитана Элиота и захватил его экипаж в плен, увезя в неизвестном для нас направлении.
— И здесь наши сведения не ограничиваются лишь его загадочным исчезновением, - подметил тут же Хендрик, ещё раз пригубив вина, - Нашей разведке удалось обнаружить его появление в водах Южной Африки, и плыл он в северо-западном направлении.
— Что же из того выходит, милейший? Фрегат «Буян» решил добраться до Америки? – предположил капитан Фенстер.
— Очень возможно и, скорее всего, именно так, - сказал с уверенностью капитан Ротман, - Я, конечно, не осведомлён об их планах, но сам факт того, что они намереваются достигнуть тех мест, не вызывает особых сомнений.
Капитан Фенстер с восхищением уставился на него.
— Ох, право, мы недооценивали вас, когда с вами враждовали! Ну уж теперь мы сможем положиться на вас, а вы – на нас. Взаимно, милейший!
— Взаимно, - повторил за ним капитан Ротман, чокнувшись с Фенстером бокалом вина.
— А не ловили вы себя на мысли, что они хотят продать пленников за деньги?
— Очень может быть, капитан Фенстер, - немного подумав, ответил Ротман, - Мы имеем дело с разбойником, а что на уме у него – боюсь затеряться в омуте догадок!
Беверли, кивнув заговорчески, молвил:
— Как у вас принято говорить, капитан, никому не ведомо, как всё обстоит.
И капитаны на том громко рассмеялись. Похоже, что данное выражение, произнесённое Фенстером, крайне развеселило Ротмана, сильно поколебав его суровый нрав.
— А вы, как я вижу, знаете толк в наших пословицах, - заметил радостно Ротман, насмеявшись вдоволь.
— Ну, значит время, проведённое мною в плену, не прошло даром, - с озорством сказал Фенстер.
— Так вы были в нашем плену? – с любопытством спросил капитан Ротман, - Когда же, позвольте узнать?
Фенстер небрежно махнул рукой.
— А, милейший, было то ещё давно, в августе 1781 года. Да тогда я и думать и не мог, что спустя два года, будучи в Амстердаме, буду сидеть за одним столом с вами и разделять трапезу.
— Что ж, соглашусь с вами, капитан, - сказал Ротман, поднявшись со стула, - Политика как ручей: куда ветер дунет, туда и потечёт он. Сейчас, как вы видите, ветер направлен в сторону нашего сближения во имя благоверной цели: покончить с Хасселритом и его бандой, на счету у которой – не один фрегат и не одна жизнь.
— Стало быть, исключительно совместными усилиями, - твёрдо заявил капитан Фенстер, пожав вновь руку своему новому другу, - Что ж, благодарю вас за сей ужин. Я буду признателен, ежели вы навестите и мой фрегат «Армагеддон».
Капитан Ротман по-дружески заверил Фенстера, что непременно совершит визит на палубу его корабля и ознакомится также с его экипажем. После того, капитаны долго ещё разговаривали меж собой, вскоре перейдя с политических тем на личные. В ходе беседы с Хендриком Беверли выяснил, что мистер Ротман также был семьянином, и его судьба была столь похожа на судьбу нашего капитана, что Фенстер был тому приятно удивлён: жена капитана Ротмана также ушла из мира сего в достаточно младом возрасте, при том успев явить ему на свет дочь, которую капитан любил всем сердцем и опасался оставлять её одну, когда был он призван на службу. К счастью, к тому времени она была уже взрослой девушкой, и потому Ротман, охотно выдав её замуж за одного богатого человека, с покойной душой ушёл на флот. Правда, вскоре выяснилось, что они, покинув Голландию, отправились в Ост-Индию, ибо у того господина намечались там значительные торговые дела, и дочь капитана последовала за ним. И хотя она оставляла своему отцу письма с заверениями, что все дела обстоят у неё и её мужа замечательно, на характере Ротмана данное расставание отложило неизгладимый след.
В свою очередь он, узнав от капитана Фенстера о его жизни в подробностях, также проникся к нему сочувствием и решил, что пути их сошлись не по воле случая.
К вечеру капитан Ротман, погостив у капитана Фенстера на «Армагеддоне», простился с ним на время, дабы подготовить свой экипаж к завтрашнему отплытию; то же принялся делать и Беверли, занявшись пополнением запасов продовольствия, а также совершив небольшую прогулку по городу.
На другой же день, седьмого февраля, фрегат «Армагеддон» и бриг «Фортуна», отчалив из Амстердама, двинулись вместе на юго-запад, к Атлантическому океан, ибо путь их лежал на Карибы – край, известный как колыбель свободы, граничащей с развратом, и горячей точкой многовекового противоборства между угнетёнными и теми, кто угнетает.

                ГЛАВА         ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Здесь мы переносим повествование на Каймановы острова, где читатели ознакомятся с бытом одинокого, расположенного вдали от всех местных поселений поместья, и где его владетель должен встретиться с капитаном фрегата «Буян» для заключения некоторой крупной сделки.

Расположенные почти в самом сердце Карибского региона, к югу от Кубы и к северо-западу от Ямайки, коронного владения Англии, Острова Кайман представляли собой сравнительно маленький архипелаг, включающий в себя небольшие, находящиеся в отдалённости островки: Большой, Малый Кайманы и Кайман-Брек. Хотя они и находились под протекцией его величества, ибо были британскими колониями, тем не менее, их стратегическое значение не было столь высоким, и оттого контролировались они слабо, особо не развиваясь. Потому неудивительно, что многие, кто промышлял незаконными деяниями, будь то пиратство, либо же торговля белыми рабами, коих продавали за большие суммы сами же пираты, всецело пользовались сими преимуществами, скрываясь от преследования властей.
В Кайман-Бреке, наиболее слабозаселённом из всей группы тех островов, в южной части, расположено было одно такое поместье, называемое Хаунтвиллем. Как уже было сказано в заглавии, было оно одиноким, то бишь не входило в состав какого-либо поселения и не имело соседних поместий, ибо все они находились ближе к северу. Почему же нас интересует именно то, что решило уединиться от своих собратьев в кронах пальм и в окружении банановых рощ?
Всё по той причине, что именно здесь проживает человек, история которого заслуживает отдельного внимания (но о том читатели узнают позже). Пока что скажем лишь некоторые основные сведения, без которых представить дальнейшую картину всех событий не представляется возможным.
Итак, хозяин Хаунтвилля – личность таинственная и далеко не однозначная: о нём нигде не ходили никакие слухи, даже в относительной близости от него; никто не ведал, как его зовут, чем он занимался, кем он был ранее и кем стал ныне; ближних знакомств у него не водилось, а весь круг общения состоял из морской стихии, с которой он безмерно разделял свою жизнь, и некоторыми лицами, которые весьма редко заплывали в его воды, и если то случалось, лишь с целью получения определённой выгоды. 
Сам же был он замкнут и необщителен, при том жесток по отношению к своим рабам, которых ему привозили хорошо знавшие о нём карибские пираты. Однако подобная удача доставалась ему чрезвычайно редко, и оттого он, точно хищный зверь, не могущий ежедневно удовлетворять свою потребность в охоте, ещё сильнее впадал в тоску и уныние. Да и как правило, все приобретения его были незначительными: в среднем по пять душ. Потому он уж и перестал веровать в то, что судьба поднесёт ему неожиданный подарок, который сможет его порадовать и стать надеждой на долгие годы.
Перестал вплоть до второго февраля 1783 года, когда он, сидя по обыкновению у себя во флигеле своей хижины и покуривая траву, разглядел вдали подплывавшее к берегу Хаунтвилля судно. Будучи убеждён в том, что то были пираты, и приплыли они для очередного соглашения, он мигом оставил своё бессмысленное времяпровождение и, вытянувшись во весь рост, подошёл к кромке берега, разглядывая корабль.
— Мы на месте! Спускать якорь! – донеслись до него крики с палубы.
Какого же было его удивление, когда вслед за тем показались ещё два фрегата. Да уж, таково визита он никак не мог себе вообразить, даже во сне. В предвкушении возрождения своей уже забытой деятельности, приносившей ему массу удовольствия, он величаво вытянул шею, сложив руки на поясе. И вот, когда три военных судна причалили к его поместью, из фрегата «Буян» вышел с ослепительной улыбкой на лице её капитан, всеми уважаемый и презираемый одновременно «Любимчик Эд».
— День добрый. Ох, право, как здесь безлюдно. А вы на фоне сей мёртвой тишины, сэр, словно Робинзон Крузо. Решили последовать его примеру? Похвально-похвально!
Вслед за этими его словами раздался оглушительный смех его товарищей.
Глядевший меж тем на них с осторожностью и жаждой наживы Хаунтвилльский помещик всё то время молчал, покуда они не утихомирились.
— Мне хотелось бы знать, кто вы и с чем явились в мои владения. Я же – Джеральд Кентс, и живу здесь уже два года, - с невиданным самодовольством сказал он.
Капитан Хасселрит, подойдя к нему ближе, заявил:
— Об этом нам хорошо известно. Наши карибские друзья многое поведали о вас и о том, чем вы тут ведаете. Нас, сразу вас успокою, не стоит опасаться. Мы не собираемся разорять ваше гнездо, даже если на то мы и способны. Вы видите, что на борту у нас – живой товар. Его мы и привезли на этот жалкий осколок суши, дабы представить вам. Уверен, вы его оцените более чем хорошо. А ну, господа, выгружайте по очереди! – крикнул он, резко взмахнув при том рукой.
И спустя некоторое время весь состав из пятнадцати человек оказался перед взором мистера Кентса, который, не веря такому счастью, не мог никак на них наглядеться.
— Ну, вот всё, что имеется, - сказал Хасселрит, представляя ему всех пленников, - здесь вам поданы и голландцы (как вам на вкус?) во главе с капитаном де Брюнелом, и конечно же, английские офицеры (согласитесь, превосходный гарнир) с капитаном Элиотом. Ох, я вам прямо завидую, сэр! Скажу сразу, стоимость их составляет 500 000 гиней.
— Жалкие торгаши! – выкрикнул тут капитан Элиот, не сдержав накипевшей за всё плавание злости, - Вы играете с огнём!
Потом прибавил сквозь зубы:
— Погодите, закон до вас доберётся.
Эдмунд, услышав то, сделал резкий шаг в его сторону, придерживая одной рукой кобуру с револьвером.
— Вот как, - ехидно произнёс Хасселрит, - А вы, капитан, играете с пламенем, в таком случае, и если вы не придержите свой язык, боюсь, вы сильно обожжётесь им.
Не смея ничего говорить в ответ, Элиот лишь с ненавистью глядел в лицо пирату; Хасселрит же, усмехнувшись ему, обратился к Кентсу, - Ну, что вы думаете, сэр?
Обойдя всех своих будущих рабов, он бодро сказал:
— Что ж тут думать, капитан Хасселрит? Я готов заплатить столько, сколько вы и потребовали за них. А там уж решу, куда их всех пристроить, а то сами видите, территория моего поместья не так уж велика.
— О, то не проблема! – воскликнул Хасселрит, - Здесь, сколь я знаю, бесчисленное множество плантаций. Ну, то не моя забота, сэр. Мне важно было их передать в ваше ведение.
Скрепив заключённую сделку крепкими рукопожатиями, Эдмунд и Джеральд получили того, чего ждали много лет: Хасселрит – деньги, Кентс – пятнадцать живых душ, прекрасно подходивших ему по всем признакам.
— Что ж, счастливого! – сказал ему на прощание «Любимчик Эд», пройдя вместе со своей командой на борт «Буяна».
Когда же три фрегата тронулись в путь, мистер Кентс, оглядев ещё раз свою новую добычу, громогласно приказал:
— За мной!
И толпа связанных безоружных людей безмолвно последовала за своим новым «попечителем». Следует отметить, что по негласному договору Хасселрит отдал ему, оставив на острове, пятерых членов своей шайки для обеспечения безопасности жизни рабовладельца. Казалось, что судьба его жертв уже предрешена: никакого шанса совершить побег с того острова не предвидится, ибо поблизости нет ни лодок, ни суден. Даже если им и удастся убить Джеральда, им придётся долго ждать, покуда мимо вод Кайман будет проходить британский корабль, ведь мы уже знаем, что острова эти являются почти заброшенной колонией, не представлявшей какого-либо геополитического интереса для Англии. Потому никто и не желал поднимать головы и планировать что-то предпринять деятельное. К тому же, беспокоившийся по тому поводу Хасселрит хорошо позаботился, дабы берега Хаунтвилля патрулировались его же сообщниками из захваченного им фрегата «Вильгельм Оранский».
Сам Хаунтвилль, хоть и был небольшим по площади, тем не менее располагал собственной плантацией, на которой положили свои жизни десятки таких же несчастных солдат, воевавших за своих правителей и попавших в прочные сети пиратской паутины.
Пока что каждый шаг приносил Эдмунду несомненный успех, и он, одушевлённый ими, в своей голове уже начинал создавать нечто вроде огромной империи, простиравшейся бы от Кариб до Южной Америки. Для того, полагал он, осталось совсем немного – покорить своей безграничной власти все британские, голландские и французские колонии, а затем их объединить и построить целостную пиратскую республику, по примеру той, что существовала до недавнего времени; иными словами, хотел он не только возродить былые амбиций морских авантюристов, поплатившихся за той своей жизнью, но и преобразовать в нечто более глобальное, весомое, могущественное, что могло бы бросить вызов всему колониальному европейскому сообществу в лице алчных монархов и подобострастных чиновников. Что ж, война им была объявлена, однако кто в итоге одержал в ней победу, нам предстоит узнать в скором времени, когда наступит тринадцатое февраля; тогда на Ямайку, в порт Кингстона, прибыли с официальным визитом к его
превосходительству, губернатору, фрегат «Армагеддон» и бриг «Фортуна», дабы капитаны Фенстер и Ротман предоставили ему ряд важных сведений о свершённых деяниях Хасселритской клики. С почтением их встретив у себя в резиденции, губернатор выслушал историю о похищении фрегата капитана Элиота и «Вильгельма Оранского» и, поражённый тем, что ныне пираты находятся буквально у него под носом, дал поручение прислать капитану Фенстеру подкрепление для поимки «Любимчика Эда»; капитан Ротман же, в свою очередь, поспешил на Кюрасао с целью выпросить поддержку со своей стороны.
