На сайте одноклассников

Вечер. Полутьма. Тишина.

Палец упирается в самодовольный бок мыши. Клик. Ещё клик. Монитор выплёвывает синий, больничный свет. Палишь в него сутки напролёт — надеешься прорубить окно в иное измерение, а попадаешь в пыльный чулан собственного прошлого.

Вот и меня занесло в школьные годы. Эпоху застоя, которая об этом ничего не знала (а может, его и не было?), — но мы-то точно были, юные, глупые и очень романтичные. Главное событие сентября в нашем 10 «А» — преображение Ивановой. Явление, сродное смене биологической формации.

Как это возможно? Чтобы за одно лето угловатый подросток превратился в привлекательную женщину?

Она вышла из-за поворота школьного коридора. Луч, пробившийся сквозь мутное стекло, ударил прямо в неё. Озарил, как софит какую-нибудь певицу из «Голубого огонька».

Волосы коротко острижены — каре, точная копия Мирей Матье. Но дело было не в причёске. Дело было в том, что уродливо-коричневая форма вдруг обрела сокрушительный смысл. Там, где раньше была плоская доска, теперь изгибались две округлые аксиомы, опровергающие все законы школьной физики.

— Ты видел? — шипел мне на ухо Макс. — Аппетитная!
— Ага, прямо слоёный язычок за семь копеек, — буркнул я, прячась за дешёвой метафорой.
— Тогда уж ромовая баба!

Я не стал спорить.

Подвигом моей пубертатной жизни стало приглашение Ивановой в кино.

Воздух сентября, пахнувший прелыми листьями, был прозрачен и звонок. Катастрофа случилась при входе в кинозал. Билетёрша, тётка в синем казённом халате, окинула меня взглядом.
— Паспорт!
— Мне шестнадцать, честное комсомольское!
— Правила знаешь? «ДО 16 НЕ ПРОПУСКАЮТ». Следующий!
Тётка мельком глянула на мою спутницу, на её каре, на грудь, выпирающую под кофтёнкой.
— Ей можно, — буркнула она. — Видно же. А тебе — нет.

Унижение было тотальным. Я стоял, чувствуя на себе насмешливые взгляды очереди.
— Я одна не пойду, — пробормотала свидетельница моего позора.

Мы побрели по улице.
— Ну и рожа же у той тётки, — сказал я.
Она рассмеялась нервно.
— Может, ко мне? — расхрабрился я, пиная консервную банку. — Родителей нет.

Квартира встретила нас настороженно.
— У вас уютненько, — сказала моя гостья с новой, женской интонацией.

Мы сидели на диване с протёртой обивкой. Смотрели «В мире животных». Дроздов рассказывал про размножение попугайчиков.
— Ты вот на этого похож, — хихикнула она, показывая на хохлатого какаду.
А я, подхваченный волной, двинулся в атаку. Поцелуй был неловким — носы мешали.
— Шурик, подожди... — попыталась возразить моя сообщница по незапланированному интиму, но было поздно.

Начался главный ад с застёжкой лифчика.
— Ты что там делаешь? — спросила она через пять минут моих потуг. — Там что, узел морской?
— Это неведомый механизм, — простонал я. — Я тебе просто его порву.
— Я тебе порву! Это же импортный, польский бюстгальтэр!!! — возмутилась она, зачем-то через букву «Э», и я почему-то запомнил это навсегда.

Звяк застёжки — и победа! Но в тот же миг на лестничной площадке звякнули ключи. Она лихорадочно застёгивала блузку, я схватил первый попавшийся учебник. В квартиру вошли родители.
— А, Шурик, у тебя гости? — сказала мама. — Таня, здравствуй! Уроки делаете? Молодцы.
— Математику, — синхронно соврали мы.
— Математику? — переспросил папа, увидев в моих руках учебник по литературе. — Сложная задача?
— Очень, — сказал я. И это была правда.

Мама позвала нас пить чай.
— А я вчера соседского Валерку видела. На лавочке. В весёлой компании песни подвывал.
— Матерные? — почему-то уточнил папа.
— Ну что ты! Очень даже душевные. «А ты опять сегодня не пришла...»
— Молодцы. Надеюсь, не сильно фальшивили?
— Какие к чёрту молодцы! Они пили вино прямо из бутылки.
— Из горла? Но ведь не водку?
— Вроде сухое. Болгарское.
— Сухое — это же весьма интеллигентно. Правда, лучше из стаканчиков, — продолжал папа, помешивая сахар.
Я включился в игру:
— И не папиросы ведь курили, не вонючий «Беломор» — а сигареты. С фильтром. «Яву».
— А ещё Валерка зубами пивные бутылки открывает, — добавила Иванова не без восторга.
Мама посмотрела на нас с внезапным подозрением.
— Откуда вам это вообще известно? — спросила она.
— Да мы их... часто видим во дворе, — сдавленно выдавил я.

А в папиных глазах мелькнуло удивлённое понимание. Он увидел нас по-настоящему.

Когда Иванова ушла, папа, уронив газету, нагнулся и извлёк из-под дивана лифчик.
— Это что?
— Это... не мое.
— Догадываюсь. А трусы она не забыла?
— Нет! — выдохнул я.
— Она что, без них приходила?
— Я не успел исследовать, — честно признался я.
— Может, и к лучшему, — вздохнул папа. — Детей ты воспитывать ещё не готов.
— Каких детей? — опешил я.
— Кричащих по ночам. Знаешь, как ты орал? Соседи стучали в батарею. — Он сунул мне в руку лифчик. — Верни хозяйке. И в следующий раз... лучше сходите в кино. На мультики...

С нижним бельём моей избранницы я так и не познакомился. Вскоре поползли слухи, что она закрутила со студентом из МАИ. Я, конечно, пострадал для порядка. Ровно столько, сколько положено в шестнадцать лет. Это была не страсть, а прерванный урок анатомии, который можно было продолжить и с другими.

Давно нет той страны, того дома, того дивана. Сижу вот перед монитором. Палец на мышке. Клик. Ещё клик. Рука сама тянется к поиску. Набираешь: «Иванова Татьяна… Москва».

И происходит чудо. Фотография. И время, этот засаленный ластик, вдруг сдаёт назад.

И понимаешь, что вся философия — ничто перед простым щелчком мыши, способным воскресить не прошлое — его нет, — но его призрак.

...На сайте одноклассников
сотрёт года, как ластиком,
пузатая компьютерная мышь.
Устав от одиночества,
забыв про имя-отчество,
ты с фоткой Ивановой согрешишь.