История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 11

ПЛЕННИК

– Ааа, попался, лытарь окаянной! Ну-кося, ходь сюды, лярва… – Оскалив в злорадной ухмылке жёлтые гнилые зубы, коренастый рыжебородый мужичина в  шапке тёмно-синего сукна с меховыми отворотами из овчины схватил под уздцы испуганно захрапевшую и прянувшую назад светлогривую финскую лошадь. – Ишь, удумал цего, выпорток  глупоумной! Заставу тишком обойти нашу!

Из заснеженных лесных зарослей на тропу выскочили ещё двое бородачей в тулупах поверх чёрных сермяжных кафтанов и отороченных овчиной шапках. За спину каждого были заброшены бердыши с короткими древками.

Цепко ухватив за штаны мальчишку,  рывком в четыре руки споро выдернули маленького наездника из седла. Первый из троих всё ещё пытался совладать с упрямо пятящейся и дико косящей глазом лошадью.

– Не упусти конягу-то! – Крикнул один из тех, кто удерживал бесцеремонно сброшенного на снег юного всадника – За мерина оного в Кореле на торгу доброе серебром возьмём!

Тем временем, парнишка   извернулся, как ласка-lumikko в сжимающих его заскорузлых пальцах, высвободил руку и, невесть откуда выхватив нож, быстро сунул его в ногу стоявшего слева служилого. Стрелец взвыл от боли и отпустил пленника, зажимая ладонями хлынувшую из раны кровищу.

В тот же миг коротким взмахом ножа маленький воин попытался проткнуть бедро и второго верзилы, но тот успел перехватить его за кисть и, выкрутив с такой силой, что мальчик вскрикнул, вырвал  у него клинок.

– А ну, осади, паскудник! – Рявкнул детина, пиная паренька сапогом в лицо. – Не ворохайся!

– Убью, вымесок пакостный!* – Хрипло зарычал раненый, вытаращив налитые ненавистью и злобой глаза. – Зарублю! Зарублю окаянной чухонец!

_______________________________________
*Гадкий, вонючий выродок (старорус.)


– Пожди мало, Грихно! За дохлятину-то смердячую государева жалованья, чай, не получишь. А живьём лазутника свейского заполучить зело рад голова наш стрелецкий, Меркурий Иваныч, будет.

–  И то верно, – буркнул злобно Григорий, прикладывая к раненой ноге срезанный тут же с сосны пласт мха.

– Вверх язвы кнутом потребно перетянуть посконным, – посоветовал первый из стрельцов, совладавший, наконец, с присмиревшей кобылой, испускавшей из нозрей клочковатые облачка пара.

– Нешто! – Отозвался раненый. – Мох древесной всякое течение крововое заключает.

– Ну, стервец, под кнут и пытку пойдёшь теперя! – Продолжавший прижимать мальчишку коленом к земле, бородач принялся вязать пленнику руки, вывернув за спину. – На дыбе-то ужо кнута отведаешь вдосталь! А за государева человека поязвленного, не миновать плахи тебе, гнусь чухонская.

– Что толковать с ним попусту! Всё одно ни бельмеса по-нашему не разумеет.

– Ужо на дыбе его разговорят быстро! Эй, ты, межеумный! По-людски язычишь, чухно лупоглазое?

Поставленный к этому времени на ноги со связанными за спиной руками, мальчишка со светло-русыми, взлохмаченными волосами, лет одиннадцати-двенадцати с виду, сообразив, что вопрос адресован ему, нехотя буркнул, шмыгнув разбитым носом:

– En tajuta… Не понимаю.

– Все они блудословят тако! Коли чухонцу хоть цто не по сердцу буде, так одно и то ж и заладит. А сами-то про себя всё вкруг них разумеют! Хитры больно, облуды неметцкие.

– Эн таюта… – снова упрямо повторил мальчик, поджав губы.

– Рот затвори, погань! – Здоровенный волосатый кулак с размаху ударил в лицо парнишку.

– Эн таюта! – Глядя исподлобья, дерзко выговорил упрямец, сплевывая кровь на снег.

– Тьфу, нецисть окаянная! – Стрелец, державший лошадь, плюнул с досады.

Перекинув поперёк седла связанного пленника, засадники, ведя животное в поводу, углубились в чащу, где за взгорком средь голых берёзок и заснеженных елей виднелись привязанные вороные стрелецкие кони.


СОТРАПЕЗНИКИ

– Ты вот, Крыел, хоть веры и нашей нонець, и рецью целовецескою уже горазд молвить, а всё одно – скобленое рыло! – Сощурив глаза, ехидно укорял дьяк Третьяк Репьев стоявшего посреди трапезной со скучающим видом Юхана Крэилла. – На Руси святой христьянину без бороды никак жить нельзя. С рылом скобленым в Царство Небесное пути нет! Господь наш искони целовека с бородою создал. Скот один бессловесный, псы да коты бороды не имеют. Коли христианин веры истинной, правые, то и образу Господа нашего, Исуса Христа, подобен быть должен! С бородою, знацит!

– Истинно глаголешь, Третьяк, сын Григорьев! Честь и красота русака всякого в бороде его! – Подал с другого края стола голос воевода Сабуров, опрокидывая в себя кубок и пальцами отправляя в рот целую пригоршню квашеной с клюквой капусты. – По окладу да по густоте оно ведь и породу всю сразу видать! А ежели бородка редкая, то и детина, стало быть, ледащий, плохой, Господу не угодный.

– Слышь-ко, Иванша? Так же и Ждан вот, Степанов, воевода наш корельской, молвит!

– Да вот то-то и есть! Неспроста лютейшею казнью для бояр опальных при государе Иоанне Васильевиче выщипание бороды чинилось! Смыть же позор сей только в монастыре постом да молитвою непрестанною али кровью на бою лишь можно было.

– Да поцто же вы, немцы, пёсьи дети, всё одно хари свои скоблите?! Где ж она, правая вера ваша? – Дьяк в сердцах и кубком пустым швырнул в стену.

Знатные властители Корелы восседали за длинным столом, застеленным парчовой скатертью и заставленным кушаньями, в отделённой стеной от иных камор трапезной в Круглой башне Детинца – Старой крепости на Замковом острове.

Приземистую воротную башню о двух ярусах, со сводчатыми каморами, шатром да смотрильней, тот фламандский мастер, Якоб ван Стендал, в шведское время при бефальнингсмане Ларсе Торстенссоне из дикого камня клал. Шведы тогда всю крепость заново перестроили – после того как Понтус Делагарди при штурме старый деревянный острог дотла раскалёнными ядрами выжег.

От башенных врат Линна Ванха – Старого замка, длинный мост через Феодоровскую реку, протоку крепостную, на Спасский остров к Новой крепости протянулся. Звоны от Спаса так и плывут по Узьерве! Сказывали, что в церкви Святого Спаса погребён был могучий великан-карьялайнен по имени Валита, крещённый Василием. Для Новгорода Великого богатырь этот, sankari, всю Лопь - Лапландию покорил. Старики, глядя на толстые стены церкви, головами качали согласно: воистину, человеку такому только в самом сердце Корелы лежать подобает!