На Каймановы острова, таким образом, отправлен был целый наряд численностью в семь боеспособных фрегатов, принадлежавших объединённым англо-голландским силам, которые возглавили Беверли Фенстер и Хендрик Ротман. Такой встречи никак не мог ожидать Хасселрит, располагавший всего тремя фрегатами для отражения данного нападения, хотя его экипаж и успел уже отличиться в боях в Ост-Индии. Правда, из-за задержки Ротмана пришлось несколько изменить стратегию сей кампании, отдав главную роль в схватке с Эдмундом Фенстеру; Ротман же должен был контролировать морские воды в близости от Кюрасао и блокировать проход «Буяну» через восточную часть Карибского моря, взяв его в окружение вместе с англичанами. Таким образом, у Хасселрита практически не оставалось никаких возможностей к избежанию плачевных последствий для себя и своей команды, никак не подозревавших о том, что грядёт поистине крупномасштабная война с большими потерями для обеих сторон, ибо предводитель всей своры не ведавших поражения головорезов «Любимчик Эд» не мог представить, что Англия и Голландия способны к примирению и, тем более, к союзничеству; для него такая возможность была такой же бредовой, как если бы все пираты обратились бы в каперов, любящих безмерно своих королей. Но мы же осведомлены прекрасно, что сия «бредовая» идея воплотилась в политическую реальность, и против стечения её обстоятельств пойти невозможно, сколь того бы не хотелось кому-либо.

                ГЛАВА          ДВАДЦАТАЯ

В ней эскадры Эдмунда Хасселрита и Беверли Фенстера сталкиваются лбами недалеко от Малого Каймана, и  определяется итог всей той эпопеи, что развернулась на страницах сей книги, а также в которой упоминается об одной душераздирающей истории из жизни мистера Кентса.

— Капитан, я вижу землю! – с восторгом доложил Юстас Клефельд капитану Фенстеру, тем временем стоявшему у штурвала неподвижно, заложивши руки за спину.
Двинувшись вперёд, Беверли достал подзорную трубу и разглядел вблизи сушу.
— Да-с, и правда, - подтвердил он, - похоже, что Каймановы острова. Значит, мы с вами у цели. Так держать, мистер Оннет! Где-то в этих местах должны они скрываться, да вынесет их на берег морской прибой!
Всё благоприятствовало его команде: прохладный ветерок, дувший с юга на остров Малый Кайман, к которому они и приближались; ясное небо с перистыми облаками, являющимися предвестниками скорой теплоты.
Ни на секунду не отходя от фальшборта, капитан Фенстер выискивал в этой, казалось бы, безмятежной (обманчиво-безмятежной, разумеется) среде фрегат «Буян» и его ненавистного повелителя, принёсшего с Индонезии множество бедствий и несчастий и ему, и его сыну, и горячо любимому им Юстасу, и его товарищам, ныне пребывающем в нестерпимых условиях рабского труда.
Взяв курс направо, «Армагеддон» принялся медленно плыть вокруг острова, не встретив пока своего долгожданного противника, отнюдь не уступавшего ему по своей мощи.
Появился он лишь в тот момент, когда судно капитана Фенстера, достигнув северной оконечности Малого Каймана, с высокими скалистыми выступами и каменистым побережьем, заметило в тех местах плывший от берега корабль с пиратским флагом.
— Свистать всех наверх! – возбуждённо приказал Беверли, - Прямо по курсу – фрегат «Буян». Ну теперь-то мы им устроим. Вперёд, живо!
— Живо! – вторил ему старший помощник, после чего все члены экипажа принялись готовить пушки и снаряды для предстоящей атаки.
По мере приближения к тому кораблю, Юстасу с вороньего гнезда было прекрасно видно, что то был действительно фрегат «Буян», во главе которого стоял Эдмунд Хасселрит, известный как «Любимчик Эд» среди своего пиратского сборища, и также как таинственный мистер Эд Симменс, с которым мы хорошо знакомы по событиям, происходившим в Лондоне годом ранее. От его взгляда, обращённого к Юстасу, у мистера Клефельда кровь застыла в жилах; маленькие глазки Эдмунда, ослеплённые солнечным светом, злобно впились в него, точно острые кинжалы, и не желали от него отстать; в них Юстас прочитал что-то вроде: «Эй, малец, помни: ты покойник, даже если сдашься мне добровольно».
— Юстас! – крик капитана Фенстера с палубы заставил его собраться духом, - Что ты там медлишь? Спускайся же живее и берись за оружие, покуда в тебя не пустили вражеский снаряд!
— Есть, капитан, спешу! – отозвался торопливо мистер Клефельд и, спустившись с мачты, направился к пушкам.
— Вот так-то, - проговорил с удовлетворением капитан Фенстер, направившись к левому борту, напротив которого и находился фрегат «Буян».
— Ах, чтоб мне пусто было! – послышался с той стороны недружелюбный, дерзкий, надменный голос Хасселрита, - капитан Фенстер собственной персоной и его чудесная команда, с которой я когда-то был в ладу. Как же я рад видеть вас в этих милых краях, где пиратское господство с сокрушением подавляет мечты разжиревших господ, возомнивших себя властителями мира! Мне, признаться, очень жаль их; впрочем, также, как и вас, мистер Фенстер.
— Вы у меня ещё потолкуете, милейший, в тюрьме его величества; расскажете о том подвальным крысам. Быть может, вас они выслушают с покорностью, а с нас - довольно! - язвительно ответил ему Фенстер.
— Ай-ай-ай, мистер Фенстер, как это неблагодарно по отношению к человеку, который, между прочим, пролил не единожды кровь за вашу «Куин Элизабет», а вы её глупо проворонили; вернее сказать, продали на торгах с одним ничтожным капитанишком, который ныне на плантациях свою спину горбатит, поделом ему!
Казалось, Эдмунд вовсе и не был поражён тем, что застал Фенстера в районе Каймановых островов, тогда как он должен был быть в Англии на одре болезни.
Когда Хасселрит припомнил ему историю с «Куин», Фенстер пришёл в небывалую ярость, и он стал одержим желанием прикончить «Любимчика Эда» во что бы то ни стало.
— Огонь! – взревел Беверли, и из пушек вылетели первые снаряды, ударившие по корме «Буяна».
— Огонь! – раздался вслед за тем приказ Хасселрита, после чего был произведён ответный выстрел.
С того и началась беспрерывная пальба длительностью в полчаса, шедшая на равных. Хасселрит, по обыкновению решивший воспользоваться случаем взять «Армагеддон» на абордаж, отдал приказ своему штурману, Стиву Бойльсону, двинуться на штурм судна, но не тут-то было: вдали, с противоположной стороны, показался ещё один британский линкор.
— Что ещё за посудина объявилась тут? – прогремел Хасселрит от гнева, - А ну её в пучину к дьяволу!
И залп артиллерийского огня устремился на тот линкор, повредив сильно его мачту.
— Ха, решили отделаться от нас двумя кораблями? Дивлюсь наивности английских стратегов, - со злорадством произнёс Эдмунд, приведя остальных его товарищей к оглушительному смеху, раздавшемуся по всей округе.
 «Смейтесь-смейтесь, капитан, а от голландской ловушки вам не отделаться наверняка» - рассудил с самоуверенностью капитан Фенстер, наблюдая за происходившими событиями. Он наделся в ожидании хотя бы ещё двух линкоров провести с «Любимчиком Эдом» битву на истощение, а затем вынудить Хасселрита к отступлению на юго-восток, где его и встретит капитан Ротман со своей армадой.
Меж тем, покончив с одним линкором, Хасселрит, предчувствуя свою безоговорочную победу, вновь сосредоточился на «Армагеддоне».
— Капитан! – крикнул вдруг Эдмунду Найджел, старший помощник на фрегате «Буян», - Глядите-ка!
И он указал ему налево, где за горизонтом появились ещё два линкора.
— Чтоб их штормом накрыло, дабы в щепки обратились! – тут разъярённый капитан Хасселрит пришёл к выводу, что биться в одиночку с тремя судами – куда сложнее задачка, и оттого он дал следующий приказ:
— Берём курс на юг, быстрее!
И «Буян», круто развернувшись, повернул назад, отбивая атаки со стороны «Армагеддона» и его союзников.
— Мистер Хасселрит, от имени его величества, короля Георга III, требуем от вас сложить оружие, - донёсся до Хасселрита голос одного из капитанов, преследовавшего его судно.
В ответ на то Эдмунд, плюнув в воду, крикнул им:
— Э, нет! Я лучше свою душу чёрту продам и костьми лягу на дно сего моря, чем вам такую милость окажу!
И, засучив рукава, поспешил заявить, что надобно срочно соединиться с «Вильгельмом Оранским», дабы дать совсметный отпор этим «наглым лизоблюдам».
Видя, как меняется постепенно положение в пользу британских сил, капитан Фенстер воскликнул:
— Отлично, господа, за ними! Недолго будут они ещё строить из себя этаких троянцев! Мы ведь с вами превосходно знаем, чем закончилась их война.
— О да, капитан, и весьма печально, – сказал ему с досадой и даже какой-то ностальгией боцман Стизз, точно сам являлся участником той войны и мог многое поведать о ней своему капитану.
Стоит сказать, что в ходе артиллерийского боя с фрегатом «Буян» штурман Оннет получил ранение в ногу, и потому его пришлось заменить Юстасом; для него же сие назначение стало нелёгким испытанием, ибо никогда до того мистеру Клефельду не доводилось браться за штурвал, но нынешняя ситуация требовала повиноваться той необходимости, и Юстас, взяв управление «Армагеддоном» в свои руки, повёл его вначале несколько несмело, но затем, благодаря содействию капитана Фенстера, ему удалось, что называется, «пришпорить своего коня» и покорить гордый фрегат своей воле.
— Блестяще, мой мальчик, блестяще! – приговаривал всё Беверли, не нарадуюсь никак тому, что у Юстаса получилось столь успешно освоить штурманские навыки за такое короткое время, - с вами не пропадёшь, это такой же бесспорный факт, как и то, что я вечно буду служить королю!
Фрегат «Буян» продолжал отступать, двигаясь к «Вильгельму Оранскому», который тем временем был взят в окружение тремя линкорами. Узнав о том, капитан Хасселрит пришёл впервые в отчаяние, ибо его уверенность в существенном превосходстве над британским командованием оказалась поколебленной, и ему ничто не оставалось предпринять, кроме как, остерегаясь вражеских атак, двинуться на восток, откуда планировалось соединиться с ещё одним пиратском фрегатом.
— Кажется, вырвались, - сообщил Хасселриту Найджел, заметив, что линкоры исчезли за горизонтом.
— Прекрасно, - молвил с облегчением Хасселрит, - Теперь держим курс на юго-восток; там мы сможем укрыться на время.
Оказавшись в пятнадцати милях от Кюрасао, фрегат «Буян» готов был в тех местах пополнить запасы провианта, истощённых после битвы с английским флотом.
И только о том подумал Хасселрит, как впереди навстречу ему плыли пять голландских брига, самый крупный из которых под названием «Фортуна» выдвинулся вперёд.
— Чего они от нас желают? – в неудоумении спросил Эдмунд, глядя в подзорную трубу на поразивший его своими размерами фрегат, капитан которого как-то не по-доброму глядел в его сторону.
И только когда пушки были наведены, и корабль тот выполнил резкий манёвр для нанесения удара, Хасселрит осознал их намерения и приказал было повернуть назад, ибо в его планы никак не входила война на два фронта; однако в то самое время подоспел и фрегат «Армагеддон».
— Что будем делать, капитан? – спросил «Любимчика Эда» один из его матросов, - Мы, кажется, окружены.
И сам прекрасно в том убедившись, Хасселрит готов был пристрелить себя на месте, но ему того не позволили выполнить.
— Вы будете нужны нам живыми, так что извольте сдаться и пройти со своими джентльменами на нашу палубу! – потребовал капитан Фенстер.
Эдмунд, видя всю безвыходность сложившегося положения, отдал своё последнее приказание, стоившее ему огромных потерь.
Таким образом, совместная кампания правительств Англии и Голландии прошла успешно, и значит, со злодеяниями Хасселрита покончено было на веки вечные. Капитан Ротман был доволен тем, что ему даже и не пришлось вступать в сражение, ограничившись лишь ролью прикрытия.
После того, как на «Буян» ступили капитаны Фенстер и Ротман, они, пожав друг-другу руки и перебросившись несколькими взаимными поздравлениями с победой, доставшейся весьма нелегко, приступили к очищению фрегата от находившегося здесь продовольствия, которое было принято поделить поровну между сторонами, и затем к вывозу всех оставшихся в живых соратников Хасселрита и его самого на борт «Армагеддона» (ибо они по соглашению должны были всё же перейти в ведение английской юрисдикции).
— Грабёж! – прохрипел Хасселрит, будучи свидетелем того, как его любовь всей жизни оказалась в чужих руках, и как с ней по итогу обошлись. Но более ничего он сказать по существу не мог, ибо теперь был лишён навсегда свободы и права решать свою судьбу.
— Ну, милейший, - начал капитан Фенстер, глядя на Хасселрита с презрением и жалостью одновременно, ибо нельзя было не заметить, как сильно угнетён был капитан «Буяна» своим поражением, - Ежели вы желаете, дабы вам сохранили жизнь, вы обязуетесь ввести нас в курс тех дел, что ваша шайка натворила. Надеюсь, вы знаете, о чем я говорю?
Ответа не послышалось. «Любимчик Эд», с жаждой мести взглянувши на Беверли, лишь хмыкнул.
— Думаете нас так легко согнуть, капитан? – вступил в разговор вдруг один из главных помощников Эдмунда, жестокий и до безумия ненавидящий европейских колонистов Джеффри Норланд по прозвищу «Морской бык» (телосложением он в действительности напоминал сие крупное дикое животное), - Вы не ведаете того, с кем связались! Если на ваших проклятых руках будет хоть капля крови нашего капитана, смерть за вами придёт непременно, верьте моему слову!
