Колян

В моей памяти до сих пор жив тот день, когда Колян, как настоящий король двора, подошёл ко мне. «Слышь, пацан, ты откуда?» — бросил он, словно проверяя мой пропуск в этот недружелюбный мир. Я, семилетний, растерялся, но быстро сориентировался: «Из этого подъезда, меня зовут Андрюха». Он кивнул, словно подтверждая мои слова, и добавил, что они тоже недавно заселились в эту высотку. Мне этот новгородский, новый многоэтажный дом на улице Кочетова казался настоящим космическим кораблём — трёхкомнатный дворец с собственной ванной, балконом и даже мусоропроводом, который для нас, советских мальчишек, был невероятным чудом. Для меня, брата и моих родителей это была новая страница жизни.
«Теперь мы кореша!» — провозгласил Колян, протягивая мне руку. В моём семилетнем сознании это было нечто большее, чем просто рукопожатие, — это был договор, который я пожал с некоторой неуверенностью, словно пытаясь удержать хрупкую нить нашей зарождающейся дружбы. Вскоре наш двор превратился в поле битвы наших фантазий, место, где каждая встреча была историей с непредсказуемым финалом, и, признаться, в этих играх всегда присутствовал некий тревожный подтекст. Но что-то неуловимо сближало нас. Наверное любовь к творчеству. Мы с Коляном любили рисовать.  Рисовали монстров, рыцарей и разных солдат — почему-то чаще всего немецких. Его монстры были на порядок живее моих, жуткие, как с плакатов группы Iron Maiden. Персонажи культовых тогда фильмов и боевиков — Брюс Ли, Шварценеггер, Фредди Крюгер — оживали под его карандашом с поразительной убедительностью. Колян, в отличие от меня, не поступил в художественную школу, оставив свой талант, казалось бы, нетронутым, возможно, из-за безразличия родителей к его увлечению.
Нашей второй, не менее сильной страстью было кино. Каждую субботу мы с Коляном отправлялись ДК «Акрон». Это местный городской концертный зал. В подвале этого здания находился в те далекие годы видеосалон. Что значил видеосалон для советских подростков? Это было не просто место — это была целая вселенная, доступная за символический рубль. Мир, где можно было прикоснуться к запретному плоду западного кинематографа, увидеть то, что не смели показывать в широком прокате. Мы с Каляном предпочитали фантастику и ужасы, сознательно ища острых ощущений и топя страх в бурном потоке впечатлений. Каждый просмотр становился событием, которое мы разбирали по деталям и после которого ночь превращалась в череду ярких, тревожных воспоминаний, не дававших уснуть. Это было наше маленькое тайное освобождение.

Однажды, охваченный осенней меланхолией, я встретил Коляна по дороге в школу. Он сидел на скамейке, погружённый в свои мысли, и дым от сигареты вился вокруг его задумчивого лица.
Увидев меня, он словно очнулся: «Здорово, Андрюха! Куда чешишь?»
 «В школу», — бросил я.
Он замялся, словно что-то обдумывая, а потом с искрой авантюризма в глазах предложил: «Че ты там забыл? Я вчера такой фильм посмотрел, пошли, поделюсь впечатлениями!»
Его способность мгновенно переключать моё внимание, его харизма, обещание чего-то запретного и захватывающего — всё это было сильнее моего долга. Я прогуливал урок осознавая, что вечером меня ждет скорее всего наказание ремнем. Но времяпровождение на стройке с Коляном и его историями не заменимо ни чем. Мне так казалось тогда.
На следующий день двойка в дневнике стала моим клеймом. Страх, смешанный со стыдом, сковал меня, и часы до неизбежной встречи с отцом показались мне невыносимо долгими. Выходя из школы, я столкнулся с Коляном. «Не ссы, братан! Сейчас всё порешаем!» — с вызовом сказал он, прочитав по моему лицу, что случилось что-то плохое. Мы поднялись в подъезд. «Давай дневник», — потребовал он.  С неуверенностью в руках я протянул ему документ, символизирующий мою провинность. Он с удивительной ловкостью, словно хирург, аккуратно извлёк злополучную страницу, восстановив целостность дневника. Затем мы быстро заполнили пропущенные дни, и я отправился домой с хрупкой надеждой на спасение. А вось пронесет! Но не пронисло. Отец, словно зная всё наперёд, встретил меня и потребовал дневник. Откуда он узнал — эта тайна до сих пор не разгадана. Но ремень я получил в тот день по самое не хочу.