Там же стрельцы несут службу, из стайней коневых* ржание слышится да корчиница-кузня гудит молотом о наковальню. Поодаль каменистые отроги Каллиосаари, поросшие сосняком, из воды выступают - Мертвяч-остров темнеет угрюмо. До него мостом не добраться: другой пролив там, и переправа нужна иная. Со Спасского же острова мост на Северный посад перекинут, что избами крестьянскими, лавками купеческими да ремственными дельницами** прирастал год от года.

_______________________________________
*Конюшен (стар.русск., новг.)
**Ремесленными мастерскими (стар.русск.)


Глядя на всевозможные яства и вина, источавшие поистине божественную смесь ароматов свежеиспечённого хлеба, жареной рыбы, пряностей и сдобы, Юхан почувствовал вдруг, как у него закружилась голова и засосало под ложечкой. Видно, изнурение строгим постом в преддверии Рождества Христова давало о себе знать поневоле.

Подовые пироги из квасного теста на маслянице с грибами и ягодами, сдобные, рассыпчатые и слоёные кулебяки и рыбники так и манили к себе своими подрумяненными бочками. Тут же в постных* деревянных мисках высились горки лососевой икры малого соления,  стояли плошки с солёными груздями, черепушки с квашеной репой и мочёными яблоками с брусникою и морошкой да томлёные в печи мазуни из патоки и мёда на муке из редьки.

_______________________________________
*Используемые только во время поста

Сглотнув слюну, Юсси с тоской подумал о добром котелке-keittopata простецкой толокняной каши, приправленной мороженой брусникой, вприкуску с ломтём копчёной лососины и хорошем глотке ячменного олута. О чарке-pikari обжигающего нутро шведского горящего вина – бреннвина, очищенного молоком, яичными белками и древесным углём, уж и мечтать не приходилось!

Мало, что от здешнего вина хлебного, которое в Кореле из-под полы барышники на южном посаде за Узьервой-рекой продавали, да браги из зёрен размоченных  брюхо только лишь пучило и голова поутру трещала.

Так, ещё и государь Борис Феодорович указом своим три лета назад повелел все корчмы и харчевни закрыть в царстве!

Вино хлебное в государевых кабаках цены человеку простому да небогатому совсем недоступной стало. Людям посадским вино всякое продавать под  угрозою кары суровой настрого возбранялась.

Те же два кабака царёвых, что в самом Новогороде вели торговлю, и то по челобитию горожан недовольных государевы дьяки прикрыли!

Вина ж заморские, благородные, да меды, на малине и вишне стоялые, князьям лишь да детям боярским пить дозволялось.

Перехватив голодный взгляд Юсси, дьяк назидательно поднял вверх указательный палец:

– Ты, добр молодец, искушение, аки Господь наш в пустыне, нонечь приемлешь. Всякому ж новокрещену корочун* с усердием особым блюсти должно! А посему стой, смотри и смирения христьянцкого набирайся.

При этих словах Репьев откусил здоровенный кусок пирога с лососиной, не преминув запить его из кубка. Довольно крякнув, утер руки о полотенце-ширинку и кликнул стрельца мрачного вида, подававшего к столу нехитрые воеводские яства. 

_______________________________________
*Предрождественский пост с 25 (28) ноября по 12 (25) декабря (стар.-новг., диал.)


– Прокша! В глотке уже пересохло сызнова. Тасси ещё ендову.

Обязанности, что в боярских домах на дворовой челяди возлежали, а при дворе царском – на стольниках с сытниками, здесь, в ратной крепости, стрельцы несли по наряду, сменяя бердыши на ухваты. Чем, однако, весьма недовольны были, ворча меж собою сердито.

– Умилостивись, Третьяк Григорич! Пущай уже изопьёт мало да поест с нами! – Снисходительно пробасил воевода, что ещё сотником у второго воеводы Большого полка Бориса Феодоровича Годунова Москву от набега Казы-Гирея оборонял, а после государем первым воеводою в Тетюшский острог на Волге отправлен был. — Ведь молодец-то не чернь сиволапая, а сам прежде у свейского короля рейтаром слыл знатным. Ныне ж и нам справно вожем* служит. За то и жалованье пятью рублями, зерном да солью у нас получает. Садись-ко, Иван, сын чухонский Степанов, в ногах ведь нету правды!

_______________________________________
*Название проводников и переводчиков в Кореле 


– Ну, по глаголу твоему пущай буде! – Кивнул дьяк и сытно рыгнул. – Иванша наш ратник знатный… Слыхал, Крыел? Како воевода старший тебе честь оказывает с нами за одной ужиной сидети?

_______________________________________
*Ужин, вечернее застолье (стар. новг., диал.)


– Прокша! Подайко-ся ессе хлебальник* со шшами да чашу винну. Знамо дело, неужинавши легце, а поужинавши крепце!

________________________________________
* Круглый хлеб с вытащенным мякишем и налитым внутрь супом (старорусс.)


Но тут же, осклабившись, плюнул с досады:

– Тьфу ты, страмец страхолюдный! Ну, не могу, не могу я без нелюби рыло твоё скоблёное зрети! Будто с анцюткою окаянным, прости мя, Господи, за ужиной сижу или со шлёндою голою бесстыдною! Страхота!

Не впервой, однако, распекал эдак дьяк нанявшегося на службу рюссам в Кореле как сюскари-партиолайнен* великана Крэилла за гладко его выбритое острым скребком лицо, на котором лишь небольшие усы Юхан себе оставил.

_______________________________________
*Следопыт, разведчик (старофинс.)


Невдомёк было служке государеву, как опостылела  борода лесному бродяге  за время странствий его военных в Саво и Карьяле! На брань же Репьева Юсси и внимание не обращал, выслушивая по обыкновению её со всем финским своим равнодушием.

Дьяк только бородой покрутил и безнадёжно рукой махнул.

Кивнув головой в знак благодарности, Юсси присел на скамью и запустил деревянную ложку в густое варево из репы, брюквы и квашеной капусты на капустном же рассоле с квасом и чесноком.

«Эх, ещё бы козьего молока сюда и клюквой приправить! Да и зайчатины кусок с хвостом салаки в этом keitto бы в самый раз были!..» - Подумал Юсси, подставляя под ложку  ароматную краюху свежего пшеничного хлеба.

– А ну-к, Прокопий, зачерпни в крыелову чашу вина из ендовы! - распорядился воевода. - Со столь знаменитым рицерем иноземным для меня самого за одним столом честь испить разом!

– А ведь ты, Ждан, мнится мне, так же тогда в поход с Мстиславским на Выборг свейской ходил с немцами битися? – Хитро сощурился Репьев. – Когда молодец сей, Иванша-богатырь земли Свейской, пансырник неметцкий, целой полк Сторожевой ваш у Рогатой крепости изничтожил…

– Знатное было дело! – Расправив грудь и поиграв плечами, ухмыльнулся в бороду воевода. - Только вся сеча-то до подхода Большого полка ещё закончилась… Вся срамота одному Трубецкому досталася! Но о позорище его сказывать настрого не велено было. Всяко оно на войнах учинитися может! И Долгорукова, боярина, было, в полон подо Вдовом немцы брали… А что ертаул полёг? Так, мёртвые-то сраму не имут…

Тогда с Ревонхядя, что северней Выборга в лукоморье вдаётся, бояре с воеводами от себя из полков послали голов с отрядами, чтобы посады немецкие вокруг Корелы жечь и свеев воевать на Ладоге.