Хасселрит, понимая, чем грозит подобное заявление, с упрёком глянул ему в глаза; сержант Димпл, дабы усмирить непокорного разбойника, ухватил его за ворот рубахи, нацелив дуло револьвера ему в голову.
— Молчать, скотина! Или я твой тупой череп прострелю насквозь!
Он было едва не задушил Норланда своими крепкими жилистыми руками, но Фенстер вовремя его отдёрнул.
— Остыньте, сержант. Не стоит омрачять наше предприятие излишними убийствами. Но даю вам слово, мистер Хасселрит, что, рассказав нам о местонахождении пленных офицеров с капитаном Элиотом, вы обойдётесь пожизненным тюремным сроком.
Погрузившись в мрачные раздумья, Эдмунд принялся единолично обдумывать решение, дабы сделать выбор между жизнью, пусть и потерявшую для него всякий смысл, и смертью, которая может его настигнуть в тот же миг, как только он откажет Фенстеру.
По прошествию некоторого времени, он скрепя сердцем дал капитану должный ответ, и Фенстер распорядился взять курс на Кайман-Брек, в Хаунтвилль, где тем временем мистер Кентс, не знавший о происходивших вдали событиях, следил за тем, как рабы его новые принялись за работу, достойную лишь африканских негров; впрочем, и им не было ведомо о том, что для них сии мучения продлятся недолго, ибо уже вечером четырнадцатого февраля на горизонте замаячили британские линкоры и фрегат «Армагеддон».
— Мистер Кентс! – поспешил к нему с доложением один из его телохранителей, пират из банды Хасселрита, - Англичане, чёрт бы их побрал!
Выбежав из своего жилища с ружьём в руках, Кентс и в самом деле заметил приближающиеся к берегам его поместья военные суда.
— Сэр, советую вам оставить при себе угрозы и сдаться нам добровольно, как подобает тем, кто оказывается в плену! – объявил ему с палубы «Армагеддона» капитан Фенстер, подплывая к Хаунтвиллю, - Ежели вы ещё не осведомлены о том, с чем мы сюда явились, то скажу вам, что я служу его величеству и прибыл сюда, дабы вас отправить в Англию и предать справедливому суду.
— Чего вам надобно? – от безнадёжности и испуга воскликнул мистер Кентс.
Не оказывая никакого сопротивления вторгнувшимся в его владения гвардейцам, ибо то было бессмысленным, Джеральд осознавал, что всё для него кончено, как и для Хасселрита.
 — На вашей совести, мистер Кентс, пятнадцать человек, достоинство которых было самым омерзительным образом унижено, - сказал капитан Фенстер, встав подле него, - И потому от вас я требую возвратить нам всех офицеров и двух капитанов без исключений.
Вот так, по прошествию часа, от былых свершений «Любимчика Эда» не осталось ни единого следа: капитан Элиот и его команда из десяти матросов была благополучно доставлена на борт «Армагеддона», также как и капитан де Брюнел вместе со своими пятью товарищами. Хорошо помнивший Фенстера, он великодушно его отблагодарил, добавив, что значительный вклад Беверли в разгром жестокой пиратской орды Хасселрита никогда не будет забыт в Голландии, на которую отныне возложен огромный долг перед своим союзником.
— Что ж, взаимно, - молвил ему Беверли, передав капитану Ротману, с которым Фенстеру было в тягость расставаться, ибо успели они ещё в Амстердаме сильно сдружиться.
Однако Фенстер с надеждой заявил Ротману, что был бы признателен его посещению Англии, где они смогли бы встретиться вновь.
Так вскоре фрегат «Армагеддон» и бриг «Фортуна», не одну неделю бороздившие атлантические просторы совместно, ныне отправились в совершенно разные стороны: Ротман – в свою родную Голландию, Фенстер – через Ямайку в Англию, где ждала его на старость лет покойная, мирная и ничем более не примечательная жизнь.
Но возможно, мы удивим читателя, если признаем, что то не является завершением сей длинной повести о капитане, потерявшем всё вначале, но по окончанию своих приключений возвративший если не всё, то многое, и самое важное, честь.
Всё дело в одной истории, мимо которой авторское перо пройти не смеет, ибо из неё мы, открыв тёмную страницу колониальной истории британской монархии, познаем горькую истину того, каким же образом был основан Хаунтвилль и откуда произошёл посеянный в том крае корень зла и ненависти.
Историю ту рассказал мистер Кентс Юстасу, надеясь добиться его сколь-нибудь искреннего расположения к себе. Надо сказать, что Джеральд, ранее будучи рабовладельцем, то бишь тем, кто многие годы подавлял и оскорблял невольников, теперь же на собственной шкуре познавал всю мерзость того положения, в котором они оказывались: сидя целыми днями в трюме, окутанным полумраком, не видя ни света, ни жизни, протекавшей вне заточения, он был совершенно подавлен. Более ему не надлежит сидеть подле своего дома в Хаунтвилле и, прислушиваясь к шуму морского прилива, вдыхать дивные   тропические ароматы, ибо ждёт его тюремная камера, из которой выйти ему не суждено.
Юстас, которому капитан поручил следить за пленными и также давать им еду, дабы они совсем не истощились, в первый же день показался мистеру Кентсу именно тем человеком, который может проникнуться к нему пониманием. Мистер Клефельд, впрочем, сам немного сочувствовал ему, хотя того и не выказывал.
Одним днём же Юстас был извещён о том, что получил письмо из Лондона. То было огромной радостью и облегчением для него, ведь он знал, чьей руке оно принадлежит. Пройдя в трюм по обыкновению, мистер Клефельд вынул послание из запечатанного конверта, в котором прочёл: «Девятого февраля 1783 года. Мистеру Юстасу Бэрриелу от мисс Кэролайн Линнуэй».
В письме сим говорилось о том, что Кэролайн, получив послание Юстаса, которое он отправил ей за день до своего отплытия из Саутенда, выразила сожаление в связи с их ввнужденным расставанием. При том мисс Линнуэй призналась открыто, что молила Бога, дабы он помог вызволить Юстаса из заключения, и добавила также несколько слов о Беверли, которому была безмерно благодарна за его содействие в том.
«… Знайте также, мистер Бэрриел, что ежели вы вернётесь благополучно с капитаном Фенстером в Саутенд (да будет оно так), я желаю при нашей встрече с вами кое о чём вам сказать, нечто очень важное; то, что я хотела поведать давно, но не решалась».
Эти строки, приведённые в конце сего трогательного письма, глубоко проникли в ещё юное сердце Юстаса. Что же хотела ему сказать мисс Линнуэй, и отчего она делать то не решалась?
«Кэролайн…» - пронеслось в голове его имя сей девушки; в нём звучало нечто загадочное, такое же, как эти слова, что были изложены ею в послании. Для чего же она их написала тогда, а не после, когда он уже был бы в Англии и свиделся бы с ней? Теперь весь путь обратно будет для него вечностью, и мучительные мысли не отстанут от него ни за что.
Он в бессилии выронил из рук конверт, печально на него глядя. Он точно забыл, где находится, и что за ним меж тем наблюдал пристально один из пленников.
— Тоскуете? – послышался Юстасу мрачный, лишённый всякой живости голос.
Опомнившись вскоре, мистер Клефельд поднял взгляд и, оглядевшись, попытался определить, чьи то были слова.
— Не пугайтесь, сэр, я лишь спросил, - со смехом сказал некто.
Подойдя к мистеру Кентсу с осторожностью и взглянув на него, Юстас молвил:
— А для чего вы спросили?
Мистер Кентс уставился в противоположную сторону. Выражение лица его, исхудалого и изнеможённого, отображало крайнюю отрешённость, безразличие ко всему окружающему.
— Для чего же, извольте ответить? - в нетерпении сказал Юстас.
Глаза Кентса, будучи до того почти неподвижными, вдруг забегали и через какое-то время остановились на лежавшем на полу письме.
— Разве я не видел, как вы в отчаянии бросили конверт, -  сказал он, о чём-то уже догадываясь, - Не удивлюсь, если к тому письмецу приложила руку некая особа, - хрипловатым голосом добавил он, засмеявшись.
Поражённый борзости его, Юстас с раздражением воскликнул:
— А вам какое до того дело, позвольте узнать? Советую вам не заглядывать в чужие письма, и тем более, в чужие души. Это, поверьте, неприятное занятие.
Тут мистер Кентс не удержался от смеха, который при том был не весёлым, а каким-то холодным, безжизненным.
— Сэр, разве не видно, что вы – душа романтичная? Похоже на то. И я вас, как то бы не звучало странным, понимаю.
Юстас в ответ неодобрительно покачал головой.
— Вот уж не мог подумать, что вы можете разбираться в романтичных душах, как вы выразились.
Мистер Кентс, с трудом откашлявшись, продолжил более снисходительно:
— Сэр, я знаю, отчего вы так ко мне немилы; быть может, того я и заслуживаю: вот уж как два года, живя в Хаунтвилле, занимался я тем, что выкупал у пиратов английских моряков, держал их в неволе, устраивал им пытки. Конечно, вы думаете, что я не имею права вас понимать. И все здесь так думают, от капитана до матроса. Однако в том и вся соль, что я вас на самом деле понимаю больше, чем вы меня, поскольку я сам прошёл через это.
Последние слова не могли не завлечь Юстаса, и он, заинтригованный, спросил:
— Через что же вы прошли?
Очевидно, что Кентс этого ждал, и он, почувствовав себя свободней в мыслях и действиях, сказал:
— Через то, что все называют любовью, сэр. Но дабы вам стало всё ясно, мне необходимо посвятить вас в ту давнюю историю, начавшуюся осенью 1781 года, когда я, вообразите, отслужил уже в королевской армии сэра Бергойна.

                ГЛАВА     ДВАДЦАТЬ    ПЕРВАЯ

Здесь события переносятся в 1781 год, и рассказывается о жизненном пути мистера Джеральда Кентса, офицера британской армии, оказавшегося по воле Господней на Ямайке с целью выживания, а также о том, с кем свела его на том острове судьба.

В октябре 1781 года Йорктаун, один из крупнейших британских форпостов в Америке, в штате Виргиния, под натиском совместных сил патриотов под командованием Джорджа Вашингтона и французских солдат во главе с де Рошамбо пал; семь тысяч человек, принимавших участие в обороне этой значимой для Англии стратегической точки, расположенной у самого устья реки Йорк, впадающей в залив Мобжек, сдались вместе с генералом Корнуоллисом, превосходным стратегом и человеком, умевшим легко, то бишь без огромных потерь, отвести свою армию от угрозы окружения и последующей за тем капитуляцией. Однако здесь ситуация оказалась более чем сложной даже для его ума: всему виной, конечно же, оказались французские фрегаты, блокировавшие доступ к морю и тем самым оборвавшие все надежды на получение подкрепления извне. Внезапная мощная атака по девятому и десятому редутам, совершённая генералами Гамильтоном и Лафайетом, привела противника в замешательство, чем и воспользовалась главная армия повстанцев.
Итак, Йорктаун был захвачен. Лорд Корнуоллис, понимая всю катастрофичность возникшей ситуации, тем не менее даже когда сложил свою шпагу, пытался всячески показать своему ненавистному врагу, мистеру Вашингтону, что не желает признавать его превосходства и быть свидетелем того, как над городом водрузят американский флаг. Конечно, подобное решение могло вызвать недоумение как в армии самого Корнуоллиса, так и у Вашингтона, который принял сей факт как доказательство трусости британского руководства перед лицом сплочённых сил мятежников, которых к тому же поддерживала и львиная доля европейских держав. Впрочем, генерал британской армии умело избежал упрёков и осуждений в свой адрес, доложивши, что в силу болезни не имеет возможности присутствовать на траурной церемонии погребения «могущества британского оружия», и заместо себя послал к Джорджу Вашингтону мистера Чарльза О’Хара, генерал-майора, дабы известить его о принятии условий капитуляции.
Семь тысяч войск были схвачены в плен и затем отосланы в виргинские, мэрилендские и пенсильванские лагеря, где провели практически год, до тех самых пор, покуда не началась разработка плана эвакуации оставшихся военнослужащих с тринадцати колоний.
Нетрудно сообразить, что в тех условиях оказались и наши герои, о которых пойдёт речь в дальнейшем: унтер-офицер Майкл Уоттбрик и младший лейтенант Джеральд Кентс - старые друзья, знавшие друг-друга с далёкого 1776 года, когда война только набирала свои обороты, и британцам сопутствовал всюду успех. Под начальством сэра Бергойна сражались они в Нью-Йорке, в Дэлаевре, при Саратоге, где на их глазах впервые разрушено было самомнение английского правительства о непобедимости и непокорности каким бы то ни было внешним обстоятельствам (ибо убеждены были, что Всевышний их благословляет).
Участвуя в обороне Йорктауна, Кентс и Уоттбрик возлагали всё же большие надежды на успех, но и в тот раз ожидания не оправдались, и они, в числе тех самых семи тысяч солдат, были интернированы повстанцами в Виргинию, где под начальством полковника Суитберна пребывали в заключении.
— Саратогу сдали, Йорктаун сдали, что дальше, Джерри? – воскликнул от негодования Уоттбрик, когда играл с ним в карты, - Куда мы катимся? Что стало с нашими военачальниками? Где былые командиры, за которых я готов был жертвовать своей жизнью?
— Сложно сказать, приятель. Во всяком случае, генерал Корнуоллис всегда вызывал во мне только симпатии, да и сейчас тоже. Разве он обязан был преклоняться перед этим наглым выскочкой? На его месте я бы не то что притворился бы больным, так ещё бы и плюнул ему в лицо.
Майкл от этих слов громко рассмеялся.
— Да, такой генерал, конечно, был бы достоин большего уважения, нежели Корнуоллис.
