Дом моей мамы

   (Перевод рассказа М.Хласко "Dom mojej matki", 1954г.)


    Моя мать была женщиной старой и некрасивой. Я даже не в силах описать ее лицо; даю себе отчет в том, что оно не сохранило в себе ничего от того, чем являлось на самом деле, как зачастую бывает с людьми очень больными и задавленными испытаниями превыше их скромных сил.

    Я смотрел, как угасала моя мать. Это были единственные моменты в моей жизни, когда я чувствовал себя абсолютно бессильным, настолько бессильным, насколько может чувствовать человек, всегда привыкший уверенно идти в ногу со временем, но не имеющий возможности его остановить. Хотя длилось это недолго. Потом я понял, что человек, силящийся задержать время, подобен тому, кто пытается ладонью преградить горный ручей.

    Я говорил ей тогда:

- Мама, не переживай! Все будет хорошо, и у тебя будет свой дом. Ты же знаешь, что я никого на свете не люблю больше, чем тебя…

    Знаю, что моя мать никогда не была любима ни одним мужчиной: ее брак с моим отцом не был счастливым. Я практически не помню своего отца, но по рассказам знаю, что у него голова «горела». Однако это был холодный огонь интеллигента, не дающий ничего, кроме блеска. В определенный момент своей жизни мой отец выгорел, так что потом его сердце и мысли напоминали потухающий бенгальский огонь, на котором уже обуглилось то небольшое количество химического состава, дававшего некогда яркое и красивое свечение. Остаток жизни он провел в поисках самооправдания, одаривая при этом окружающих горечью и несправедливостью.

    Когда-то мать говорила мне:

- Ты не был ребенком, родившимся от большой любви. С твоим отцом мы поженились только из-за того, что думали, что когда-нибудь будем нужны друг другу. Запомни – и думать не смей о таких вещах. Люди, полагающие, что со временем станут нужны друг другу, должны немедленно разойтись как можно дальше и навсегда забыть о сближавших их шагах.

    Тогда на меня это подействовало болезненно. Как только узнал, что моих родителей не связывала любовь, без которой, как я думал, невозможно быть вместе долго, тут же почувствовал сосущую пустоту и в течение многих месяцев меня не отпускала мысль, что я, собственно, никому не нужен. Тогда казалось, что подобные мне люди вообще не должны жить.

- Зачем ты мне это говоришь, мама? – говорил тогда. – Мне восемнадцать лет, и я готов буквально убить за каждый листок, сорванный с дерева моих мечтаний…

- Засохнет быстро твое дерево, если не будешь знать, что случаются бури и грады…

    Сегодня мне уже далеко не восемнадцать, а бурям и градам я предпочел бы мертвенную тишину полудня. Тогда, правда, тяжело было проживать вместе с человеком, который не был любим, тем более что таким человеком была моя мать. Особой горечи мне придавала мысль, что она уже не жаждет ни испытаний, ни любви, ни борьбы. Но еще большей горечи то, что единственной ее жизненной мечтой было иметь свой собственный маленький разноцветный домик где-нибудь в предместье.

-Мама! – говорил я ей. –Ты по-настоящему пугаешь меня тем, что мечтаешь только о собственном домике и ни о чем больше. Как же мне тебя любить? И почему ты только этого желаешь? Ты же добрый человек, и я знаю, что ты еще сможешь полюбить; я знаю это наверняка! Ну не могу тебя никак понять… Есть страны, где миллионы людей не имеют крыши над головой и куска хлеба, миллионы голодных и несчастных людей. Мало того… Совсем не факт, что те люди, у которых есть крыша над головой, завтра не останутся без нее. А потому в каком же цвете предстает эта твоя мечта. Мне жаль тебя, мама… Ты все еще считаешь свою мечту подобающей? – Каждая мечта – отвечала мне мать – подобающая. Само слово мечта есть подобающее. Нечестивыми могут быть мысли, желания, поступки, но мечта всегда останется чистой, даже если другие втопчут ее в грязь… Подумай, будем иметь собственный дом. Будет тебе плохо, будут тебя предавать и высмеивать люди, тогда вернешься в наш дом и скажешь только: «Это наш дом». Мир покажется тебе другим, когда посмотришь на него из окна нашего дома.

- Не нужно мне такого дома – отвечал я, едва сдерживая гнев, - в котором был бы должен укрываться перед светом и людьми. Это не дом, это скорлупа. Брезгую скорлупой.

    О, не существовало довода, какого я не пробовал использовать. Говорил о труде тех, кто созидает новую жизнь, о вырастающих кварталах новостроек; приносил десятки газет, мое радио возненавидели соседи, старушка, жившая за стеной, не отвечала на мои приветствия; я перестал говорить обычным человеческим голосом – только рычал, принимал театральные позы: и все это было частью моей правды, и я делал все, что мог, чтобы поняла ее и моя мать. Но все напрасно – тот проклятый цветной домик в предместье был вбит как десятидюймовый гвоздь в дерево мечтаний моей матери. Мои же слова отскакивали словно мячики, и в моем сердце все больше разливалась горечь. Я бывал недобр и несправедлив в отношении своей матери. Потом, конечно же, делал все, чтобы исправиться, благодаря чему наше тихое когда-то совместное проживание превратилось в ладью, совершающую плавание по неспокойной воде. И чтобы плыть, приходилось как-то вместе работать веслами.