В ту пору сам я у воеводы Большого полка Феодора свет Ивановича, князя Мстиславского, сотником служил. И от Большого полка в края здешние в сече той им и был послан.Только Корелу, что тогда Свейским градом звалася, взять нам никак нельзя было… Что проку конным на пушки и стены бросаться каменные? Ведь не совсем вроде лбы толоконные… Да и Узьерву по тонкому льду не случилося перейти войску. Посады так же разорить мы силы не имели. Их ведь тогда здесь и не было вовсе!

К Ореховцу же крепости по югу Ладоги отходя, отряд мой долиною прежней Студеницы шёл, о коей ещё во книге Воцкие пятины Дмитрия Китаева, в лето семь тысяч восьмое помянуто. Тебе уж, Третьяк свет Григорьевич, про то поболе моего ведомо!

Да там-то, за грядою, усадище* я и сыскал, где кореляне, веру нашу принявшие, жили, а место свое Олискою звали... Вот сего великана брата родного, та и была деревня. Харитона да Мавру с сынами их не стали мы трогать. Как одноверцев своих обидеть?! Живут да живут себе. Коней напоили, отпочивали мало, да и поехали далее.

_____________________________________
*Название небольшого поселения на севере Руси в XVII в.


Только ведь князь-то Мстиславский боярину нашему, Борису Феодоровичу, да государю царю Феодору Ивановичу уже во всей красе расписал про посады неметцкие, у города Корелы самолично им разорённые!

Воевода коротко хохотнул, покрутив бородой:

– Ох, и любит наш брат-боярин перед царями бахвалиться! А что самого князя и близко тут не было, про то дьяками нигде не записано...

Кинув деревянную ложку на стол, Юхан медленно жевал хлебную корку,  отрывая кусочки прямо от опустевшего хлебальника. Макая их в солонку-утицу и отправляя в рот, с интересом вслушивался в рассказ боярина. Прежде ему не раз доводилось слышать ту же историю от Хеикки, но о роли в ней нынешнего воеводы Корелы, Ждана Сабурова, до сих пор было неведомо.

– Где же теперь братец твой? – Посмотрел воевода на Юсси.

Тот едва было открыл рот, как в разговор снова вмешался дьяк Репьев:

– Да в Расули ить тепериця Харитошка наш из той Олиски! В Расули на Прасёлке. За домом-то сынов оставил глядети… А сам, како старшого на корелянице оженил, так в Расулю и перевелся. С ним, вон, и Иванов сын, что Варфоломеем окрестился, с дитятем своим да с женою Марфой, да и процие крыловы сыновья та ж деля. Срубы собе поставили, а пашню по-свойскому нарекли… как, Иванша, оно по-вашему будет ?

– Нуйяла…

– Вестимо! Неелово! Не то Молотово стал быть по слову нашему. Как у Ивана-то самого в Студенице-Олиске и пашня его под горой та ж деля Дубинино – Нуиво, прозывается. Вроде, как булавица знацитца. Оттого, что в великой смуте при короле Жигимонте они в земле своей теми булавицами бились… Верно ли молвлю я?

Юсси согласно кивнул:

– В Раасули-то век назад четыре братца из карьялайненов жили – Микко, Яхья, Тимо и Тахво. Ваши же люди после деревни их на свой лад Мехкуево, Фафоново, Тимуево и Яхново называть начали… Так нам с братом поп тот, pappi, поведал, что при шведах в окрестных лесах за Коскиярви в ските хоронился. Теперь, вот, в Раасули в церкве служит. Хеикки же с семьёй на берегу речки, что из озера вытекает, поселился. Оттого она теперь Хейкинойя и  стала зваться. В память о прежнем имени Хариттона теперешнего.

– Верно, Иванша, глаголешь! В церькушке тамошней, – подхватил Репьев, – что на месте спалённой свеями отстроили заново, тому попу Харитон добро помогает! И Мавра его с ним – проскурницей нонечь при храме... Харитошу жа нашенского сам епископ Корельский и Орешковский Сильвестр благословил...

– Стало быть, разлетелись птенцы из гнезда отцовского? – Понимающе кивнул головой воевода. – А что же другие братья твои, Иван?

– Ушли они… 

Юсси, пожав плечами, вздохнул. В который раз судьба его за эти годы с близкими разлучала!

Два года в трудах пахотных прожили братья Тахвонпойят на земле Алиски в приходе Рауту, что венецы Ровдужским погостом называли. Оттого это, что Рауту карьяльская — Ровду аль Ровдуга прозывалась по-венецки. Там же прежде и венеского закона церкви приход во имя святого Василия Кесарицкого был, а потому и погост стал Васильевский.

Уж братья и пиртти себе срубили, и новые деревни поставили – Руотси да Аропелто. А дом Юхана – Нуийя,  в том месте у ручья под грядой был, где он дубину свою, nuija, в землю воткнул, впервой ногою на землю Алиски ступив.

Обживаться было начали потихоньку. Только-только, казалось, отогрелись от пережитых невзгод сердца их, а души покой обретать начали!

Но всё настойчивее требовали новые власти Корелы принятия крещения в правоверной Церкви Христовой. Ни покупать ничего, ни продавать, ни дел никаких иметь с немцами латышскими не хотели люди посадские да торговцы-рассольщики новгородские.*

_____________________________________
*Торговец, перекупщик рыбы (стар.новг.)


Особенно  злобой сердца тех карьялайсет горели, что на прежние земли свои из долгого изгнания возвращаться начали. Ссоры и стычки на торгу то и дело вспыхивали!

Кирхи же евангелические повсеместно под приходы кафолической греческой церкви переделывались обратно.
 
Даром, что Жалованной Грамотой царя Бориса латышам, кто веру люторскую исповедовал то бишь, из свейских пределов пришедших, препонов никаких и убытков чинить было не велено, «чтоб, по нашему царскому милосердному жалованью… во всей Корелеской земли пашенные люди и Латыши жили в покое и в тишине и во благоденственном житие».

Тут на беду ещё и сыновья прежних вотчинников земли той, Головкиных, из корелянинов знатных, объявились нежданно.

Степан-то Безобразов, второй воевода в Кореле, сын Осипов, что после Свейского похода государя Феодора Иоанновича третьим воеводою в Копорье ещё был поставлен, а после – прежде Сабурова в Корельске воеводствовал, чухонские поселения на корню от начала был готов изничтожить!

Ну, а уж как на поклон к нему дети Головкины-то с челобитной пожаловали, так стрелецкой отряд по весям всем, что прежде Головкиным принадлежали, тут же и выслал.