— И всё же ты его осуждаешь, - заметил Джеральд, закурив трубку, - А я виню всегда в поражениях не руководство, а в первую очередь, обстоятельства. Рассуди, могли бы мы удержать город, когда нас с двух сторон атаковали пехота и флот, причём французский, а это тебе не мелкие повстанческие канонерки, от которых один смех. Численный перевес в их пользу нельзя не учитывать, Майкл. Как следствие, мы были не в состоянии вести неравную войну, да и никакая армия, даже самая превосходно оснащённая, не смогла бы того. Мы были обречены с самого начала.
— Однако ж ты бился до последнего и глазом не моргнул. Мог бы и сдать оружие первым с поднятыми руками, а я бы поглядел, как тебя бы за то вознаградили мятежники, - укоризненно заявил Уоттбрик.
Кентс в ответ взмахнул только рукой.
— Что уж говорить о том, приятель. Мы в плену, и рассуждать, как следовало бы поступить Корнуоллису либо же кому-то ещё – глупо.
На том все разговоры о Йорктауне подошли к концу, и им  оставалось только ждать каких-либо перемен на фронтах. Условия в лагере при том не были столь ужасными и бесчеловечными, как то представляли себе Кентс и Уоттбрик: военнопленные имели право выходить на свежий воздух, правда, под жёстким надзором, отправлять и получать письмена от своих родных и близких, играть в азартные игры (что и делали Джеральд с Майклом). Потому они сочли нужным не рисковать своими жизнями, к тому же более никаких побед за британской армией не числилось.
Продержавшись таким образом в Виргинии до ноября 1782 года, когда начался постепенный вывоз английских гарнизонов из Чарлстона, Нью-Йорка и Новой Шотландии, мистеры Кентс и Уоттбрик вместе с ещё тремястами узниками лагеря отпущены были на волю (то являлось жестом доброй воли, пожалуй, единственным, что проявили повстанцы по отношению к своим недругам) и переданы британскому командованию. Как уже мы осведомлены, с приходом на должность главнокомандующего армии сэра Карлтона, до того откладывавшиеся неоднократно попытки перебросить солдат на Ямайку по ряду важных причин, в том числе в силу возможной угрозы со стороны французских судов, хорошо контролировавших воды Карибского бассейна, было тем не менее принят план по эвакуации всех находившихся в то время в Восточной Америке войск его величества. В любом случае, уже стало ясным то, что война близится к завершению.
Так Кентс и Уоттбрик оказались в числе тех, кого на небольшой шхуне по прошествию двухнедельного плавания доставили из Виргинии в Кингстон, столицу губернаторства Ямайка. Здесь, в сим малозаселённом городе, друзьям пришлось постичь многие невзгоды: отставка из армии, бродяжничество, безденежье, разочарование во всём, за что они боролись с самого начала войны в тринадцати колониях.
По признанию самого мистера Кентса, будь он возвратился в Англию, он сумел бы там непременно обрести достойное существование, однако в Кингстоне то было практически невозможно: типичное колониальное поселение, где добрую половину населения составляли торговцы, рыбаки, ремесленники и люди, промышлявшие работорговлей, которая на Ямайке была ещё весьма развита, хоть и не так, как в прежние времена; её спад был в первую очередь связан с законом, который запрещал продажу рабов с использованием в тех целях заключённых, как то было во времена Монмутского восстания. Правда, сей запрет применялся лишь к английской метрополии, в то время как в заморских владениях короля Георга, в том числе и на Ямайке, рабовладельческие имения по-прежнему были широко распространены. Но только одному из них удалось воистину увековечить своё название в памяти людских масс, и не ввиду больших размеров, дивной местности либо же каких-нибудь иных особенностей, а к большому сожалению, своей владелицей, у которой за восемь лет успели прослужить сотни несчастных рабов, и многие из них, как прискорбно бы то не звучало, не оставили после себя на этом свете ничто, кроме тягостных воспоминаний, блуждавших точно призраки по округе. Итак, читатель начинает своё ознакомление с печально известным поместьем Пирсон-пойнт, распологавшемся на восточной окраине Кингстона, у самого морского побережья и неподалёку от подножья Голубых Гор. Имение то состояло из одной широкой каменной двухэтажной усадьбы, в архитектурном стиле, характерном для Ямайки тех времён. С трёх сторон окружали его сплошные леса, из-за которых едва можно было разглядеть соседние помещичьи угодья. Путь к Пирсон-пойнт был оттого затруднительным, и не каждый житель Кингстона, если то ему было надобным, заезжал сюда; к тому же, все, даже по некоторым слухам, и сам губернатор, боялись наведываться туда, ибо хозяйка сего поместья, Мэри Пирсон, славилась на всю колонию как женщина крайне жестокого и властного нрава.
На момент событий, связанных с Джеральдом Кентсом, она была уже в возрасте, но её лихость оттого нисколько не поубавилась. Как уже было сказано, на плечах у неё имелся огромный опыт в обращении с невольниками, которые претерпевали от своей владычицы все побои, истязания и оскорбления. Всю ответственность на их «воспитание» брала на себя миссис Пирсон; муж её, мистер Роберт Пирсон, будучи по-старше неё на шесть лет, совершенно в те дела не вмешивался, и по правде говоря, духовно был чрезвычайно слаб: ни в чём ни разу не отказывал своей жене, ибо боялся того больше смерти, всегда и везде следовал её указаниям, а при встрече с каким-нибудь знатным лицом, скажем, губернатором, отмалчивался, удосуживаясь лишь поддакивать всему, что заявляла Мэри.
И конечно, всё это было прямым следствием того, что она собственноручно создавала многие годы в Пирсон-пойнте: целую тюрьму, в которой слуги-негры либо соглашались принять хозяйку такой, какова она есть, выбирая тем жизнь, либо, увы, не выдерживали её гнёта.
Видимо, недаром в Кингстоне некоторые господа нарекали её «Кровавой Мэри Ямайки», весьма точно приводя её в сравнение с английской королевой-католичкой, погубившей из-за веры немало людских жизней. Хоть и не все с теми доводами были согласны, однако факт того, что миссис Пирсон держала город в страхе, неоспорим: стоило было ей показаться в Кингстоне, проезжая вместе со своим супругом в экипаже, как прохожие с любопытством на неё глазели. Иными словами, Мэри не была обыкновенной помещицей, занимавшейся работорговлей: её общественный престиж, основанный, правда, больше на страхе, нежели на уважении, мог однако сравняться даже с губернаторским.
Неудивительно потому, что с приближением старости в уме миссис Пирсон возникло желание обезопасить себя и границы своих владений от всех смертных, включая близких знакомых и друзей, не говоря уже про самих рабов, к которым она стала относиться с ещё большим подозрением и недоверием. И для той цели необходимо было ей нанять нескольких крепких духом телохранителей, дабы с облегчением уйти на покой.
К её счастью, таковые нашлись весьма скоро, и своим выбором миссис Пирсон была более чем довольна: два бывших офицера, участники войны в Америке, прибывшие в Кингстон после её окончания и остро нуждавшиеся с тех пор в сносной жизни. Нетрудно прийти к выводу, что речь идёт не иначе как о Джеральде Кентсе и его старом боевом товарище Майкле Уоттбрике. Конечно, для обоих прислуживать пожилой даме, имевшей значительные средства и связи, было огромнейшей честью, от которой отказываться было бы совершенно опрометчиво, потому они не раздумывая перешли под её покровительство. Обзаведясь двумя прекрасными телохранителями, которым она всецело доверяла, миссис Пирсон стала чуть менее возбуждённой и раздражительной, что проявлялось и в её отношении к слугам, которое теперь было не столько агрессивным, сколько холодно-равнодушным. Ежели ранее ей приходилось постоянно следить за каждыми их действиями и угадывать каждые их помыслы, то ныне ей представлялся случай предоставить то дело мистерам Кентсу и Уоттбрику, а самой заняться с мистером Пирсоном различными разговорами, затрагивавшими величие её поместья, желание повидаться с губернатором и его супругой и прочие обывательские темы. Так невзрачно и обыденно проходили дни в Пирсон-пойнте; также, как и во всех подобных имениях.
Но один случай, произошедший шестого ноября, нарушил сей недолговечный покой, изменив всё, в том числе и мистера Кентса, на долю которого выпало нелёгкое испытание как отношений с Мэри, так и собственной судьбы.
В тот прохладный осенний день, когда волны разбивались неистово о берега Кингстона, словно предвещая наступление чего-то непредсказуемого и в то же время разрушительного, мистер и миссис Пирсон всё ещё увлечённо разговаривали меж собой, сидя на широкой веранде.
— Полагаю, любовь моя, нам стоит зайти в дом: ветер сегодня неласковый, - сказал наконец с обеспокоенностью Роберт, поправляя своё пенсне.
— Ну что же, вы в самом деле правы, - поспешила с ним согласиться Мэри, вставая с кресла, - Пойдёмте же тогда, друг мой, поговорим после. Жаль, однако, что такое ненастье! Я уж задумала совершить визит к господину губернатору. Но видимо, не суждено сегодня.
Мистер Пирсон простодушно усмехнулся.
— О, в том совершенно нет никакой проблемы, ибо мы можем навестить его превосходительство завтра утром. К тому же, знаете ли, у меня есть к нему несколько вопросов, которые я не желаю откладывать надолго.
— Превосходно, - с довольным видом промолвила миссис Пирсон и, взглянув на стоявшие на столе чайные кружки, крикнула, - Намбо, убрать!
И за дверью через какое-то время показалось расплывшееся в подобострастной улыбке лицо негра.
— Убрать! – повторила миссис Пирсон, уже готовясь нанести ему очередное оскорбление, но ничего не придумав, лишь бросила на него неприветливый взгляд, а затем прошла внутрь дома.
За ней уже готов был последовать и мистер Пирсон, сильно беспокоясь о своём здоровье (до того несколько раз он издавал кашель), но тому помешали донёсшиеся до него голоса с моря. Обернувшись, заметил он, как к пристани приближалось небольшое судно. Несмолкаемая стая чаек так и кружила вокруг его мачты, точно сообщая весть о прибытии сего неизвестного корабля с британским знаменем.
— Неуж то новых везут? – спросил себя мистер Пирсон, приложив руку ко лбу, дабы лучше разглядеть торговый бриг, - Похоже на то.
И убедившись в той мысли, направился он спешно к своей супруге, воскликнув:
— Свистать всех наверх!
Миссис Пирсон тем временем завела о чём-то беседу с Уоттбриком.
— Что случилось, друг мой? - обратилась она непонимающе к Роберту, - Неужели вас нельзя оставить хоть на минуту?
Переведя дух, мистер Пирсон молвил:
— Поглядите же, любовь моя, скорее! Нас, похоже, ожидает большая сделка!
Выбежав на веранду, Мэри сначала в недоумении, затем с блаженством глядела на пришвартовавшийся бриг, из которого вскоре вышел капитан и несколько матросов.
— О, сегодня прекрасный день, Роберт, вопреки всем ожиданиям, - произнесла радостно его жена.
Двинувшись навстречу им, капитан брига с великодушием осведомился, не является ли представшая перед ним дама миссис Мэри Пирсон; получив положительный ответ, он дал распоряжение своим подчинённым разгрузить судно и предоставить ей новую, завезённую из Гвинеи партию рабов.
За прибытием сего судна и тем, как под конвоем выводили на сушу связанных африканцев, в основном мужчин, следил также пристально и мистер Кентс, до того надзиравший за десятью работавшими на обширной кокосовой плантации невольниками.
— Превосходно, - приговаривала Мэри, обхаживая их и изучая внимательнейшим образом.
— Превосходно, - повторил за ней мистер Пирсон, рассматривая также в пенсне живой товар с любопытством.
Казалось бы, ничего примечательного более здесь не обнаруживалось. Однако выяснилось, что это были не все, и на борту брига остался ещё один экземпляр.
— Проклятие! – вскрикнул капитан, - Как могли забыть? Живее её сюда!
И двое громил помчались на палубу, пропав там на некоторое время.
— Пошла! – в ту самую минуту Джеральд заметил, как они вынесли на сушу рослую негритянку, совершенно не походившую на своих собратьев и вообще на всех, с кем ранее доводилось иметь дело ему. Длинные, развевавшиеся на ветру волосы доходили ей до лопаток; большие выразительные глаза бледно-огненного, янтарного цвета выдавали в ней создание, пришедшее не из мира сего.
Заметив её, миссис Пирсон неодобрительно покачала головой.
«Надо же, впервые вижу среди них столь выдавшихся ростом. Несносная долговязая девка, ничего более».
Затем, утомившись от их лиц, полных покорности и смирения, перевела взгляд на капитана.
— Сколько за них берёте?
— 800 000, сударыня, - недолго думая, ответил он, - не больше и не меньше.
Мистеру Кентсу же было прекрасно видно, сколь несчастна была сия девица, и сердце его точно сжалось. Впервые за все свои дни пребывания в Пирсон-пойнте он проявил что-то вроде жалости к представителю угнетённой нации, и для него то было совершенно неожиданным открытием.
— Думаю, их стоит отправить на плантацию, - рассудила миссис Пирсон и, простившись с капитаном, потребовала от Майкла Уоттбрика доставить их туда. Семь рабов, которым уготована была не весть какая участь, проследовали за ним, опустивши взгляды книзу; последней в ряду шла девушка, чьи таинственные, неземного окраса глаза, направленные в сторону плантации, произвели весьма сильное впечатление на Джеральда.
— Извольте, мистер Кентс, принять новых работников под свою опеку, - иронично выразилась миссис Пирсон, представив ему невольников, после чего дала поручение ему и Уоттбрику высвободить руки их из бечёвок и приучить как следует к труду, им предназначенному.
Встретившись лицом к лицу с безымянной негритянкой, бросившей на него опасливый взгляд, Кентс был тем глубоко тронут.
«Конечно, она меня боится. Ведь я поставлен сюда, дабы истязать её и всех их за любую ничтожную провинность. Но Боже милостивый…»
На какое-то время им тоже овладел страх, правда, иной природы: страх за её жизнь, которая, как и жизнь её сестёр и братьев, находилась под значительной угрозой, особенно если говорить про миссис Пирсон, крайне безжалостную к темнокожим рабам.
