Сёмки жареные

Some like it hot, Some like it cold, Some like it in the pot nine days old.

Я бы перевёл строфу из детской песенки, вынесенной в эпиграф, так:  Некоторые любят их изжаренными, некоторые — слегка подрумяненными. А некоторые "морозят" их в ротной своей тумбочке 9 дней.
“Добровольцы” вернулись из совхозного десанта в приподнятом настроении. Они принесли в роту подсолнечные семечки. Спасли толику народного достояния от усушки-утруски, так часто сопутствующей коммунизму на селе. Подзабылось, а понятию коммунизм, кроме непостижимого, многотомно разъясняемого марксистами, соответствовало ещё другое — народное, нарицательное значение. Совсем простое для понимания: нечто или что-то обобществлённое, околхозленное, потому ничейное и бесхозное.
То бесхозное, сгруженное впопыхах, заметаемое снегами, затаптываемое снующими, вдруг поднятое с земли, вырученное из грязи, содержалось теперь в полиэтиленовых кулёчках. Оно стало личным.
Коптенармус Емеля бросил клич:
— Айда в сушилку! Высыпем на газету. Просохнут. Будем жарить. Сковородка есть.
Не каждый внял призыву. Кто-то сунул свой кулёчек с семечками в тумбочку, берёг их там до очередного досмотра, да и огрёб наряд… Не о тех рассказ. Большинство подалось в сушилку, в отдельную комнату в роте, ключ от которой был у Емели.

Очередной томный вечер в расположении жил своим благочинным укладом. Дневальный вернулся с вечернего чая и “заступил на тумбочку”. Он дневалил вне очереди, дневалил через день третий раз подряд. В наказание за что? А за сакраментальное “то”, как следствие лаконичного диалога. “Всё в строй! А ты куда? — Туда! — Куда туда? — … (не нашёлся, что ответить) — Три наряда вне очереди! — За что? — За то!” Теперь дневальному было скучно и хотелось спать. И он чувствовал зависть ко всем остальным: галдящим, хохочящим, не желающим утихомириться к минуте грядущего отбоя. У всех впереди целая ночь — полно времени, чтоб выспаться. Они не боятся отнять от сна ни нескольких минут, ни даже часов. Расходуют чёрти на что!

В обоих кубриках первой группы, расположенных друг напротив друга через коридор и выходящих бездверно навстречу друг другу, орали магнитофоны. Правый кубрик хрипел про Владимирский централ, левый надрывался “Слейдом”. “Слейд” брал исключительно громкостью катушечной “Ноты”. Здесь, на первом ярусе двух сдвинутых коек, сбились в кучу с десяток отроков. Они близко разлеглись друг возле друга. Так, что не поймёшь, какой голове принадлежит отдельная рука, и продолжением чьей спины является отдельная нога. Травили байки. Эпизодические взрывы хохота перекрывали какофонию музык. Изредка кто-то, захваченный интересом рассказа, не вытерпев, изъявлял восхищение ругательным восклицанием.

В центральном проходе между кубриками третьей группы парочка друзей обменивалась фофанами. Болельщики со своих коечек сыпали мнениями, чья башка окажется крепче, используя при этом типичный аргумент: "Там же кость". В итоге, согласовали, что “битва умов” должна осуществляться только головами, руки излишни. Руки за спину, продолжили головотяпский (в прямом смысле) поединок. Фанаты спорта третьей группы болели темпераметно.

Курсанты второй группы были отъявленными спорщиками. Обспорив одну тему, переходили к другой. Самые матёрые аргументы шли в ход, и, неизменно, каждый оставался при своём. Сей раз, на волне обломившейся удачи, выясняли, кто лучше всех жарит семечки. Не зря же целая куча их на расстеленных прямо на полу газетах томится в сушилке!
По всему Абрам выходил победителем. Уж он взгорячился! Брал молодецким нахрапом, убеждённостью, тоном, крепким словом. Естественно и всенепременно, именно он лучший в мире обжарщик семечек! Сорвав голос, одолев оппонентов,  отправился в сушилку продемонстрировать класс.
Удало проследовал мимо сонного дневального, прикорнувшего было на тумбочке под безразмерной своей шапкой с офицерской (вместо курсантской) кокардой. Гарь и чад возвестили о готовности блюда. Абрам, с горячей сковородкой в руках, шествовал обратно в кубрик. Милостиво отсыпал горяченьких сёмок дневальному. Тот, заразившись этой болезнью, принялся их лузгать.
В кубрике всем досталось по жменьке и электросковорода опустела. Только не слышно было похвальных откликов. Наоборот, слышались едкие комментарии, обличающие досадное фиаско. Семечки оказались пережаренными, скажем точнее — сгоревшими. Но на запах подтянулись обитатели соседних кубриков. Так или иначе, слузгали те семечки и горелыми. И, под напутствия друзей не сжечь новую партию семечек, Абрам почалил в сушилку опять.
Впрочем, ничуть не обескураженный. Наоборот свято уверенный в собственной правоте.
— Не учи отца и баста! — пожелал он каждому недовольному.
В коридоре потянуло гарью пуще прежнего. Дневальный (уже не сонный, а бодрый) размахивал руками, разгоняя чад от тумбочки, готовый, если что, доложить нагрянувшему дежурному офицеру, что в роте отбой, всё в полном ажуре, служба идёт исправно, личный состав отдыхает. А гордый Абрам маршировал с полной сковородкой дымящихся сёмок, которую тут же снова опустошили те, кому показалась малой первая жменька. Ну и пошли частить Абрама, что тот сжёг семечки во второй раз. Дескать, не умеешь, не берись!
— Да вы! Да я! Да вы под стол пешком ходили, когда я…!” — парировал Абрам, не моргнув глазом.
Здесь Емеля вмешался, не утерпел.
— Ладно, гони сковородку, теперь я жарю. А то так ни разу не погрызём нормальных сёмочек! — и, причитая сожаления о загубленном добре, удалился в сушилку.
Абрам остался, отвечал недовольным:
— Не учи учёного, а съешь говна печёного!
Уверенно стоял на своём, объяснял тонкости вкусового букета:
— С горчинкой чтоб! На потенцию влияет! Мал ещё понимать! — всё в таком роде.
Емеля жарил долго, не спеша, со знанием дела. При малом нагреве сковороды, непрерывно помешивая, пробуя на готовность по семечке. Когда принёс полную сковороду в кубрик, народ оценил: “Сёмки — что надо!” Хвалили Емелю, лузгали и хвалили. Но что там сковородка семечек на всю толпу? Только попробовать.
Один Абрам казался недовольным. Погрыз семечек из горсточки, доставшейся ему, потом демонстративно высыпал обратно в сковородку.
— Ничего то вы не понимаете! Семечки сырые. Надо дожаривать.
И пошло по новой: дым, гарь, чад… и несерьёзный спор на ровном месте невпопад.

А там уж и приспела пора новому дневальному на тумбочку заступать.
— Весёленькая выдалась вахта. Быстро пролетела. Всё благодаря жареным сёмкам. Теперь баиньки наконец… — так рассуждал сменившийся дневальный, попыхивая сигареткой в полуночной курилке на пару с Абрамом.
Вскоре спала вся рота.

30 августа 2025 года.