Хоть и не стали стрельцы разорять дворы  чухонские, да волю воевод из Корелы и в Олиске, и в Орьянсаари, и по иным местам в погостах всех объявили – крещение принять по венеской вере, а землицу и дома все, что поставили, прежним хозяевам назад отдать даром!

В то ж самое время вести из Виипури до Передней Корелы доходить стали, что Каарле-херттуа победы великие над королем Сигизмундом одержал, изгнал его прочь, да и стал на Свейской земле и в Суоми один властвовать.

Сигизмундистов последних из дворян и знати в «Кровавых парилках» нещадно в Турку и Виипури  лютым казням подверг! Тех же из крестьян, кто в Войне Дубин кровь свою за него пролил, милостями и благостями одарил всякими.

Тогда-то и решено было, что Олли да Матти наши, братья крэилловы, должны назад за свейской рубеж воротиться. Веру-то люторскую  не пожелали они менять на венескую, христианскую. С дворами своими в Алиске проститься пришлось им. Бояться же дома, в Суоми, более нечего было!

Так, с домочадцами, добром всем и пожитками в Эуряпяа куда-то и навострили лыжи. Пекка Реппойнен –  старого карьялайнена Риикко сын, проводника и лазутчика ещё с Питка виха – войны за Лиивинмаа, Ливонию, знаменитого, вожем-провожатым с ними отправился.

– Кто знает, брат, Юхо! Может, Бог даст, вернёмся! А то, гляди, дети да внуки наши на земле этой в Алиске жить ещё будут! – Говорил Олли, обнимая и похлопывая по спине старшего брата.

Сыновья Крэилла, кроме младшего Антти, что у Теппойнена на попечении оставался, за отцом следом крещение приняли новое – да с дядей своим Хеикки в Раасули и отправились.

После ж того, уговорам дьяка Репьева вняв, и сам Юсси в Корелу решил на службу податься. Новокрещенному в правоверии, самому ему назад  дорога была заказана! Давно уж те времена минули, когда веры греческой кореляне в шведские рубежи от разорения и государева тягла бежали...

– Исполать вам, правоверные! – Пригибаясь в дверях, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку, просунулся в трапезную стрелецкий голова – Меркур Безобразов, что смолоду еще опричником у царя Ивана Васильевича службу начинал.

Прошлого году, вторым стрелецким головою в Курске служивший, Меркур, прежнего воеводы Степана Осипова сына Безобразова сородич, в Корелу головою приказа стрелецкого прислан был.

– Присаживайся и ты к нашему столу, свет Иванович! Отведай, друже, чем Бог послал.

– Недосуг мне с вами трапезничать да прохлаждаться! – Нахмурился Безобразов. – Стрельцы мои с дальней заставы на Ровде языка свейского притащили. Совсем бакорашка* ещё, чухонец малый,  из детства токмо, почитай, вышел. Да гляди-ко, лиходей малолетний, стрельца из приказа моего ножом ткнуть исхитрился – поранил зело! По судебнику ему правая рука отсечена будет, а опосля – на воротах повиснет. Для чужеродца иноземного закон особый: не по-нашему жил – не по-нашему и ответ держать станет. Ныне в узах под Трубной башней сидит… Толмач мне к допросу надобен! Истину из него с пристрастием тянуть будем. Иноверцу нет веры: сперва пытать, потом карать – иного порядка тут быть не может!

_______________________________________
*Букашка (стар.-новг., диал.)


– Да внятно же, толмац есть у нас! – Подал голос Репьев. – Вона, Иван-великан, богатырь свейской. Ступай, свет, к столу, пождет полоняник твой мало... От сиденья-то в железах, цяй, изнеможет, да на допросе враз во всем повинится!

– Взятого свея, что тетерева, наперед выдержать впотьмах потребно, а уж опосля потрошить! – Расхохотался Ждан Сабуров.

– Ну, буде по-вашему… Уломали! – Махнул рукой Безобразов, соблазнившись запахами доброй ествы и духом вина из ендовы.


КРЕПОСТЬ КОРЕЛА

Смутное беспокойство, будто предчувствие близкой беды, внезапно охватило всё существо Юсси.

Отставив чашу с вином, неспеша, как бы нехотя, начал он вылезать из-за стола с яствами.

– Коуды срядился-то, Иванця? – Встрепенулся дьяк. – Ендова полна ессё!

– На двор, — буркнул Крэилл. – К естве вашей никак не привыкну… Муторно.

– Гляди, гузно-то не отморозь! – Загоготал вслед Третьяк Репьев. – Да михирь* не застуди свой…

________________________________________
*Мужской орган


– Гляди-ко, из Рыбных врат на берег не ходи сереть, не то еще в майну в темени спьяну сверзишься! – Поддержал дьяка воевода Собуров.

– Такая туша-то великанья лёдок на Узьерве будто пешнёй проломит! – Хохотнул Безобразов.

Течение порожистой Вуоксы столь стремительным в тех местах было, что даже в лютые зимы река не враз замерзала , оставляя опасные промоины. Лишь тонким поначалу льдом покрывалось устье до самой Лаатокки. Оттого и врагам с воды  к пряслам вала не подобраться было – больно покров хрупок, не выдержит конного латника! Крепостные валы же в ту пору отвесно прямо к воде спускались.

Долго ещё слышался позади Крэилла громкий смех и шуточки его хмельных сотрапезников.

Миновав деревянную лестницу, уводящую к высокому лазу на самом вверху шатрового яруса, где маялись дозорные на промёрзшей смотрильне, жилую палату, кладовую и поварню с печью, спустился по ступеням каменного крыльца, снаружи пристроенного к стене Круглой башни, что прежде шведами в честь бефальнингсмана Ларса Торстенссона прозывалась.

Из двора к воротам на нижний ярус пологий спуск вёл.

Со скрипом приоткрыв тяжёлую заледеневшую створку, Юсси проник в холодный, заиндевелый воротный проезд, где караульные часовые, спасаясь от леденящего ветра с реки, укрылись внутри караульной каморы за вторыми воротами, слабо озаряемой светом факела.

Внутри застал он сидящих вкруг стола караульных, что воровато, хоронясь от строгого глаза стрелецкого головы, метали на доски кости, запретной игрой в зернь* тешась.

_______________________________________
*Разновидность игры в кости на Руси в XVI – XVII вв. Запрещалась властями.


В деревянных нишах вдоль стен составлены были рядком бердыши и пищали. Прочее же оружие и снаряжение по обыкновению в Пушечном доме хранились.

Дым из раскалённой жаровни, стоящей посреди палаты, сизыми волокнами стелился по низкому закопчённому потолку, лениво уползая через квадратные отдушины и ускользая в узкие щели меж двойных створок внутренних ворот, через которые, миновав проходной свод и внешние ворота, можно было на мост к Новой крепости на Спасский остров попасть.

Дополнительную тягу создавали смотревшие наружу амбразуры пушечных печур подошвенного боя, где подле станков дремали на ворохах соломы пушкари да стрельцы из пушкарского наряда. Тут же прислонённые к простенкам между нишами рядком составлены были лыжи-kalhu, на корелянский манер тюленьим мехом обшитые.