«Боже милостивый… да смогу ли я на неё кричать? Смогу ли я избивать её плетью? А ведь то мне должно делать регулярно».
Ему вдруг представилось ясно, как она стоит пред ним на коленях с грустными глазами, а он, не ведая сострадания, молвит ей грозно: «Лежать! Или я силой направлю тебя, бесстыжую распутницу, на путь послушания!» По лицу её пошли горькие слёзы, она опускает взгляд в беспомощности; он же, замахнувшись на неё с бечёвкой, с яростью хлещет по спине, перед многочисленными жалостными взорами соплеменников её. А вдалеке, с балкона собственной усадьбы, наблюдает за тем с наслаждением миссис Пирсон, говоря: «Несносная долговязая девка! Да познает она силу моей власти, тогда, быть может, усмирим её навечно!».
И потому, с того самого момента, как мистер Кентс её увидел, он твёрдо поклялся себе в том, что ни в коем случае не допустит подобного обращения к той девушке и сделает всё возможное, дабы сберечь её от всякого рода надругательств со стороны сварливой помещицы.
Вот только каким образом, он совершенно того не ведал. Джеральд видел, с каким презрением смотрела на неё миссис Пирсон, не скрывая свой неприязни к ней; возможно, невзлюбила она её ещё и оттого, что внешне гвинейка была хороша собой, и Мэри никак не могла того признать. Понимая, что не сможет помочь ни в чём девушке, мистер Кентс лишь вздохнул тяжко, подумав при том, что наверняка она принадлежала к некоему африканскому племени, и случилось так, что её вместе с другими его членами навечно увезли оттуда, и отныне она никогда более не увидит ни свою Родину, ни своих ближних, ежели их не забрали-таки в рабство; от тех мыслей Джеральду совершенно стало не по себе, ибо в сознании его произошёл существенный переворот, навсегда его изменивший.
Событие же, случившееся в ночь с шестого на седьмое ноября, было для него не только неожиданностью, но и тем, что заставило его всерьёз поразмыслить над тем, стоит ли оставлять всё так, как было прежде, как было всегда, и как должно было быть на протяжении долгих лет.
Тогда миссис Пирсон поручила Майклу и Джеральду присматривать за новоприбывшими невольниками, ибо доверия к ним она не питала вовсе.
— Ну и ночка сегодня выдалась, право, - воскликнул Майкл, сидя напротив Кентса у горевшего на полу фонаря, - Хотя для нас, Джерри, то вообще не представляется чем-то необычайным. Вспомни хоть Делавэр, когда мы ночевали под открытым небом при преодолении горных массивов? Вот где испытание не из лёгких. А здесь? Ну, разве что кучка ничего не могущих нам сотворить дикарей. Мы не с таким ещё сталкивались, не так ли?
Джеральд меж тем сидел и кивал безмолвно, сам при том продолжая неустанно помышлять о ней. Он чувствовал, насколько была она одинока в этом чуждом ей мире белых, где и за человека её не положено было принимать. И сам он невольно садился с ней в одну лодку, ведущую их по бездонному океану тоски к горизонту безвестия, за которым никаких берегов не видано, ибо нужно воображать себе, какими они должны выглядеть.
— Ладно, брат, я пройдусь по округе. Всё же не стоит забывать, что мы с тобой держим пост сегодня. И не засни только, я приду проверю, - сказал так ему Уоттбрик и, поднявшись, взял свой фонарь и направился прочь, оглядываясь по сторонам и бормоча при том с раздражением:
— Ох, проклятые ямайские леса! Как бы в них не затеряться!
Впрочем, Кентс мог со спокойствием заверить своего друга, что не сомкнёт и глаза, ибо тревожные мысли не давали тому свершиться. Меж тем Джеральд только решил было лично проведать всех невольников, что должны были спать мирным сном, как послышал, будто в совершенной близости, со стороны помещичьего дома, кто-то крался, осторожно и медленно.
«Кто же то может быть?» - пронеслось в голове у Кентса, и он, на всякий случай выхватив свою винтовку, так же неспешно поспешил туда, дабы не спугнуть сего беглеца.
Конечно, то могло быть и какое-нибудь животное, случайным образом забредшее в Пирсон-пойнт, но Кентс не был уверен в том.
Пройдя меж бесчисленных кустов папоротника, он настороженно обратил слух к той местности, откуда предположительно некто шёл. Предположение его было непременно подтверждено, ибо входная дверь в дом Пирсонов слегка скрипела, а значит, оттуда совершил побег кто-то из слуг; сами же хозяева, походу, крепко спали. Однако что примечательно, он не поспешил покинуть пределы поместья, если замыслил сбежать, а двинулся в противоположном направлении, к плантации.
«Куда ж он делся?»
И только о том подумал Джеральд, как уже вдалеке послышался шорох в кустах, и он, помчавшись было в ту сторону, увидел вдруг в полумраке мелькнувший силуэт.
Полностью его разглядеть мистеру Кентсу удалось лишь после того, как он, крадучись, засел в кустах вблизи от открытой плантационной местности и, направив туда яркий свет фонаря, застал низкорослого негра, которым оказался Намбо, и стоявшую подле него африканку с янтарными глазами. Они о чём-то разговаривали меж собой, и Джеральду не была ясна суть их беседы, но при том, видя впервые на лице её улыбку, не измученную, а искреннюю, он определил, что она была безумно рада видеть Намбо, и значит, знала его давно.
«Что же получается? Они – из одного рода. Поразительно!» - подумалось Кентсу, и он с ещё большим любопытством принялся их слушать. Разумеется, он не силился крикнуть «Стоять!» и, выйдя из укрытия, пригрозить им нелёгкими для них последствиями. Зато вместо него то сделал Майкл, выскочив из-за пальмового дерева, расположенного на противоположной стороне.
— Стоять!
Те в испуге поворотились и, увидя Уоттбрика с ружьём в руках, в исступлении уставились на него; так быстро свершились и для неё, и для Намбо минуты радости, и вновь они приняли покорное выражение лица.
— Что у нас тут ещё за собрание средь ночи, а? – молвил злобно Майкл, нацелившись на них, - А вы, Намбо, чёрт возьми, как тут очутились? Я спрашиваю вас!
Тот молчал, не смея поначалу ничего высказать в своё оправдание; девушка и подавно была в замешательстве.
Джеральд, не зная, чью сторону занимать в сём инциденте, помнил однако свой обет, данный им недавно.
— Ежели вы сию секунду не скажете мне ни слова, Намбо, я пристрелю вас как собаку, слышали?! – обезумел вовсе от гнева Уоттбрик, и похоже, что намерения его не были голословными, ибо рука его уже готовилась спустить курок.
Тут негр, впав в отчаяние и переглянувшись со своей спутницей, пал на колени, после чего, сложив руки, вымолвил:
— Пощадите! Прошу вас, масса Уоттбрик, пощадите! Не говорите о нашей встрече моей госпоже! О, масса Уоттбрик!
— Да говорите же, что вас сюда занесло, никчёмный болван! – прервал его нервно Майкл, - Говорите, и я с вас шкуру не сдёрну.
Задышав громко от волнения, Намбо с запинками продолжил:
— Дело в том, масса Уоттбрик, что та девица, что была завезена на остров к моей госпоже минувшим днём, приходится мне племянницей. Целых шесть лет я не видывал её, ибо, оказавшись в плену, был схвачен вашими солдатами и отправлен на этот остров. И вот спустя столько лет я имею возможность её видеть.
Более он не мог говорить, окончательно потеряв силу духа.
— А разве тебе не известно ещё, что покидать самовольно дом миссис Пирсон воспрещено? Вставай, образина! Мы сейчас же идём к твоей госпоже: она научит тебя разуму, - Майкл резко дёрнул его за рукав, призывая встать.
Девушка же, за всем тем следившая с ужасом, бросилась к дяде, желая прижать его к себе.
— А ты иди прочь! – крикнул на неё в бешенстве Уоттбрик и, схватив её за руку, хотел было оттащить от Намбо.
Но в тот самый момент вмешался Джеральд, предполагавший, чем может завершиться сия трагичная сцена.
— Майкл, постой! – воскликнул он, выйдя из-за кустов, - Отпусти её. Я сам разберусь с ними.
Подойдя к ним, он отвёл Уоттбрика в сторону, высвободив африканку из его «крепких объятий». Конечно, данное поведение своего товарища не могло не вызвать у Майкла подозрения: он недоверчиво глянул ему в глаза, затем недовольно покосился сначала на девушку, после на Намбо, стоявшего позади него с опущенной головой.
— Уверен ли, что справишься? Я бы на твоём месте отлупил их как следует. А то гляди, что творят, безбожники чёртовы.
Джеральд, поражённый услышанной из уст Намбо историей, которая несомненно открыла на многое ему глаза, сказал с серьёзностью:
— Оставь их, я управлюсь.
Не желая спорить лишний раз со своим другом, мистер Уоттбрик покинул поле, не обернувшись даже назад.
Мистер Кентс же заметил, что негритянка стала несколько по-иному на него глядеть, словно перестав более его опасаться. Намбо, вновь сложив руки, но уже в благоговении, сказал с благодарностью:
— О, масса Кентс! Вы так добры ко мне и моей Саманте! Масса Кентс, так добры! Вот уж не думал, что среди вас есть такие замечательные люди.
И он ласковыми глазами уставился на него. Мистер Кентс, помня всё же свои обязательства перед миссис Пирсон, от которых отходить он никак не смел, строго промолвил:
— Ладно, не разглагольствуйте более. Я провожу вашу племянницу до жилища, вы же немедленно ступайте к дому и ни ногой более сюда, поняли?
Поклонившись ему в ответ, Намбо обнял напоследок Саманту, и затем ушёл. Кентс же, окинув ещё раз её любопытным взглядом, повёл обратно. Всю дорогу они молчали, но в душе их происходили значительные перемены, которые и повлияют на ход тех событий, что разворачивались осенью 1782 года на Ямайке, в Пирсон-пойнте.
Все надежды Джеральда на то, что разговор между Намбо и его племянницей останется в тайне, не сбылись; и конечно же, повинен в том был Майкл, по совести доложивший Мэри о своей встрече с ними в ночь. И реакция её не заставила себя долго ждать: ранним утром, в присутствии всех остальных рабов, вывела она на плантацию Саманту с Намбо и принялась за свою любимую деятельность, приносившую ей огромное удовольствие. Мистер Кентс же с ужасом смотрел на несчастную девушку и её дядю, беспощадно избиваемых плетьми. С каждым новым ударом и каждым новым стоном, издаваемым ею, он ощущал, как в сознании его нарастал всё более конфликт между страхом перед «Кровавой Мэри Ямайки» и отвращением к тому, что вытворяла она с безобидной Самантой, не могущей ничем ей ответить. А мог ли он ответить? Согласно своему долгу, ни в коей мере. Ему должно было стоять неподвижно и лицезреть, как изнемождённые от побоев невольники едва переводили дух. По всему телу Джеральда прошёл холодный пот.
«И за что она выносит те муки? Всего лишь за то, что решилась повидать своего дядю, который любит её всем сердцем и был разлучён с нею злополучной судьбой. Вот за что?»
Такая постановка вопроса привела его в совершенное негодование. Хочет ли он, дабы так всё продолжалось, и он был постоянным свидетелем этой невыносимой картины?
«Будь Майкл не сказал ей, ничего могло бы и не произойти» - подумал вдруг он, и после метнул укоризненный взягляд в его сторону; тот покойно наблюдал за происходящим, ничуть не тронутый ни ужасной участью Саманты и Намбо, ни нынешним обстоятельствам, лишающим их последней капли свободы духа.
Когда же сия сцена подошла к концу, миссис Пирсон молвила:
— С тебя довольно, а Намбо сегодня же прикажу запереть в подвальной комнате. Господа, - обратилась она к мистерам Кентсу и Уоттбрику, - Отведите её туда, где ей положено быть днём, а с тобой, дерзкий щенок, я разберусь сама.
И она, пригрозив Намбо кулаком, схватила резко его за руку и повела за собой к поместью; тот опустил голову на землю и уныло последовал за ней. Да уж, весьма и весьма жалкое зрелище!
Кентс же, ведя Саманту вместе с Уоттбриком, был поражён её стойкостью: ни единой слезинки не было видно в глазах её, хотя вся спина Саманты истекала кровью.
— Майкл, надо приложить что-то к её спине.
Уоттбрик, видимо, ещё сильнее удивлённый той перемене, что случилась на днях с ним, молвил:
— Ничего с ней не станется, приятель. Поверь, до неё силу кнута испробовали сотни таких же никудышных прислуг. Поспешим-ка лучше.
На том он хотел было оборвать весь дальнейший разговор, но Джеральд проявил небывалую настойчивость в этом вопросе:
— Майкл, послушай: мы должны приложить что-то к её спине, хоть самый жалкий лист папоротника. Она ведь может и вовсе лишиться крови, а на что миссис Пирсон её смерть. К тому же, в том повинны окажемся мы с тобой, ибо не сделали того, что стоило бы.
Майкл, остановившись неохотно, не смог противостоять сему упорству, и он проследовал вместе с Кентсом и Самантой к произрастающей вблизи папоротниковой роще.
— Так-то, - сказал Кентс, сорвав один лист и приложив к израненной спине негритянки; она же, вероятно, почувствовав облегчение, громко выдохнула, при том потупив грустный взгляд вниз.
Постояв некоторое время так в ожидании, Джеральд поспешил двинуться с Майклом далее, предварительно убедившись, что ничего пока не угрожает жизни Саманты. Так добрались они в безмолвии до места, где принялись уж за работу пожизненные труженики. Саманта, которую наконец высвободили из оков, обернулась и загадочно посмотрела на Джеральда. Что в том взгляде крылось, ему не было окончательно ясно: то ли она была безмерно благодарна ему, и таким образом то выражала, то ли предостерегала Кентса от последствий, которые могут быть повлечены его нескрываемой заботой по отношению к ней. Но однозначным было то, что во взгляде этом не было недоверия. Конечно, она по-прежнему испытывала страх, ибо не до конца осознавала искренность, с которой он старался уберечь её от жестокой судьбы. Но всё же Саманта не могла никак предать забвению ту ночь, когда он спас её дядю от покушения со стороны Майкла. С тех пор она стала убеждать себя в том, что сей белый человек ей зла вряд ли причинит.
