Пятак

В городе, где улицы пахли углём и дождём, возвышался Дом — пятиэтажный исполин из серого камня, чьи окна зияли пустотой, как выбитые зубы. Когда-то он был гордостью квартала: его коридоры гудели от голосов, лифт скрипел под тяжестью жильцов, а на лестницах дети играли в прятки. Теперь он стоял пустой, забытый, но не мёртвый. У Дома была душа — хмурая, тяжёлая, как бетонные плиты, но живая. Он смотрел на мир через трещины в стенах и помнил всё.

Дом не любил говорить. Он молчал, даже когда соседние здания — старый склад и кривобокая часовня — пытались завязать беседу стуком ставен или звоном ржавых труб.
«Что нового, старик?» — гудел склад.
«Тишина,» — отвечал Дом коротким скрипом. Ему не нравилось их любопытство. Он видел слишком много: как пьяный сапожник с третьего этажа бил жену, как старуха с пятого умерла одна, а её кот мяукал у двери три дня. Он видел, как люди уходили — кто в новые дома, кто в могилы, — и оставляли его гнить.

Ночами Дом шептал сам себе. Его голос был низким, как гул проводов в подвале. Он звал тени прошлого: девочку в красном платье, что танцевала в квартире 12, или старика с трубкой, что курил у окна на четвёртом. Тени приходили — не живые, но и не мёртвые, — и бродили по коридорам. Дом не гнал их. Они были его.

Однажды в тишину ворвался звук — треск досок на первом этаже. Дом напрягся, его стены чуть дрогнули. Это был мальчишка — лет шестнадцати, с рюкзаком и фонариком. Он пробрался внутрь, шёпотом ругаясь на сквозняк.
«Чёртова дыра,» — буркнул он, оглядывая ободранные обои. Дом оскорбился.
«Я не дыра,» — прогудел он про себя, и пол под ногами мальчишки скрипнул громче обычного.

Звали его Тымек. Он пришёл не просто так — искал укрытие. Дом слышал его мысли, что гудели, как ветер в щелях: сбежал из дома, где отец орал, а мать молчала. Тымек разжёг костёр в металлической чашке, поставив её прямо на полу в квартире 5, и Дом, хоть и ворчал от дыма, не стал его гасить. Мальчишка был живой, тёплый, а Дом давно не чувствовал такого.

Тымек приходил снова и снова. Он рисовал углём на стенах — лица, птиц, странные знаки. Дом смотрел. Однажды мальчишка сказал вслух:
«Тут будто кто-то есть. Слышишь меня?»
Дом замер. Он хотел ответить, но не знал как. Вместо этого он уронил старую фотографию — пожелтевшую, с семьёй из квартиры 8. Тымек поднял её, нахмурился: «Чьи вы?»

Ночью Дом решился. Он показал Тымеку сон — не свой, а тех, кто жил тут раньше. Мальчишка увидел девочку в красном платье, старика с трубкой, слышал их смех и шаги. Проснулся он в холодном поту, но не ушёл.
«Ты живой, да?» — спросил он, глядя в потолок. Дом скрипнул — долго, протяжно, словно соглашаясь.

Тымек стал приводить друзей — таких же бродяг, с гитарами и банками краски. Они рисовали на стенах, пели, смеялись. Дом ожил. Его коридоры загудели, окна задрожали от музыки. Он больше не звал теней — живые были лучше. Соседний склад прогудел:
«Шумно у тебя.»
 Дом ответил редким, довольным скрипом:
 «Мои.»

Однажды Тымек сказал:
«Мы хотим остаться. Починить тебя.»
 Дом не верил. Люди всегда уходили. Но они начали: как смогли, вставили стёкла, вымели мусор. Дом помогал — сдвигал балки, гасил сквозняки. А когда они закончили, он впервые за десятилетия почувствовал тепло — не от костра, а от жизни внутри.

Теперь Дом стоит не один. Он гудит, скрипит, иногда ворчит, но счастлив. Тымек и его друзья зовут его «Пятак» — за пять этажей. А Дом шепчет ветру:
«Я нужен.»
Ветер смеётся:
«Всегда был нужен, старик.»

Конец.