Внутри одной из печур в полу зияла круглая дыра, что будто черным зловещим оком сверлила из подземелья обитателей башни.

Поговаривали, будто бы лаз этот в подземный ход вёл, что старую крепость с новой под речным руслом соединял, а другим коридором своим к Рыбным воротам выводил. На самом же деле яма в полу для стока воды служила. Стрельцы в неё при нужде не только, что воду сливали. Ход же подземный из Пушечного дома вёлся.

Угрюмого вида бородачи в караульной, сидя на скамьях, кто перекусывал нехитрой снедью из сухарей да разваренной без жира по случаю поста полбы и овсяного киселя, запивая их квасом, кто латал прохудившийся кафтан или неспешно полировал клинок бердыша клочком пакли с салом.

При появлении Юсси никто даже ухом не повёл.

Игрецы в зернь только, заслышав скрип приоткрываемых створок, не поднимая от стола голов, положили ладони на резные костки.

Со времён царя Ивана Васильевича строго-настрого наказывалось воеводам забавы сии непотребные пресекать всячески, отобранные кости сжигать, а резвунов пойманных — в острог сажать да плетьми сечь.

И при Федоре Ивановиче, и ныне при Годунове запрет сохранялся. Но азарт никакими плетьми побороть в людях нельзя было! Да и чем служивым от скуки ещё потешиться? Десятники же и сотники стрелецкие сами не прочь были чарками с косточками потрясти. Оттого и на провинность малую эту глаза всегда закрывали.

Завидев, что не голова это их пожаловал, а просто Иван-великан из корелян новокрещенных, при дьяке Репьеве состоявший на службе, караульщики всякий интерес и вовсе потеряли сразу.

Только штопавший, скрестив ноги, одёжку, стрелец с серьгой в одном ухе недовольно приподнял голову, ощутив внезапный приток морозного воздуха, вызванный сквозняком.

Прихватив у стены пару лыж, Юсси так же, не привлекая к себе внимание, снова выскользнул наружу во двор крепости.

Зимние сумерки студня сгущались быстро. Уже и стрельцы в караулах сторожевые огни в железных костровых чашах на таганах запалили.

Оранжево-красными бликами тут и там озарились стены и заснеженный двор Старой крепости. Чёрные тени заплясали по земляным валам Новой крепости на соседнем Спасском острове. Взметнулись в звёздное небо над Узьервой шустрые язычки пламени по обе стороны моста меж двумя крепостями. Тут и там по Ореховскому за Узьервой и северному за Феодоровской рекою посадам начали один за другим огоньки вспыхивать.

Свободные от караулов, спешили укрыться служивые в избах-казармах и обогреваемых печками земляных житах под валами.

Лишь дозорные, обутые в смазные сапоги с теплыми суконными онучами, да глубоко надвинутых на головы меховых шапках, притопывали ногами от стужи на пряслах и дощатых помостах, прислонив бердыши с заледеневшими древками к надстроенным над валами бревенчатым стенам.

Хлопая, словно петухи крыльями, рукавицами по бокам, перекликались зычно:

– Гавша!
– Ууу!
– Како? Мёрзнешь?
– Угууу.
– Ну, мёрзни, мёрзни!
– Даньша!
– Чиво те?
– Вина-то, чай, хоца хлебного толнуть?
– А то!
– Дак, хрена те лысого!
– От, тыш, аесова*! Пошто пустое брякочешь? Токмо те ба горготать да язык ермолить…
– Га-га-га!..

________________________________________
*Досл.: «яйцесуй» (стар. новг., бран.)


Тут же озорную болтовню эту прерывает недовольный окрик десятника:

– Ну-ко, цыць тама, хвороба окоянная!

Из жилой Банной рондели*, называемой также Пристанной, на северо-восточной стороне Детинца, что наискось от Круглой башни в противоположном конце крепости располагалась, вместе с густым ароматом кипящего в котлах ячменного варева с горохом и рыбой, которую в Рождественский пост по вторникам и четвергам дозволяло вкушать мирянам «Око церковное»**, доносились до Юсси хриплый смех и басовитое стрелецкое многоголосье.

_________________________________________
*Полукруглое фортификационное сооружение для защиты ворот.
**Распространяемый с XIV до XVII вв. в виде списков Большой устав, регламентирующий расписанные по часам и датам богослужения и правила церковной жизни. Впервые отпечатан в 1610 году при патриархе Ермогене. В 1633 г. по грамоте патриарха Филарета признан ересью и предан огню.


Поднявшись по пологому спуску от ворот башни, Крэилл огляделся и, обогнув по протоптанной в снегу тропинке угол Пушечного дома, оставил за ним, прислонив, лыжи. Стараясь оставаться в тени, двинулся далее вдоль стены, почти вплотную примыкавшей к пряслу.

Сам арсенал шведский внутри второй этаж имел деревянный. В каждую из четырёх камор его, где стрельцы караульного наряда располагались, отдельный вход вёл. Но двери из-за мороза закрыты наглухо были. Лишь легкий дымок от печек через отдушины под крышей струился.

С северо-западной оконечности каменного строения темнела, примыкая к нему, массивная, приземистая Трубная башня. За толстыми её – в добрых пять аскелов – стенами из глыб серого камня, в Пороховой погреб с юго-восточного угла арочный вход за дубовой дверью вёл.

Когда шведы на этом месте вместо замурованных главных ворот пороховой погреб решили устроить, то поверх башни могучий накат из земли насыпали. На нём же — пушечный раскат воздвигли. Внизу, под каменной толщей, в глухих каморах, куда и луч света не проникал, кроме запасов пороха, бывало, и полоненные да и прочие узники томились.

У входа перед запертой на засов дверью зябко топтался на снегу караульный, прохаживаясь взад-вперёд до угла Пушечного дома и обратно.

Дозорные на стенах и в смотрильне воротной башни во внутренний двор, однако, и глядеть не помышляли. Откуда вдруг там ворогу было взяться? В Корелу-то зимой только по островным мостам попасть можно было! В детинец же еще и подземный ход вёл. Также и стража у Водяных ворот и у Банного вала взоры вовнутрь двора не обращала.

Завидев Юсси, огибающего башню, стрелец с важным видом взял бердыш наизготовку:

– Куды? Кто таков? Сказывай!

– Сютскари я земли Свейской при дьяке Репьеве, Ийван, сын Степпанов…

– Ааа, ты чи ли, Крыел, чухно скобленорылое? Дак, пошто задами блудишь, аки тать ночной?

– Давешнего полоняника с рубежа свейского воеводой Сабуровым да головой Безобразовым мне исперва добром расспросить велено. Допрежь, чем завтра с пытки его растянут.

– Ну, ходи, коли так!

Стрелец снова вскинул на плечо бердыш и неспешно поскрипел сапогами к углу Пушечного дома.


ОТЕЦ И СЫН

Отодвинув тяжелый дубовый засов, Юхан приоткрыл створку двери и осторожно шагнул во мрак подземелья. Достав из настенной ниши глиняную плошку с овечьим жиром, он высек кресалом искру, раздул трут и зажег плавающий в сале фитиль.