    Иногда, бывало, я приходил на предместье и часами бродил по песчаным кривым улочкам, вдоль которых примостились маленькие домики. Дошло до того, что смотрел на них с ненавистью и ненавидел себя за то, что этот маленький домик в каком-то смысле заслоняет собой вид на огромный мой мир, и я никак не мог этот домик разрушить. Для меня отвратительны были подсолнухи и зеленые заборчики, клумбы и прогуливающиеся по ним куры, веселящиеся дети и нежащиеся на солнце коты. Я всячески презирал каждого, кто жил в своем маленьком домике на окраинах нашего города. Если бы это было в моей власти, то всячески запретил бы строить такие домики. Думал тогда, какой же страшной силой является людская привычка. Запретил бы их строить потому, что, как казалось мне, живущие в них, сами того не ведая, лишают себя вещей значительно более великих.

«О, мама, - думал – легче сделать себя бессмертным, чем найти согласие с другим человеком».

    Когда я бывал в предместье - а доводилось быть там частенько, так как по своей натуре я люблю везде полазить – меня раздражал даже воздух, тянущийся с влажных полей из-за реки. Ясные рассветы и мягкие туманные закаты будили во мне презрение подобное тому, какое вызывает во мне любой китч. Однажды – было то в воскресенье – увидел старика, сидящего на пороге дома в одних кальсонах. Он щурился от солнца и лениво перебирал пальцами по клавишам гармоники, лежащей на его коленях. «Вот – подумал я, дрожа от негодования, - пережиток». Сделал ему замечание; вежливо напомнил, что мы живем в большом городе и он как его житель… и так далее. Старик сонно посмотрел на меня, потом позвал трех своих сыновей, которые хоть и выглядели очень молодо, но обошлись со мной достаточно брутально. Когда, уже будучи на четвереньках, я отступал с поля боя, старик открыл один глаз и произнес:

- Всех сильных демократия* закрыла…

    На какие-то две недели это меня сразило, но потом я снова начал слоняться по предместью. Мне казалось, что где-то там, собственно, и обитает некая магнетическая сила, которую познали все люди, кроме меня.

- Разве ты не видишь – говорил тогда матери – всех этих новых огромных белых домов? Не видишь этих ровных широких улиц? У тебя есть глаза, но нет сердца, и потому твои глаза слепы.

- Глаза мои слепы - отвечала мне мать – ибо я не вижу моего маленького собственного домика. Точка.

- Разве тебе плохо живется? Не веришь людям? Не веришь нам?

- Во что мне еще верить, как не в чистые руки моего ребенка?

- Но почему? Чего тебе не хватает? Ты не голодна, и я не такой уж и плохой для тебя ребенок, сама признаешь это, даже когда молчишь. Знаю это… И несмотря на то, что являюсь твоим сыном, меня никак не трогает эта твоя грусть, что не имеешь своего маленького собственного домика в предместье, когда вижу вокруг радость множества разных людей, переезжающих жить в большие многонаселенные дома. Мама, перестань…

    Моя мама умерла. Умерла не оттого, что не исполнились ее чаяния, а оттого, что была старой и больной женщиной. Ее последними словами были не упреки в том, что не дождалась маленького собственного домика, а лишь пожелания мне счастья.

    Я остался. Живу и продолжаю радоваться большим светлым домам. Знаю, что и они также содержат в себе множество разных мечтаний и страданий, причем наверняка более великих и разумных, чем были у моей матери.

    Но иногда мне бывает трудно жить: именно когда прохожу рядом с этими большими светлыми домами, а также когда по ночам брожу по кривым песчаным улочкам предместья, ибо по натуре своей являюсь бродягой. Я примирился уже с тем стариком, и он мне время от времени рассказывал о всех тех замечательных разбойниках, которые попирали своими ногами эти улочки, и глаза его при этом наполнялись мечтами.

    Да, мне тяжело, когда смотрю в эти осветленные (или темные, если ночью) окна каждого дома. Но наиболее грустно мне, когда выхожу под вечер на берег Вислы и вижу отраженный в воде свет улиц, домов и звезд.

    Так как помню, что моя мама хотела, чтобы ее маленький собственный цветной домик стоял бы на берегу реки.


Примечания переводчика:

*демократия - в переводе с греческого "власть народа"; здесь имеются в виду правящие на тот момент в Польше социалистические власти; слово "народная" входило в состав официального названия польского государства (Польская Народная Республика); и вообще, страны соцлагеря назывались среди поляков "демолюдами"