Как выяснилось, у моего отца был поистине фантастический нюх на мои «дурные поступки». В памяти всплывает начало 90-х, эпоха, когда «Сектор газа» звучал из каждого окна, и я, конечно, не был исключением. Особенно запомнился мой друг Роман— его отношения с отцом казались мне чем-то нереальным. Узнав о предстоящем концерте «Сектора газа» в городе, он без колебаний обратился к своему отцу с предложением пойти вместе. И тот не раздумывая согласился! Вот это был действительно «мировой» отец. На следующий день Ромка делился впечатлениями от живого выступления Юры Хоя, а я, воодушевлённый, отправился к нему, чтобы переписать на кассету самые «трендовые» и матерные песни панк группы. Довольный, я вернулся домой, чтобы втайне наслаждаться запретным плодом, спрятав кассету в футляре от жвачки. Однажды я ночевал у бабушки. Вечером зазвонил телефон. Бабушка передала мне трубку, и я услышал резкий, возмущённый голос отца: «Где ты взял эту кассету?» До меня не сразу дошло, о чём он говорит. «Ромка дал», — выдавил я. «Чтобы завтра её не было в доме!» — отчеканил он. Пришлось срочно записывать что-то другое, менее вызывающее, кажется, Цоя.

Но вернёмся к Коляну. Я до сих пор живо помню, как мы отправились в наш местный кинотеатр «Россия», где гремел на всю страну американский гигант — Кинг-Конг! Тогда, казалось, не было ни одного советского подростка, который не вытащил бы родителей на этот фильм, и не один раз. А ведь было ещё и продолжение — «Кинг-Конг жив», где впервые мелькнула ещё малоизвестная Линда Хэмилтон, та самая будущая Сара Коннор.  До Кинг Конга мой «изнеженный» мирок не знал ни «Чужих», ни «Хищника», ни «Терминатора», ни «Рэмбо». Сильвестр и Шварценеггер были для меня как два брата-близнеца, которых я ещё не научился различать. О видеомагнитофонах я узнаю только год спустя. А пока — «Кинг-Конг» 1976 года, чуть запоздавший, но прогремевший на всю страну. После сеанса, когда толпа зрителей устремилась к выходу, Колян заметил у входа крошечную каморку — место для швабр и вёдер. Видимо, уборщица пользовалась ею в перерывах между сеансами. И вот в этой двухметровой «пещере» мы решили спрятаться, чтобы тайком пробраться на следующий сеанс. Мы не знали, застукают нас или нет, но всё сложилось как в лучших голливудских фильмах! Никто нас не заметил, и в тот день мы, по сути, посмотрели почти пять фильмов бесплатно! Переполненные впечатлениями от этой «бесплатной» киноодиссеи, мы шли домой, ощущая вкус настоящего приключения.

Мама Коляна,  Людмила Васильевна, со временем сдружилась с моей мамой и часто стала приходить к нам домой. Хорошо помню новогодние праздники и совместные походы на природу. Жили родители Коляна скромно. Отец Коляна Николай Анатольевич был по профессии электриком. Но имел как многие тогда советские мужчины слабость к алкоголю. По своей натуре он был добрым и безотказным человеком. Часто помогал нам с электрикой. От денег за частую отказывался или брал за работу сущие копейки. Еще Николай Анатольевич разбирался в автомеханике. Как то раз отец Коляна работал у одного новгородского предпринимателя в девяностых. Тот понаблюдал за работой и убедившись в высоких способностях отца Коляна предложил ему сделку. Он берет его на работу  и будет платить по тем временам довольно приличную зарплату. С условием, что Николай Анатольевич завяжет с алкоголем. Отец Коляна подумал и отказался от заманчивого предложения.