С открытым огнем в пороховой погреб спускаться было строго-настрого запрещено воеводским наказом, но тусклый, скрытый в ладони огонек жирника был единственным способом не переломать ноги в темноте.

Слабый свет выхватил из кромешной тьмы пологий бревенчатый спуск. Под ногами чавкала  грязь — стены зелейного погреба из могучих сосновых городней сложены были, землей и валунами засыпанных намертво. Крутые деревянные ступени уводили глубоко вниз. Казалось, сыростью дышала сама земля.

В открывшемся внизу квадратном помещении за глухой дверью, обитой войлоком, хранилась государева казна — запасы боевого зелья. На дубовых настилах, защищавших припасы от подпочвенной влаги, ровными рядами высились плотные липовые бочки.

В них покоился лучший крупитчатый порох московского дела. Пороховые мастера на Яузе хитро пускали в ход дешевое хлебное вино, затворяя на нем уголь из крушины, селитру и серу. Крепкое курительное вино наглухо спекало смесь в прочное зерно, не давая зелью расслаиваться от тряски в телегах и мокнуть на корельских болотах.

В дальнем углу погреба, прямо на земляном полу у стены, отгороженной толстыми дубовыми брусьями, притулилась маленькая фигурка пленника. Набросив на себя рваную рогожу, он сжался калачиком на куче прелой соломы, вздрагивая от каждого шороха.

Со вбитой в стену скобы-разворы толстая цепь с железным ошейником свисала. Рядом и огромная колода с ножными цепями-развинами примостилась. Но руки и ноги узника оставались свободны.

Ключ от огромного замка тут же возле рубленого загорода на крюке висел. Но дотянуться до него сиделец при всём желании не сумел бы! Видя ж его пред собою так близко и впустую пытаясь руку сквозь дубовые брусья протиснуть, призван к положению своему в довесок душою страдать и тоской исходить был.

– Ты как, пойка? – спросил Юсси по-фински, приподнимая жирник повыше, чтобы получше разглядеть маленького пленника.

Узник недоумённо приподнял голову, всматриваясь в озарённую неровным мерцающим светом фигуру, чья косматая тень на бревенчатой стене вставшего на задние лапы медведя напоминала. И вдруг, вскочив на ноги, закричал, бросаясь к толстым решетинам:

– Отец! Отец!

– Антти!

Юхан от изумления едва плошку с салом не выронил. Нет, не обмануло его предчувствие! Не иначе, как сам Господь сподобил прийти сюда, не дожидаясь, покуда поутру на дворе перед Водяными воротами дыбу стрельцы поставят да допрос учинять станут, пленника мучая.

Взмолиться ль о милости может, на колени пасть пред воеводой Сабуровым? Дьяка Репьева о заступничестве умолять?

Эх! Кабы не ранил Антти стрельца того, может, и удалось бы к порке одной свести дело! Стрельцу самому виру выплатить…

А ну, коли не выйдет?! Какое отцовское сердце позволит взирать покорно, как сына на дыбу волоком тащат, суставы выкручивают и батогами секут до смерти?!

Скрипнув зубами, Юсси понял, что такое христианское смирение он отнюдь не был готов явить.Подумалось невольно о том ужасе, который, должно быть, вот так же Арвид Тавасти изведал, когда Каарле-херттуа несколько лет назад в Виипури сына его, Иивара Арвидинпойку, на глазах отца у Монашеского колодца обезглавил, прежде чем и самого головы лишить.

Хоть, может, и заслуживали оба казни, но и мстительная жестокость такая без ратной нужды Юсси непонятна была. Поистине, своя смерть тогда избавлением от мук душевных показаться может и лишь как милость принята божья!

Не единожды доводилось Юхану Крэиллу жизнями сыновей рисковать в битве! Но, чем больше седины в волосах прибавлялось у старого воина, тем сильнее сжималось сердце при одной только мысли о том, что и кого-то из них может ведь смерть своим чёрным крылом коснуться…

Как некогда Пекка Весайнен жизнями сыновей за набеги на рюссов и карьялайстен расплатился жестоко!Потому рад был так Юхан, когда Эрвин, Пертту, Симон и Кари с братом его Хеикки вместе перебраться в Раасули, на границу с Инкеринмаа порешили — подальше от здешних знамений грозных. Достаточно повоевали!

Повесив жирник на крюк, он единым духом отомкнул запоры.

Распахнув решетины, сжал сына в объятиях, вдыхая до боли родной и знакомый запах домашнего очага, звериных шкур, хлеба-рейкялейпя и хвойных лесов родимой Карьялы.

– Как же получилось так, Антти, что рюсса схватили тебя, за лазутчика приняли?

– К тебе я, отец, в Алиску пробирался… По старой тропе нашей – от Рауту через лес, на восток прямиком, к Алискан-пало верхами шёл. Где за грядой мостик над Алискан-ойя к твоему пиртти, в Нуийя ведет. Замечтался! Да вдруг на дозор и наскочил их… Рюсса-то нынче, что сосновых иголок опавших в лесу близ границы, да так и шастают во все стороны.

– Так ведь пусто теперь в нашей Алиске! Хеикки и братья твои в Раасули все перебрались. Я здесь, в Кореле-Кякисалми при службе…

– Кто ж знал про это!

– Моя вина, пойка. Надо, надо было весточку вам послать с Теппойненгм, известить вас!

– Эх, видел бы ты, отец, как я сразу с тремя русаками в лесу дрался! И даже ножом своим ранил одного сильно. Снег покраснел весь от его крови...

– В том-то и беда, сынок, что теперь за то жестокой каре предать хотят тебя воеводы стрелецкие.

– Так, что за напасть? Ни пытка, ни смерть не страшат меня! Не раз вместе с тобою и братьями в морду мы ей плевали! С дядей Туомасом же условлено было, что если к назначенному сроку не вернусь я, он за мною отряд разведчиков наших вышлет, хоть бы для этого им Кякисалми снова пришлось штурмом взять.

– Ох, пойка, да ведь это слова только! Словами да похвальбою рубленого города не сокрушить. Не так-то просто Корелой малым числом овладеть без орудий осадных. А что ты врага не страшишься, то славно! Стало быть, я за тебя буду рюсса бояться…

Есть план у меня, как бежать нам. Вдвоём-то нас сразу приметят – и до ворот дойти не дадут даже. Убьют обоих! А то и того хуже… Через Водяные или Спасовы ворота никак не выскользнуть незамеченными. Одна дорога – сквозь  лаз тайный у Рыбного прясла стены, над  самой рекой. Но и там стража стоит стрелецкая… Поэтому надо так сделать, чтоб все видели, будто один я иду!


БЕГСТВО ИЗ КОРЕЛЫ

Караульный у выхода из Трубной башни недоумённо уставился на Юсси:

– Долгонько ж, однако, ты… Сознался ли, христопродавец немецкой?

– Упирается… Будто олень копытами в течку. Без дыбы николи не обойтись, ведомо!