Мистером Уоттбриком же овладевали всё большие сомнения в том, что друг его следует своим обязанностям беспрекословно. Всю ночь, с того времени, как он вынужден был оставить Джеральда с Самантой и Намбо, не переставал он размышлять над этим. В этот же день он окончательно потерял терпение.
— Ох, Джерри, - начал он с досадой, - Я тебя не узнаю. И какая африканская муха тебя укусила, позволь узнать? Может, стоит осведомиться у здешнего лекаря?
— Сам не знаю, - послышалось только в ответ.
С того дня-то мистер Кентс и перестал довольствоваться тем, что окружало его. Не видя даже в своём друге хоть малейшей поддержки, Джеральд порешил, что надеяться теперь должен на собственные силы. Весь день, присматривая за невольниками, он обдумывал всё произошедшее в тот день и вчера ночью, а затем, всё то объединив, сделал следующее заключение: Саманта, чего бы ей это не стоило, не вправе здесь находиться всю свою жизнь, и более того, в противном случае ждёт её неминуемая погибель, как и дядю её, Намбо. Хотя насчёт него можно и поспорить, поскольку он уж давно здесь свыкся, и для него разбирательства с миссис Пирсон случаются не впервые.
И всё же, она не сможет без него никак, потому Кентсу предстоит каким-то образом освободить Намбо из заперти в подвале, а после встретить его с Самантой, и далее уже предпринимать общий план побега.
«Побег, - это слово так и захватило дух Джеральда, ибо ещё никогда ранее он не предчувствовал, что должен его осуществлять, - Побег из Пирсон-пойнта, от бессердечной миссис Пирсон к свободе. А там, кто знает, они найдут где-нибудь прибежище на каком-нибудь карибском острове да и заживут там втроём: он, Намбо и Саманта. Но… будут ли они счастливы, находясь вдалеке от своей родной земли? Увы. Тогда должно будет приискать какое-нибудь торговое судёнышко и на нём добраться до Гвинеи, где придётся изрядно потрудиться, дабы найти их племя, ежели оно ещё существует, и вернуть в край предков. Да уж, сколько проблем влечёт за собой всего одно решение сбежать из Ямайки! Однако ежели я оставлю её тут, и с ней что-нибудь случиться – я себе того не прощу в жизни!»
Итак, Джеральд, невзирая ни на какие препятствия, приступил к подготовке заветного плана, и для той цели ему нужно было всего-то выпросить у владелицы поместья ключи к подвалу, и на великое его счастье, Мэри как раз решилась передать ему их, дабы он сторожил бедного дядю Саманты. Вот только задолго до того пребывала она с мужем в длительной отлучке, и как выяснилось, причиной тому были четыре новых телохранителя, коих задумала она нанять для усиления охраны её владений, в особенности, кокосовой плантации. Конечно, расчёт её был совершенно оправданным, поскольку двое уже утомлённых от собственной работы бывших офицера справлялись с задачей не столь хорошо, как ранее, и потому пополнение было крайне необходимо ей. Однако и эти изменения не отвели Джеральда от поставленной цели, хоть и поколебали несколько его до того крепкую точно сталь уверенность.
Ночь седьмого ноября была особенно прохладной: порывистый ветер усилился, отчего воды Карибского моря взволновались и принялись неистово опрокидываться на берег Кингстона. Алого цвета луна освещала ярким, кровавым светом всю долину, вдоль которой протянулся Пирсон-пойнт.
Стоило только миссис и мистеру Пирсонам пройти на второй этаж, к спальне, как Кентс, достав ключи и отперев ими небольшую дверцу, спустился в подвал, где сидел, согнувшись в три погибели, Намбо. Поднявши резко голову и увидав пред собой Джеральда, он вначале от удивления уставился на него широко раскрытыми глазами, а затем, поднявшись, промолвил чуть слышно:
— Ах, масса Кентс, наш друг.
Понятно, что ему никак не могла прийти на ум мысль, что мистер Кентс задумал нечто спасительное для него и племянницы его, Саманты; потому вскоре он снова затих, севши на пол.
Джеральд же, приблизившись к Намбо, с жалостью взглянул на него.
— Я должен по указке вашей госпожи, которая, впрочем, является и моей госпожой (то он молвил с явным неприятием), вас сегодня охранять. Но у меня иные соображения, нежели у миссис Пирсон.
Он чуть наклонился над ним, дабы дать ему понять то, что его намерения представляют большую опасность, но настроен он более чем решительно.
— Вставайте, Намбо. Вам более не придётся здесь находиться, ибо мы сию же минуту идём к вашей племяннице. Только торопитесь: меня могут запросто уличить в противоправном деянии, а за то мне, да и вам тоже, придётся поплатиться жизнью.
Услышав то, Намбо бросил на него испуганный взгляд, после чего ухватил себя за голову, точно в замешательстве.
— Вы что же… помилуйте, масса Кентс… вы желаете, дабы я бежал с вами? – наконец произнёс он, спотыкаясь на каждом слове.
Посмотрев на Кентса с умилением, Намбо резко встал и вместе с тем сжал в кулаке что-то.
— Масса Кентс, вы так добры к нам. Но я не могу исполнить вашей просьбы и последовать за вами, ибо моя судьба уж предрешена давно, ещё шесть лет тому назад. Боюсь, я слишком сильно привязался за всё это время к своей госпоже, какой бы ни была она. Я призван ей служить до самой смерти, о масса Кентс. Но… раз вы так беспокоитесь о Саманте, чего я не могу признать, то позвольте…
И он, подойдя к Джеральду, разжал кулак и поднёс к лицу его округлый, лазурного цвета предмет, похожий на амулет, предостерегавший от всякого рода бед: в центре его изображён был голубой глаз.
— Берите же, масса Кентс. Даю его вам в дар от имени моего древнего племени, где мы с Самантой много лет жили, покуда не отдали нас в руки моей госпожи. Пусть он хранит и вас, и её от сглаза. А у меня иного выбора нет; мне должно оставаться здесь.
На том он смолк, ни произнеся более ни слова. Мистер Кентс, поглядев на амулет и постояв так какое-то время в нерешительности, всё же нашёл в себе силы проститься с Намбо и отдать его всецело воле непредсказуемой судьбы.
Поспешив выйти на улицу, Джеральд неспешно, оборачиваясь назад, побрёл вдоль тропы, ведущей сквозь едва проходимые лесные рощи к плантации. В той стороне виден был свет от фонарей.
«Ежели взобраться по-выше и двинуться к востоку, можно будет их обойти. Так же нас непременно схватят».
Дойдя до кустов, Кентс заслышал неподалёку, как трое телохранителей о чём-то говаривали; среди них оказался и мистер Уоттбрик.
— О, Джерри, - обратился он весело к нему, услышав его шаги, - Куда спешишь?
В его тоне пока что не звучала подозрительность, и то обнадёжило поначалу Джеральда; к тому же, ему верилось искренне, что Майкл останется верен их старой дружбе на вечность.
— Мне нужно проведать кое-кого, - молвил он ему, глядя в сторону плантации.
Уоттбрик, немного озадачившись тем, направился к нему.
— Неуж то к ней? – спросил он его едва слышно,   усмехнувшись.
Мистер Кентс только кивнул одобрительно, после чего, простившись взглядом с Майклом, двинулся к плантации, пробираясь меж высоких кустов.
Саманта тем временем уж спала в хижине своей, прикрывшись листом папоротника; тем, что Кентс приложил к её спине тем днём. Правда оказалось, что сон её не был глубоким, ибо когда послышались шаги, она открыла глаза и в испуге вскочила с лежанки.
И вот, взгляды их вновь свиделись. Они ничего друг другу не говорили, только давали друг-другу знаки, понятные исключительно им самим.
«Бедная африканка! Какая многострадальная участь её постигла! Но всё кончено. Миссис Пирсон более не госпожа мне, и даже если Намбо не в силах отказаться от её покровительства, я спасу Саманту. Сегодня же. Без промедлений. Жаль только, что не могу ей поведать о своём разговоре с её дядей».
Саманта сидела безмолвно и во все глаза смотрела на него, словно также мучаясь тем, что не в состоянии раскрыть ему все свои мысли, а их было множество: ей хотелось выразить благодарность Кентсу за его сострадание к ней, ей хотелось рассказать о том, как ужасно было выносить боль от ударов кнута, и как она волнуется за Намбо и желает узнать о его нынешнем положении, и кроме того - ей хотелось найти успокоение наедине с ним, прижавшись к его телу. Похоже, ею завладело то же чувство, что и Джеральдом в тот миг, когда он увидел её первый раз в жизни.
Осторожно подойдя к ней, мистер Кентс дотронулся до её спины, провёл слегка рукой и убедился, что раны, нанесённые Мэри в день наказания, стали постепенно заживать. Саманта чуть вздрогнула от неожиданности, ибо для неё любое прикосновение белой руки значило опасность; теперь же она на собственном опыте познала, что в этом правиле также существуют исключения.
Джеральд, потянувшись рукой в карман, вытащил оттуда амулет Намбо и, протянув его Саманте, произнёс:
— Намбо.
Глаза девушки с живостью уставились на сей чудный предмет, который напомнил ей о былых годах свободы, когда племя её жило своей мирной жизнью, а она проводила время ежедневно вместе с дядей своим. То были годы счастья, утерянные навсегда, скрывшиеся где-то в тихой, безлюдной гвинейской глуши.
Саманта подняла вопросительный взгляд на Джеральда, пытаясь понять, что тем он желает сказать.
Тот, понимая, что время на исходе, и он сильно рискует потерять единственную оставшуюся надежду, взял её за руку и намекнул, дабы она шла за ним. Колеблясь, девица тем не менее встала и направилась на улицу, где её поджидал мистер Кентс.
Крепко держа амулет в руках, столь дорогой её сердцу, Саманта подошла к нему, оглядываясь по округе; никаких посторонних лиц видно не было.
Джеральд, взявши вновь её за руку, хотел увести прочь из плантации, но она не поддалась ему, всё опасаясь его задумки.
— Нам надо идти! – в нетерпении воскликнул он, - Понимаешь? Нам нельзя здесь оставаться. Скоро сюда придут мои люди, а они, коли увидят нас вдвоём, не пощадят.
Конечно, Саманта не воспринимала его речь на слух, но судила по его эмоциональным жестам, благодаря которым она осознала, что он желает её спасти, сбежав из Пирсон-пойнта.
— Намбо? – послышался в ответ тихий беспомощный голос.
Джеральд уж знал, о чём она хотела осведомиться.
— Намбо, - молвил он, мотнув головой, показывая тем, что дядя Саманты от побега отказался.
Кругом – тишина; лишь треск сверчков, засевших в кустах папоротника, раздавались повсюду, да неутихаемый шум волн с побережья. Саманта точно замерла: она стояла всё рядом с Кентсом, глаза её бегали, как у дикого зверька, загнанного в охотничий капкан и не ведающего того, как оттуда ему выбраться; сердце её билось отчаянно, и во всём своём теле ощущала она огромную тяжесть. Намбо более никогда не увидит её. Они вновь разлучены, но теперь по его же воле. Неуж то осталась она одна на сём свете?
Девушка, обратив взгляд на ясное ночное небо, пыталась, возможно, найти ответ среди бледно-жёлтых звёзд, таивших в себе некую неподвластную человеческому осознанию силу, но и то оказалось тщетным; от духовного изнеможения, её настигшего, Саманта взрыдала.
Джеральд, сам пребывавший в замешательстве, ибо в любой момент могли их заметить, крепко прижал её к себе, говоря:
— Тише. Тише, Саманта. Не время горевать. Нас могут застать, чёрт возьми! Бежим же! Разве ты не желаешь двинуться навстречу свободе? Туда, где не будет рабства, принуждения, жестокости, от которой я сам едва не очерствел. Бежим, живее!
Он резко схватил Саманту за руку и, обернувшись на мгновение назад, в сторону рощи, повёл её к холмам, откуда и задумал уже с нею бежать к одной заброшенной пристани. Его надежды не были безосновательными, поскольку по обыкновению дозорные в холмистую местность не заходили.
Туда и направилились было Джеральд с Самантой, дабы укрыться в тех местах и совершить задуманное беспрепятственно; но вышло всё совсем иначе.
Стоило только им обойти старую, многовековую карибскую сосну, возвышавшуюся над всей долиной, как вблизи послышался крик:
— Стоять на месте!
И свет от фонаря ослепил глаза Кентсу и Саманте, от страха прижавшейся к его спине.
Так, появившись точно из ниоткуда, предстал перед ними вскоре Майкл. Лицо его выражало и негодование, и отвращение к негритянке, и желание добиться ответа от Кентса касательно его намерений. Уоттбрик, зарядив винтовку, нацелился на обоих, желая тем самым показать, чем может кончиться их попытка восстать против царивших в поместии миссис Пирсон порядков.
— Что я вижу? – начал он с долей насмешки, - Джерри, до недавнего времени твердивший мне, что будет служить в Пирсон-пойнте верой и правдой, в ночь отправляется к этой проклятой язычнице, которую должно повесить за её дерзкие проступки, и предаёт забвению своё обещание? Вот ведь как выходит!
— Брось оружие, - молвил Джеральд, прервав его, - Убери его от меня и от неё.
Майкл лишь усмехнулся недружелюбно.
— Уберу, и дальше что? Ты бросишься с ней прочь, а я как последний идиот останусь на месте, разведу всех вместе с миссис Пирсон, и буду после потирать руки от счастья, покуда всё не выяснится (а оно выяснилось бы в любом случае, поверь) и меня не задушат как дохлую собаку. Ты мне хоть и дорог как старый приятель…
— Раз дорог, так убери эту чёртову винтовку! – крикнул на него в гневе Кентс, двинувшись к мистеру Уоттбрику, - Или я…
— Или что, Джерри? – произнёс он, передразнивши, - Сломаешь её? Или меня прикончишь? Да будет тебе известно, что сейчас поблизости находятся другие телохранители, и ежели ты не бросишь эту сучку туда, где ей место – разговор с тобой кончится.