Осенью, гуляя по улочкам Новгорода, я вышел к знакомому киоску. В те советские времена эти ларьки были скорее частью пейзажа, чем источником чего-то стоящего. Но в тот день там произошло маленькое чудо: среди газет и книг мелькнули они — фотографии Брюса Ли и Сильвестра Сталлоне! Цветные, на плотной бумаге, формата А5 — это было настоящее сокровище, настоящее западное киноискусство в миниатюре. Всего три рубля за такую карточку! Я помчался домой, как метеор, с единственной мыслью: «Главное, чтобы их не купили до меня!» И я успел! Счастливый, сжимая в руке два заветных портрета, я шёл домой и встретил одноклассника. Гордость взяла верх, и я по глупости похвастался. Уже на следующий день в коридоре моей квартиры передо мной стояли трое моих одноклассников, вооружённые чёрно-белыми постерами — помню, там были Чак Норрис и Чарльз Броснан, чьи имена мне тогда ничего не говорили. Качество их «трофеев» было, мягко говоря, сомнительным. Позже, я узнал что местные фотографы зарабатывали на рынке тем, что перепечатывали фото зарубежных актеров и перепродавали по рублю за штуку. Мне тогда было лет семь или восемь. По этому я искренне верил в добрые намеренье своих одноклассников. Не знаю как, но не прошло и часа, как мои яркие цветные карточки оказались у моих однаклассниках, а я остался с черно-белыми безликими образами.
Колян тогда долго смеялся моему обмену и при случае всегда подтрунивал. Называя меня по доброму лохом. На что я злился конечно, но виду не подавал.
У Коляна была старшая сестра Таня, которая была старше его лет на десять. Худенькая, скромно одетая, но с удивительным вкусом. Она часто выручала меня с математикой — царица наук мне не особо давалась. Но больше всего меня поражало другое: Таня, как бы это помягче сказать, любила «принять на грудь». Чаще всего — в компании своего сожителя Димона. Он, вечный «халтурщик» и завсегдатай запоев, однажды под Новый год притащил моим родителям две пушистые елки. «Только что из леса!» — гордо заявил он. А потом за символическую бутылку водки притащил моей маме живую курицу. «Что мне с ней делать?» — растерянно спросила  мама. Димон, почесав затылок, нашелся: «Тащи нож, сейчас приготовлю!» Мама, испугавшись, вытолкала его в коридор. Димон на время исчез. А потом однажды раздался звонок. Мама открыла дверь — и в квартиру буквально ворвалась Таня, явно нетрезвая, а за ней с ножом в руке — Димон. Дверь захлопнулась прямо перед его носом. В детстве я не до конца понимал весь трагизм ситуации, но чувствовал надвигающуюся тревогу за Коляна и его сестру. Начало девяностых, Новый год. Таня с Димоном отмечали его у приятеля в общаге. Видимо, праздник пошёл не по плану. Уходя, Таня прихватила что-то из вещей гостя — то ли магнитофон, то ли кошелёк. Обнаружив пропажу, хозяин в ярости схватил нож. На лестнице общежития он догнал Таню и ударил её прямо в сердце. Мгновенная смерть. Сосед, насколько я помню, получил смехотворно маленький срок. Димон позже пару раз приходил к нам, пьяный, измученный, пытался что-то «втюхать». А потом и вовсе исчез. Больше никто о нём ничего не слышал.
Где то к середине девяностых наши дороги с Каляном стали расходится. У меня появились другие друзья. Колян же сошелся с какими то маргиналами и кто то мне из дворовых приятелей сказал что Колян часто ходит в подвал дома таксикоманить. Я не сразу в это поверил. Но позже при встречи с Коляном видел его неадекватное поведение. Я неосозновал тогда до конца пагубный путь моего друга. Помню году в 1995 отец купил видеомагнитофон. Это было целое событие в нашей семье. У отца умерла тетушка в Украине и произошла продажа дома. Часть денег перепало отцу. Вот на часть этих денег и был приобретён видик. Мы долго выбирали какой именно купить. В начале думали импортный купить. Но не хватило какой то суммы и мы взяли советский вм12. Колян стал изредка заходить в гости на совместные просмотры и общение. Но все было уже не то. Есть дороги которые нас разводят в жизни с людьми в какой то момент.
Конец 90-х. Финансовые бури заставили Людмилу Васильевну, маму Коляна, пойти на отчаянный шаг — продать квартиру и искать что-то попроще на окраине, в Панковке. До сих пор не могу понять, что заставило их пойти на такое безумие, кто подсказал им этот рискованный путь. Людмила Васильевна, страдающая диабетом, была опорой семьи, тем самым «звеном», которому помогали соседи, в том числе моя мама, — ведь в те годы выжить было настоящим испытанием. Она тянула всех на себе. И вот, ровно через год после переезда, её не стало. Эта потеря подкосила Николая Ивановича. Он ушёл в запой, а Коляну к тому времени уже назначили пенсию по инвалидности. Мне было лет семнадцать, я готовился к поступлению в университет. Однажды я приехал к ним. Мы с Коляном стояли на его балконе, курили и неуклюже болтали о чём-то. Зимой того же года город окутала белая пелена, и пришла новая беда. Отец Коляна, Николай Иванович, возвращался домой навеселе. Поскользнувшись на обледеневших ступенях у подъезда, он ударился головой. Через пару дней, не приходя в сознание, он скончался в больнице.

Подростки, ослеплённые молодостью, редко задумываются о чужой боли. Я, увлечённый студенческой жизнью, новыми друзьями и собственными проблемами, не особо вникал в то, что происходило с Коляном. Я понимал, что он остался один, но это знание было каким-то поверхностным. Однажды осенью он сам пришёл к нам на Кочетова. Мама открыла дверь, и на пороге стоял Колян — в лохмотьях, в рваных штанах и ботинках, подошва которых грозила отвалиться. Мы накормили его, я отдал ему свою одежду. Он переоделся и рассказал, что потерял паспорт, пытается его восстановить и что к нему приходят какие-то «странные гости», звонят в дверь, а он не открывает. Было ли это правдой или очередной игрой его воображения, я так и не понял. Это была наша последняя встреча. Через полгода от соседей я узнал страшное: Коляна не стало. Его нашли на кухне в квартире. В воздухе витал запах газа. Возможно, это был его крик отчаяния, его способ уйти от боли, которую я так и не разглядел. Помогли ли ему или он сделал это сам — теперь уже не узнать.