– И то истинно! Знамо дело, каков допрос без дыбы? Ещё и рожжением искушению предать – пытке, огнём, стало быть. Чудь-то как ни мучь вашу, чухонскую, молчат все, стервецы, будто бесчувственные, языки закусив. Где ж то видано – добром чухонца допытывать... Эку безлепицу набаял воевода! Хотя кака-то потеха и нам буде. Не то от скуки так помереть недолго…

Стрелец, тряся бородой, тоненько захихикал козлиным фальцетом.

Тяжело ступая, обогнул Юсси Трубную башню и прежней тропою своей меж стеной Пушечного дома и крепостным пряслом, не забыв по пути и лыжи прихватить, направился дальше к низенькому и узкому проходу под западным бастионом.

Вышедший по малой нужде на крылечко второго яруса Круглой башни Безобразов, увидев вышагивающего неровной походкой мимо торцевой стены арсенала Юхана с лыжами под мышкой, принялся потешаться над незадачливым чухонцем, охмелевшим, казалось, всего от одной чарки:

– Эй, ты, разиня чудьской, куды ползешь, питух колобродный? Нешто на ловлю идти собрался?

Юсси остановился, раскачиваясь и опираясь на лыжи, делая вид, что его со страшной силой тошнит, от чего стрелецкий голова ещё пуще развеселился и только бородой покрутил: «Вот те и богатырь зельной!* А сам, что мертвец твой. Едва пригубил – и с ног уже долой… Немчин, одно слово. Тьфу!»

______________________________________
*Огромный, сильный, великий (старорусс.)


Страж у печи с тлеющими в ней угольками под аркой ворот Рыбного вывода дремал, уронив на грудь голову. Но при приближении Юсси встрепенулся, хватая прислоненный к стене бердыш.

– Куды?! Не велено из крепости сим ходом никого пущати!

– Да прорубь-майну я ото льда развалить только… Воевода, вишь, ушицы красной из свежей лососины отведать с зарани удумал. Гляди-кось! Вот и перстень его с печатью! – Юсси сунул под нос караульного серебряное кольцо с королевским вензелем, доставшееся ему от матери.

Недоверчиво скосив глаза на латинскую буковку «G», увенчанную короной, стрелец рывком потянул за конец свисающей с воротка цепи, поднимая решётку.

Будо зачарованный, уставился неграмотный служивый на заморское клеймо короля шведского, за знак воеводской канцелярии приняв оный, Воеводу гневить никакого желания у него не было.

Сводчатый Г-образный проход под быком выводил на узкую полоску суши вдоль крепостного прясла, соединявшего Рыбный вывод с Круглой воротной башней.

Название такое сие укрепление с отводным городцом за то имела, что ловля лосося круглый год близ неё особенно хороша была!

Лосось-то, лохи, в начале липня* до самого нереста своего осеннего из Ладоги в Узьерву аккурат мимо этого места стремился стадами.

________________________________________
*Июль

В начале зимы, отнерестившись, тем же путём частью в озеро шёл обратно, а частью в реке зимовать оставался. Летом, обессилев, он с током воды в озеро будто бы «сваливался», за что издревле корельскими ловцами «вальчак» прозывался.

Все силы эдак на борьбу с могучей рекою потратившего и после нереста обессилевшего, лосося-лохи, почитай, голыми руками из реки доставать можно было.

Частенько стрельцы по приказу воеводскому, а до них и свейские люди, во время хода рыбного от крепостного вывода поперёк рукава Узьервы юнды-заборья из вбитых в дно кольев, переплетённых прутьями, ставили. И с неводниц-лодок, бывало, сеть в реку кидали, а то и прямо от прясла острогою били.

Кромешная тьма, слегка лишь рассеиваемая светом звёзд, отраженным от снежного покрова и хрупкого льда Вуоксы, позволяла оставаться незамеченным для караульных на башенной вышке. И вовсе, к слову, давно уж храпевших, опосля глотка вина хлебного, завернувшись с головою в тулупы.

Оглядевшись по сторонам, Юсси ослабил узел на кушаке, распахнув свою меховую talviturkki, и тихонько позвал:

– Слезай, Антти.

Мальчик, который все это время сидел за спиной отца, с головой накрытый шубой, обхватив его с боков коленями и уцепившись руками за плечи, спрыгнул на снег. Сделав несколько приседаний, возвращая подвижность занемевшим конечностям, и даже попрыгав, вопросительно взглянул на Юсси.

– Возьми нож мой, пойка! – Вытащив из-за широкого кушака свой вейтси, отец привязал его ремешком к поясу сына. – Вставай на лыжи теперь – и к берегу Вуоксы прямиком через протоку Тенкалахденвирта, на юго-запад беги. До того места, где река залив Лавочный, Тенкалахти, образует… Деревню тамошнюю, что рюсса Корельским посадом называют, и пиртти карьяльские, какие по пути встретишь, стороной обойди! Пуще всего же собак остерегайся — от них не уйти на лыжах!

– А как же ты? С тобою что будет? Двинемся вместе!

– Двоих нас да и меня одного ранний лёд на Вуоксе не выдержит. Не пройти мне! Да что со мной станется… Слушай и запоминай, пойка. Как до северного края Остамоярви дойдёшь, что рюсса Лавочным озером прозывают, дальше вдоль западного берега его направляйся. Селений-то там и прежде немного было, а те, что имелись, ныне заброшенные стоят. По левому берегу Вуоксы, не переходя её, на юг беги, а как увидишь, где река большой поворот сделает, там уж прямым ходом на запад следуй.

К рассвету, гляди, коли сладится, то и до границы уже доберёшься. Ну, а ежели снова в лапы стрельцам угодишь, нож не пускай в дело, но часто, чтоб видели они, вот так, по-грекски, крестом себя знаменуй. И повторяй всё по-венецки: «Господи, прости мя, грешнаго!» Авось, и попустит Саатана… Я же тебя нагоню вскоре.

Проводив глазами быстро тающую в темноте маленькую фигурку, широкими движениями полозьев скользящую по тонкому снегу на хрупком речном льду, Юсси истово, по-грекски, перекрестился на невидимые в ночи кресты крепостного храма. Развернувшись, вож-разведчик быстрым шагом направился назад к выходу из-под арки.


ПОГОНЯ

Караульный у печи сидел в той же беспечной позе, что и раньше.

«Калги* свои позабыл подле майны, новокрещен полоумной…» – подумал стрелец, глядя вслед Юсси сквозь одолевающую дремоту.

_________________________________________
*Короткие лыжи, от карел./финс. kalhu


Крупными хлопьями начал падать снег. Словно белым, пушистым песцовым мехом укрыло снежной заволокой новую и старую крепость, южный и северный посады и речные протоки меж островами.

Из сонного забытья вывел стрельца мощный пинок под зад:

– На посту, сквернавец, дрыхнуть удумал?

Десятник со сменой караула стоял перед входом под бык. Дрова в печи давно прогорели, рассыпавшись ровным слоем серого пепла. Сделалось зябко.

– Эх, ты, мимозыря! Нешто батогов возжелал отведать?! Давеча узник из Трубной башни убёг, лазутчик свейский. Голова Безобразов-то велел оного с заранья на дыбу волочь, а немчина того уж и след простыл… Объегорил нас, так объегорил свейский выпорток. Часовой молвит, будто бы вож чухонской, Ивашка, что толмачить при дознании взялся, узилище посещал... Так за обеими теперя в сугонь* конные со псами пошли корельскими.