Он тут же обратил свой взор на Саманту, которая от ужаса затаила дыхание, предчувствуя недоброе.
— И не вздумай! – Джеральд тут же зарядил свою винтовку и направил на Майкла, от того несколько оторопевшего, - Ежели тебе и вправду дорога наша дружба, и ты не желаешь её продать за бесценок, не приближайся к ней. И запомни: её гибели я не допущу, кем бы она ни являлась.
Кентс пристально глядел на Уоттбрика, веруя в то, что сможет его образумить. Майкл, расценивший подобную реакцию своего друга как оскорбление, не мог того простить ему.
— Да кто ты такой? – самодовольно воскликнул он и, взглянув вновь на Саманту, с яростью к ней двинулся, - Отойди, я эту жалкую букашку сам усмирю!
Он уж готов был схватить негритянку, как внезапно Джеральд, потерявший всякое самообладание, кинулся на него и, замахнувшись стволом винтовки, совершил ею удар по руке, отчего Майкл, чуть вскрикнув, выронил ружьё и упал наземь.
Конечно, пришедшее мистеру Кентсу осознание того, что он впервые сделал подобное в отношении своего друга, не могло произвести на него ужасающее впечатление, однако страх за Саманту оказался намного сильнее.
— Бежим! – сказал он, уводя Саманту в сторону южного подножья Голубых Гор, где у них был ещё шанс остаться в живых.
Конечно, погоня за ними уж объявилась, и то было неизбежным, ибо на беду их, за ними следил Майкл, видно, уже давно навлёкший себя на мысль, что Джеральд замышляет нечто серьёзное. Кентс же стал упрекать себя в том, что рассказал ему о своём решении проведать Саманту. Будь он того не сделал, всё могло бы сложиться более благоприятно для них. А ведь он столько лет доверялся ему, точно собственному брату. И в Америке, когда они были в рядах армии генерала Бергойна, и на Ямайке, когда они совместно боролись за выживание в Кингстоне. И всё то ныне ушло в бездну небытия; и несомненно, что миссис Пирсон внесла свою главную лепту в её создании. Теперь Майкл навсегда был утерян для Джеральда, и он это признавал с горестью.
Ничего, что хоть как-то напоминало бы о той дружбе, просуществовавшей достаточно длительное время, не осталось: заместо того видно было, как бежали сломя голову Кентс с Самантой, и как вдалеке раздавались приближавшиеся торопливые шаги, сопровождаемые поминутными восклицаниями Майкла:
— Скорее, держите их! Они далеко не должны убежать!
Саманта, едва переводя дух, постоянно оборачивалась; она слышала, как приспешники Мэри Пирсон уже догоняли их, осветив фонарями всю рощу.
От раздавшегося первого выстрела она вовсе лишилась чувств и, споткнувшись о какой-то булыжник, пала на землю в бессилии. Несмотря на то, что ушиб не был существенным, из-за образовавшейся на ноге раны двигаться, а уж тем более бежать, она не была в состоянии. Меж тем четверо телохранителей уже приближались кним.
— Сейчас, – воскликнул в беспокойстве Джеральд и,  взявши потерявшую на некоторое время сознание Саманту на руки, поспешил изо всех сил далее, стараясь при том избегать участившихся выстрелов.
Хотя держать такую девицу было весьма затруднительным для него, ему удалось на время скрыться из виду ненавситных преследователей, от злости кричавших ещё громче, на всю округу:
— За ним! Не дайте ему вырваться!
Вскоре за лесными дебрями показалась одинокая пристань, а то значило для Кентса единственным спасением. К тому же, у причала того стояла, колыхаясь на волнах, небольшая рыболовная лодка.
— Сюда! – в беспамятстве заявил Джеральд и принялся спускаться по пологому склону к берегу.
Когда же Кентс вышел к пристани, совершенно до того безлюдной и тихой, один из телохранителей произвёл из кустов выстрел ему в ногу, из-за чего пришлось Джеральду волочиться до лодки, держа при том крепко Саманту.
— Окружайте! – велел всем Мистер Уоттбрик, - Покуда они не отплыли!
Однако несмотря на всё то, мистеру Кентсу удалось сесть в лодку и, осмотрев внимательно свою спутницу, спустить шлюпку, после чего он принялся грести что есть мочи.
— Саманта! – обратился он к ней, желая удостоверится в том, что она жива, - Саманта!
Через какое-то время она открыла глаза и, увидев перед собой Кентса, выдохнула. Ей было больно. Но она была безмолвна, непоколебима, точно так же, как после её избиения миссис Пирсон. Когда же подле находился тот, кто готов был отдать за неё всё, в том числе собственную жизнь, Саманта чувствовала, что не одинока, что с потерей такого человека, как Намбо, она при том приобрела другого наставника, отверженного и безупречного.
Впервые Кентс увидел на лице её улыбку, и то несомненно значило, что Саманта благодарна ему безмерно. Однако, к несчастью, мы вынуждены дополнить сие предложение таким образом: «Впервые и в последний раз…»
Как только раздался ещё один выстрел, она точно опомнилась и в испуге приподнялась с киля, дабы разглядеть, откуда он произошёл. То были несколько подоспевших к Майклу телохранителя, отставших от остальных своих товарищей в ходе безустанной погони за Джеральдом и негритянкой. Мистер Кентс, предчувствуя всем сердцем чрезвычайную опасность, ухватил было её за руку, воскликнув:
— Стой, пригнись!
И в ту самую секунду послышалась череда выстрелов, одна из которых стала роковой для девушки: долетевшая пуля попала ей в самую голову, окончательно сразив.
Саманта без чувств пала на киль лодки; Джеральд, обомлевший от ужаса, его настигшего, принялся её осматривать.
— Саманта! Саманта, прошу! – кричал он истошно, пытаясь привести её в чувства.
Но никакого ответа он не получил: ни словесного, ни взглядом. Глаза её застыли, и в них – вся боль, страдания, муки, несчастия, через которые довелось пройти ей в сём мире земном; на правом виске – снаряд от винтовки, по лицу её потекли капли крови.
Кентс судорожно дотронулся до груди её – сердце приняло покой, страдальческий и смиренный, ибо ничего более не могло привести его в жизнь, как и обладательницу его, Саманту. В сей злополучный час покинула она Джеральда, обретя вечный покой.
Кентс, взглянув в сторону берега, завидел, что у скалистого выступа стоял, направив на него дуло своего ружья, один из стрелков. Он и покончил мгновенно с Самантой, уже готовясь отправить и его на тот свет вместе с нею.
Впрочем, Господу было угодно, дабы того не случилось, и Джеральд продолжил бы свои долгие скитания по карибским водам: телохранителю тому пришлось тут же перезарядить ружьё, и Уоттбрик, осознавая, что они не смогут без лодок догнать и схватить Кентса, приказал всем бросить того на произвол судьбы, а самим ступать обратно в Пирсон-пойнт, ибо их длительное отсутствие также могло вызвать множество вопросов у владелицы сего мрачного поместья, которое с тех пор, как Джеральд скрылся за горизонтом, приходило ему на память лишь как ужасный сон.
И вот теперь читательскому взору предстал совсем иной мистер Кентс: человек, оставшийся без верного друга, лишённый преданной, безгрешной, истинной любви, и едва не оказавшийся сам на краю гибели.
И лодка его одинокая плыла к тем самым берегам безвестия, о которых он незадолго до того мечтал; правда, совершенно один, в то время как спутница бурной жизни его лежала бездыханно на лодке, заснув непробудным сном.
Долго размышлял он над тем, что с её нетленным телом делать? Мистер Кентс страстно желал предать его земле, когда он достигнет какого-нибудь острова. Однако спустя пять дней плавания, не сумев-таки разглядеть поблизости сушу, Джеральд с великой прискорбию решил похоронить Саманту на дне морском, и следовательно, он более никогда не сможет наведываться к её могиле, ибо огромные расстояния, которые будут их отделять друг от друга, разлучат Саманту и Джеральда навсегда.
Когда она ушла под воду, он едва сдерживал слёзы: мистер Кентс похоронил тем не только её жизнь, но и собственную. Глаза же девицы, полные добра, безобидности, беззлобности, говорили ему точно: «Не стоит, мой друг, оплакивать произошедшее. Ты не повинен ни в чём. Ты пытался меня уберечь как мог, но обстоятельства с самого начала были против нас. Лучше будет, если ты схоронишь меня и простишь за всё, ибо я не желаю, дабы душа твоя страдала из-за меня столь глубоко».
И всё, что сохранилось от её души, было заложено в маленьком амулете, который и держал крепко в руках Кентс, прижав к сердцу.
— И лишь по прошествию шести дней смог я пришвартоваться у юго-западного побережья Кайман-брека. Отыскал там старое, заброшенное логово, перестроил его как смог и обратил в собственное владение, где стал заниматься тем, что в итоге и привело меня сюда, на этот самый жалкий фрегат, - довершил наконец своё длительное, животрепещущее повествование мистер Джеральд Кентс, которого на протяжении всего рассказа с неподдельным интересом и глубоким вниманием слушал Юстас Клефельд, не прервав его ни разу. Столь сильно был он потрясён историей, казалось бы, бездушного работорговца, довольствовавшегося от приобретения живого товара и от безграничности своей власти, их подавлявшей.
Юстас, взглянув вначале задумчиво на своё письмо, затем окинув взглядом весь трюм, переполненный заключёнными, всё то время, очевидно, также слушавших Кентса, молвил лишь озабоченно и растерянно:
— Возможно, мне стоит поговорить с капитаном.
Кентс, видимо, утомлённый своим долгим монологом и не желавший к тому же вспоминать те тягостные времена повторно, замолк и вновь стал хмурым, словно огромная серая туча.
Зато послышался откуда-то из угла недовольный хриплый голос:
— Ага, конечно. Капитан тебя выручит мигом, освободит, помилует!
Правда, никто из присутствовавших не подхватил его, а Юстаса в трюме уже и не было, ибо он прошёл наверх на палубу, дабы обсудить кое-что с капитаном Фенстером, в то время стоявшим у носовой части и глядевшим вдаль, на спокойное, безмятежное море. Фрегат «Армагеддон», только что удалившись от острова Ямайка, неспешно плыл на северо-восток. На сей раз простился он с Новым Светом на долгие годы, если не навечно, и потому можно с точностью заявить, что его выход в дальние океанские воды был последним. А ведь что только не довелось ему и его экипажу встретить на своём невообразимо трудном пути!

                ГЛАВА     ДВАДЦАТЬ     ВТОРАЯ

В которой герои встречаются спустя десять лет после происходивших ранее событий, в которой они обретают то, о чём желает всякий смертный, а также в которой капитан Фенстер размышляет о своих годах верной службы короне.

Как бы странно то не звучало, но автор вынужден завершать своё повествование, и так уж затянувшееся на многие годы, не в Лондоне, откуда всё и началось, не в Куинсферри, где располагался дом знаменитого ныне на всю Англию капитана Фенстера (правда, в совершенно ином смысле), не в Челси, в котором также имело место быть немало любопытных сцен. Итак, нам следует, взяв непременно экипаж, отправиться из Лондона строго на север, в Манчестер, а затем проехать далее по узким, почти  заброшенным тропам, ведущим в Хейвуд, известный как сравнительно небольшой пригород, правда похожий скорее на крупное село, всюду окружённое вечнозелёными полями, вдоль которых расположились одиночные пастбища; чуть далее виднеются холмистые возвышения. Представшая перед читателем картина чем-то напоминает дикие суровые края Шотландии, правда здесь было существенно теплее, и воздух был более ласков и приветлив, как и местные жители. К тому же, то был прекрасный апрельский день 1793 года, солнечный и безветренный.
Но что же, однако, привело нас в эти места, отчего читатель обязан был оставить все свои дела и тронуться в нелёгкий путь? Разумеется, в сию поездку он отправился не один: в  просторном экипаже вместе с ним мимо Хейвудских долин проезжали ещё четверо, а именно капитан Беверли Фенстер, сильно поседевший и осунувшийся, ибо старость взяла окончательно власть над ним, его старший сын Ллойд, уже остепенившийся статный джентльмен, вместе со «спутницей жизни его», милой и обаятельной Сьюзан, и прелестным чадом их, малолетним сыном Эндрю, покойно сидевшим между родителями своими и глядевший с детской, всепоглощающей любознательностью через окно на открывавшиеся перед ними виды. 
Через какое-то время карета свернула налево, и впереди показался расположенный в самой окраине Хейвуда дом; будучи до того обветшалым и заброшенным, ныне он точно приобрёл вторую жизнь: хорошо покрашенные в белый и тёмно-коричневый стены и крыша; на двери был установлен новый замок, и теперь она более не скрипела с невыносимым шумом; стоявшая поблизости мельница, ранее пребывавшая в совершенно безнадёжном состоянии, теперь встречала гостей из Лондона с радостью, неспешно размахивая своими длинными деревянными крылами.
Когда тройка остановилась вскоре у дома, и все принялись выходить, миссис Фенстер так и ахнула:
— Как же здесь чудно! Я и не могла представить, что в относительной близости от Лондона существуют такие прелестные живописные уголки. Не правда ли, Ллойд?
— Совершенно с вами согласен, милая, - ответил ей муж, оглядываясь также в округе, - Я и сам здесь впервые, но вот мой отец, насколько мне известно, бывал здесь когда-то.
И он обернулся назад, к Беверли, который тем временем, взяв своего ненаглядного внука за руку, неспешно направился с ним вслед за супругами; он что-то рассказывал Эндрю, а тот, заворожённый, слушал его речь широко раскрытыми глазами, при том поглядывая с каким-то испугом на мельницу. Походу, капитан увлечённо поведал ему какую-то историю про ту мельницу, произведшая однако сильное впечатление на мальчика; он боялся к ней подойти и шёл неохотно, оборачиваясь назад; Фенстер-старший же громко посмеивался.