_______________________________________
*В погоню, в догонку (старорусс.)


Пришедшие на часы заступать вместе с десятником стрельцы ехидно посмеивались над угодившим в просак приятелем. Засоня, однако,  оправдываться начал:

– Иных-то ведь никого не зрилося! Один чухонец тот, Ивашка Крыел, и ходил только...

– Куды ходил?!

– Дак за пряслом лёд развалять на майне по приказу воеводскому… Опосля вспять возвернулся…

– А один ли ходил?

– Как есть один!

– Гляди у меня! Шкуру в другорядь спущу! Пред воеводой Жданом Сабуровым ответ сам головою держать будешь… Ан не иначе, как дело ведьством и чародеянием самого Нечистого пахнет! Не сквозь стены же утёк поганец тот свейский…

Частенько отсылал дьяк Репьев вожа Ивана из новокрещенов с поручениями тайными за стены крепости. Никто и не допытывался никогда, куда да по какой надобности направляется этот чухонец зельной. Всё одно ведь не скажет ничего, молчун старый! Что с камнем или с деревом с ним разговаривать было… Караульные же при воротах препятствий ему не чинили.

Оттого и на сей раз свободно прошёл он нижним ярусом Круглой воротной башни, мимо часовых на мосту и караульных в Новой крепости на Спасском острове, прямиком на конюшенный двор направляясь неспешно.

Зимняя ночь не уступила ещё свои права рассвету, когда верхами миновал он торговое местечко Остамо, далеко позади оставив Корелу с её стрельцами, воеводами и крепостными выводами. Погони покуда не было слышно, и Юсси надеялся, что в Кореле не так быстро хватятся своей пропажи.

Где-то всего в четырёх пенинкульмах к западу пролегла невидимая граница, разделившая Карьяланмаа, землю Карьялы, между  Швецией и Веная-Русией.

Невольно ощущал Крэилл в душе некоторое волнение, предвкушая встречу с прежними соплеменниками. Что старый Теппойнен скажет, узнав о службе Юхана рюссам и переходе в их греческую веру? Не взглянут ли, как на изменника, прежние боевые товарищи?

Но более всего, однако, беспокоила мысль о его сыне, Антти... Нигде не видел следопыт отпечатков лыжных полозьев – всё замело снегом за ночь!

Достигнув юго-восточной оконечности скованной льдом, заснеженной бухты Няпинлахти, остановился за холмом в негустом ельнике, чтобы лошади отдых дать. Спешившись и подвесив под морду животного хребтуг-«сякки»* с овсом, принялся выламывать выступающие из-под снега сухие ветки валежника для костерка.

________________________________________
*Торба (финс.)


Лай собак донёсся до слуха прежде, чем скрадываемый снежным покровом гул от полутора десятков скачущих галопом коней и их глухое ржание он услышал.

«Карьяльских псов по следу пустили!..» – мелькнуло в голове.

Карьялайсет остроухих серо-рыжих собак своих никогда не держали на привязи и не кормили даже. Круглый год эти прирождённые охотники сами себе пропитание добывали. Зимой пробавлялись остатками от охоты, рыбной ловли, падалью и отбросами. В бесснежное же время обитали в охотничьих угодьях, добывая пищу себе в лесах и по берегам многочисленных рек и озёр.

Встречались порой среди четвероногих помощников обитателей Лаатоккской Карьялы и пришедшие с Севера небольшие, лохматые лопарские собаки, и даже злобные чёрные с белыми отметинами оленегоны-лаппинпорокойры. Эти-то звери при ловле с их помощью беглецов двуногих особенно опасны были! Ведь, настигнув, и в клочья клыками своими порвать могли.

Если от людской погони на резвой лошади ещё уйти можно было или в лесу схорониться, то от собак не сыскать спасения!

Вот уж когда пожалел Юсси, что никакого оружия он при себе не оставил, чтоб рюсса видом его одним не искушать понапрасну!

Быстро оглядевшись в поисках подходящей дубины и не найдя ничего, кроме торчащих из снега палок и иссохших стволов упавших деревьев, усмехнулся: «Kohtaloa et voi paeta, muuten se ei ole kohtalo! От судьбы не уйти, иначе это не судьба!»

С дюжиной молодцев-то он и голыми руками совладал бы – да и псам их несдобровать было!

Как-то раз на охоте довелось ему эдак от целой стаи волков-susit отбиваться. Лошадь, испугавшись, со всем оружием в лес ускакала, а нож в колоде торчать остался... Когда же матёрый вожак прыгнул, клыками в горло нацелясь, Юсси одним ударом кулака сшиб его наземь. После же, за хвост ухватив, принялся, будто палицей, волчьей тушей размахивать и других волков по оскаленным мордам и бокам охаживать.

Но против пищалей и ручниц огнестрельных ни одному рейтару в рукопашной не выстоять!

Поднявшись на скрытый наполовину лесом гребень холма, увидел он приближающихся от берега залива всадников. Рядом неслись и псы их, роняя с высунутых языков клочья пены.

Но как только погоня подножия взгорка достигла, а Юсси мысленно уже «Иса мейдан», «Отче наш», читать начал, произошло неожиданное.

Из-под полога леса по левую руку от Крэилла, обрушив лавину снега с еловых лап, вылетел на холм вдруг маленький всадник, загарцевав на своей рыжей льногривой лошадке. За ним - и второй следом. А там третий уже и четвертый… С полсотни конников вскоре в полукруг на возвышении встали!

Коротко щёлкнули тетивы арбалетов – и две или три собаки с громким визгом завертелись на снегу,  оставляя кровавые пятна. Прочие же, жалобно скуля, сами наутёк кинулись.

Осадив лошадей, остановились в замешательстве и преследующие, со страхом глядя на выстроившихся цепью мрачного вида вооружённых людей на гребне холма над ними.

– Свеи! – Раздались изумлённые выкрики.

– Нешто рубеж перешли?!

– Вертаться в Корелу надо, в набат бить! Свеи, свеи идуть!

Развернув  коней, стрельцы бросились прочь, яростно нахлёстывая животных по крупам концами поводьев.

Кто-то из стоящих на холме разномастно одетых конных что-то крикнул им вслед по-фински, и люди в неровном строю рассмеялись, принявшись тут же свистеть и улюлюкать вслед удирающим без оглядки служилым.

Юхан перекрестился, благодаря Господа за нежданное своё избавление. Взяв лошадь за повод, вышел из заснеженных зарослей, служивших ему укрытием.

Навстречу, пустив коня шагом и радостно улыбаясь, спускался с холма Антти. Чуть позади – со знакомым ему с юности озорным блеском в смеющихся глазах – следовал сам старый вояка Туомас Теппойнен.

Наклонившись из седла, сын хитро прищурился и спросил:

– Ну что, отец, пойдёшь разведчиком-vakoilija в наш липусто? Дядя Туомас говорит, место капрала всегда для тебя свободно…