— Боже мой, что с нашей любовью? - произнесла встревожено Сьюзан, подойдя к своему сыну, - Отчего он так напуган?
После чего обратилась к капитану укоризненно:
— Вы, верно, повлияли на него так. А он ведь ещё совсем мал!
Беверли, крепко взяв Эндрю за руку и притянув к себе, рассмеялся, как в старые добрые времена, точно в душе его пробудился на время молодой бравый капитан Фенстер.
— Клянусь честью, что я ни в коей мере не желал его обидеть. Я лишь рассказал ему одну забавную историю про владельца сего дома.
— Что же вы именно рассказали? – вступил в беседу Ллойд.
Капитан махнул рукой, как бы давая понять, что не стоит придавать столь сильное значение его выдумке.
— Речь шла об одном бывалом мореплавателе, что получил древнее индейское проклятие во время своего путешествия по Америке и который, вернувшись в Англию, вскоре сгинул, в то время как часть души его грешной перенеслась в ту мельницу, жернова которой по ночам перемалывали все его прегрешения. Ну право, совершенно пустячная история!
Но похоже, что мистер и миссис Фенстер не считали так; они лишь с беспокойством глядели на Эндрю, который продолжал разглядывать с опаской мельницу и дом.
— Для вас, может быть, она и пустячная, но не для него, - заявил серьёзно Ллойд, - Идёмте же.
И все молча последовали вперёд. В тот самый момент входная дверь отворилась, и из дому вышел высокий молодой человек с выразительными карими глазами и тёмными густыми, слегка кудрявыми волосами. Завидев капитана Фенстера, он был несказанно счастлив и, двинувшись к гостям навстречу, протянул вначале ему руку для пожатия.
— Капитан! Как же замечательно вас видеть, - сказал он с сияющей улыбкой.
Беверли и сам был вне себя от радости: он крепко обнял его, словно собственного сына.
— Юстас, - молвил он, - вот так встреча. Я вижу, вы здесь обустроились более чем прекрасно. Да, что уж говорить: Саймон бы и не узнал этот дом.
После сего примечания, сделанного Беверли, Юстас несколько взгрустнул, но спустя некоторое время вновь с оживлённостью приветствовал и Ллойда, и его жену с сыном. Тут за дверью, из прихожей, послышался очаровательный женский голос:
— Неуж то приехали?
Юстас обернулся и возрадовался ещё более, ибо то была Кэролайн. Высокая, статная, с красивыми округлыми плечами, она переменилась намного; настолько, что даже сам капитан Фенстер подивился такому существенному преображению.
— Моё почтение, капитан Фенстер, - заявила она, также не могшая сдержать восторга от встречи с ним.
Беверли с охотой протянул ей свою руку, сказавши:
— А вы, миссис Линнуэй, стали ещё прекрасней, как сама античная царица Елена, что своею внешностью пленила немало младых мужских сердец.
Подобное сравнение, конечно, было весьма приятным для Кэролайн, хоть она и считала его не совсем подходящим, ибо царица Елена тем самым стала в итоге причиной всеизвестной Троянской войны, жестокой и беспощадной.
— А вы, капитан, весьма хорошо осведомлены об истории Древней Греции, - заметил весело Юстас, провожая его и остальных гостей в свой дом.
— О да, юнга, - воскликнул с живостью Беверли, - в молодости доводилось мне брать в руки труды Гомера, которые я перечитал от корки до корки. Я придерживаюсь такого взгляда, что это – лучший историк и летописец тех веков. Так что советую и вам его прочесть, друг.
Гостиная, ранее находившаяся в запустении, теперь была обставлена, скромно, но при том весьма уютно: большой деревянный стол и стулья; подле окна стояла широкая полка с книжными рядами; в комнате пахло свежестью, будто дом этот был построен совсем недавно.
Усевшись за накрытый стол вместе с гостями, Юстас и Кэролайн принялись рассказывать о своей совместной жизни, длившейся уже десять лет после того, как алтарь связал их судьбы узами брака, и о том, сколь сильно пришёлся им по нраву Хейвуд своей тихостью и отдалённостью от давно перенаселённого Лондона, который, при этом, они желали бы посещать чаще, ибо у Кэролайн остались там её родители, мистер и миссис Линнуэй, которые после разлуки со своей любимой дочерью имели возможность лишь получать от неё письма, да и то не часто. И конечно, вовсе не в том дело, что ей хотелось оставить в прошлом свою родную усадьбу в Челси, где провела она всё своё детство и юность.
С приездом в Хейвуд ей и Юстасу пришлось крайне нелегко, ибо на выкуп старого родового поместья покойного Саймона Клефельда необходимы были значительные денежные средства, к тому же если брать в расчёт траты на его масштабную реставрацию. К тому же, путь из Хейвуда в Лондон, как мы уже знаем, не был близким, и потому регулярно выезжать туда они попросту не могли. И конечно, Джордан и Аделаида то прекрасно понимали и не расстраивались; гораздо большую значимость для них имело то, что их Кэрри ныне замужем, и теперь, встав на широкую ногу, вправе была распоряжаться собственной жизнью.
После трапезы хозяева дома принялись показывать гостям  остальные комнаты: две спальни, одна из которых ныне представляла собой «обитель прошлого»: здесь было выставлено всё, что принадлежало Саймону и его предкам и по праву досталось его приёмному сыну Юстасу, включая старинные рукописи, целиком исписанные в высохших уже чернилах, бесчисленные тома книг, большие сундуки, покрытые толстым слоем пыли, и прочие вещи, свидетельствовавшие о довольно высокой просвещённости и знатности семейства Клефельдов.
Всё то несомненно вызвало в капитане Фенстере уважение к Саймону, который ныне лежал безмолвно в земле, под сенью креста.
 влиянием сих размышлений Беверли вспомнил далёкий 1782 год, когда он, ещё будучи капитаном «Армагеддона», хоронил его вместе со своими верными товарищами, о которых давно ничего и не слыхивал.
И в память о нём, том славном времени, остался только мистер Бэрриел. Ни к кому более так тесно не привязался Фенстер (если не считать родного сына Ллойда), как к этому милому, благородному юноше. И вновь он был поражён тем, насколько он по характеру отличался от своего отчима: ни хитрости, ни коварства, ни излишнего самолюбия и чувства превосходства над окружающими.
В обыденной жизни был он кроток, учтив, вежлив, послушен, но ежели дело касалось необходимости оказать помощь капитану Фенстеру в борьбе за права британской монархии, здесь он точно призывал из недр своей души ту давно забытую пиратскую закалку и проворство, которым его обучал Саймон с малолетства.
И оттого на капитана накатил вскоре ветер тоски и печали, и он, не силясь с ним совладать, в безмолвии осматривал дом, в то время как Ллойд и Сьюзан с интересом расспрашивали Юстаса о ценном семейном имуществе, что хранилось в той комнате. Эндрю, вначале стоявший неподвижно и с жадностью глядевший на всё это старое, многовековое великолепие, спустя некоторое время осмелел и принялся разглядывать вблизи каждый предмет, дотрагиваясь до них своими маленькими пальчиками. Особое любопытство проявил он к небольшой коллекции пистолей, что стояли на полке.
Впрочем, миссис Фенстер вовремя успела обернуться и нагнать маленького негодника, уже потянувшегося руками за одним из них.
— Нельзя, любовь моя, нельзя! – воскликнула она, оттащив его от полки.
Мальчик указал матери на оружие, и та в испуге молвила:
— Нет, и речи быть не может. Не позволю играться с такими серьёзными штуками. Поранишься, или, чего доброго, упадёт он на твою головушку.
Юстас, видя, как дитя опечалилось тем, что ему не позволили взять в руки красивый двухствольный пистоль, украшенный по бокам позолотой, подошёл к нему и, достав его, подал Эндрю.
— Не стоит волноваться, миледи, - сказал он Сьюзан, - вашему сыну ничего не грозит, ибо он не заряжен и давно хранится в качестве антиквара. Ежели малыш желает его опробовать, то пусть такая возможность будет ему предоставлена.
Несмышлёныш, взявши с блаженством его в ручки, стал его подолгу разглядывать, затем, нажав на курок, со смехом принялся бежать по комнате, воображая, будто он мчится за кем-то в погоню.
— Настоящий отважный юнга, - заметил, засмеявшись, Юстас, - Да, в нём явно течёт морская кровь. Что скажете?
— Вполне возможно, - рассудительно вставил Ллойд, глядя с любовью на своего сынка.
Когда же он вскрикнул неожиданно: «На абордаж!», мистер Фенстер-младший дополнил:
— Ну, или же настоящий пират.
Кэролайн также не могла наглядеться на Эндрю, который с первого взгляда показался ей очаровательнейшим ребёнком, коих она ещё не встречала.
—А он и вправду забавный, Юстас, - заявила она восторженно, правда спустя некоторое время вздохнувши с тоской. Возможно, она уж о чём-то задумалась глубоко, но пока что не решалась о том говорить открыто.
Набегавшись вдоволь, маленький разбойник утомился и по строгому настоянию матери отдал ружьё мистеру Бэрриелу.
Кэролайн тут же предложила пройти на улицу и прогуляться по здешним местам, и все охотно на то согласились. Капитан же, которого охватила вдруг тоска, долгое время стоял и о чём-то усиленно думал. 
Подойдя к окну, он уставился на небольшой бугорок, над которым поставлен был крест, а ниже, на каменной надгробной плите, указано: «Сэр Саймон Клефельд,  отдавший свою жизнь на благо английской военно-морской мощи».
Заметив, что капитан Фенстер погрузился в печаль, Юстас молвил:
— Капитан, изволим же выйти.
И Беверли, обернувшись к нему, поспешил выйти с ним во двор, откуда направились они к могилке. В это время на Хейвуд налетел восточный ветер, вероятно, принесённый с Блэкпула, и оттого стало прохладнее.
— Столько лет прошло, Юстас, а он всё стоит, - сказал отстранённо капитан, вздохнув. Потом через некоторое время добавил, - А тело, что там лежит, уж истлело давно.
Дойдя до надгробия, они, перекрестившись, молча глядели на надпись, в которой оба нашли бесценный источник самых различных воспоминаний: тягостных и счастливых, безрадостных и безмятежных. И что примечательно, каждый находил ныне в них нечто новое, не ведомое ранее.
Где-то ощущалась вина и раскаяние, где-то напротив, понимание того, что именно так стоило было поступить, и соответсвенно, одобрение.
«Все мы вольны совершать ошибки. Главное лишь то, умеем ли мы извлекать из них пищу для собственного ума».
В этой простой, казалось бы, мысли и заключалась вся суть человеческого бытия; к такому выводу пришли и Юстас, и Беверли. Ещё давно: мистер Бэрриел – в тринадцати колониях, будучи рядовым в армии генерала Линкольна, в то время как капитан Фенстер – на протяжении всей своей долгой службы королю.
И вот к чему ещё пришёл он (возможно, не без помощи свыше): «Все те годы я, даже когда попал в немилость и был отстранён от своих священных обязательств, по-прежнему преклонялся только перед одной страной. У меня отняли многое (хотя, в том исключительно мой грех), но я сказал, что во имя Господа должен отслужить достойно его величеству, назначившему меня командовать «Куин Элизабет»; народу, что боготворил меня однажды.
И я отслужил. Где бы мне ни приходилось бывать, я всё так же беспристрастно исполнял собственный долг. И плыл мой фрегат средь знамён Альбиона, пересекая моря Атлантики».
Кажется, блеснувшая в голове его идея показалась ему столь впечатляющей, что он готов был сию секунду поделиться ею с Юстасом, однако тот опередил капитана.
— Где же он погиб? – спросил его мистер Бэрриел.
— В бою у Флиссингена, - ответил коротко капитан, глядя всё на крест, - То было страшное зрелище, Юстас. Мы, надо сказать, были на грани разгрома, и будь оно так, то стало вторым и неисправимым позором для меня. Но в дело вступил Саймон и его отряд; он-то и спас положение. Вот только до возвращения в Англию старина так и не дожил.
Перед своей кончиной завещал он закопать тело его на Хейвудской земле. То мы и сделали: я и мой экипаж.
И сказав так, Фенстер подумал:
«Что ж. Походу, я и в самом деле своё отслужил. Хасселрит и все его дружки преданы наказанию. Да и Кентс тоже».
Несмотря на то, что поведал ему Юстас об истории Джеральда, капитан, хоть и проникся некоторым сочувствием к молодому рабовладельцу, но посчитал, что тем не менее, это не умаляет его отвественности перед королевским законом, а идти против его воли – то же, что отстрелять себе ногу из-за какого-то малозначительного известия. И Юстас, конечно, понимал его соображения, исходя из которых он отказал в такой милости Кентсу.
Постояв ещё какое-то время в безмолвии, капитан Фенстер, похлопав мистера Бэрриела по плечу, направился к дому; вслед за ним простился с могилкой и Юстас.
Ветер уж стал стихать, и вновь становилось теплее; весна в Хейвуде осторожно вступала в свои права.
Отставной (теперь уж на весь остаток своей жизни) капитан, наслаждаясь причудливым местным пейзажем, окончательно ныне удостоверился в том, что его благая миссия окончена с достоинством, и теперь ему более ничего не мешало уйти на покой, лелея и воспитывая собственного внука, который, кто знает, когда-то сумеет стать таким же выдающимся мореплавателем, как и сам Фенстер, а быть может, его и превзойдёт. И не исключено, что читателю доведётся о том узнать, но только спустя ещё десять лет, когда из обыкновенного проказника и шалуна вырастет взрослый, смышлёный, крепкий телом и духом юноша. Пока же то был самый простой озорной мальчишка, мчавшийся по поляне и звонко смеявшийся, ибо за ним бежала, так же беззаботно посмеиваясь, Кэролайн. Родители же его, глядя на их весёлую игру, переглянулись меж собой с улыбкой.
«Славный паренёк! , - подумал капитан, наблюдая за ним, - И при том нисколько не похож на моего Ллойда. Верно, в мать пойдёт».