Дуэль Фома Неверующий

Василий Васильевич Лоханкин пребывал в прекрасном расположении духа. Он только что вернулся с корпоратива, устроенного по поводу успешного представления его версии «Евгения Онегина», вызвавшего в среде местных крутых настоящий фурор.

Впрочем, на афишах и программках стояло иное имя продюсера, как он сам себя теперь называл. Пышно и ярко, как и положено в артистической среде: Васисуалий Лохно. («Васисуалием» именовал себя его прапрадед из Причерноморска, и это имя ему вполне подошло.) А коротко знакомые называли его просто: Вась-Вась.

Выглядел он не особенно привлекательно. Далеко за сорок. Росту небольшого. Его фигура, сильно располневшая от сытной и привольной жизни, скорее напоминала снеговика, столько было в ней округлостей, особенно в нижней части тела. Такая же круглая голова с толстым загривком, обширной плешью и короткой бородкой. Картину завершали маленькие, как у орангутана, глазки, толстые щеки и такие же толстые губы.

Впрочем, несмотря на внешность, он был пьян и счастлив. Кто бы мог подумать, что его первый опыт постановки оперы окажется так удачен! Кроме его имени на афише были также имена Пушкина и Чайковского, но в действительности их провинциальные заготовки почти не были задействованы. Фактически от них была взята только первичная канва.

Ни музыка, ни голоса актерам почти не пригодились. Тем более, что, несмотря на вечные материальные затруднения, в представлении согласились участвовать не более трети состава постоянной труппы. Именно ЕГО находки придали представлению настоящий блеск.

Ночные клубы в этот вечер опустели: все завсегдатаи были на премьере. Ведь главные роли в спектакле играли девочки-стриптизерши (в новой его версии они оказались невероятно близки своей основной профессии).

В этот вечер в городе не было также ни одного гоп-стопа, так как все ребята из окрестных «бригад» сидели в зале. Они люди с фантазиями. И их ожидания не были обмануты.

Свежие повороты в сюжете – Онегин-то, оказывается, с Ленским, того… Состоял в интимной связи. Как, впрочем, и Татьяна с Ольгой. А когда в финале Татьяна поддалась соблазнителю Онегину, детали туалета падали с ее тела, как листья с осенней березы.

Некоторые завзятые театралы пытались было возражать. Но Вась-Вась, прекрасно знавший, что лучшая защита – это нападение, их перекричал и воззвал к свободе творчества и личности, а также к демократическим идеалам вообще.

К оживлению сюжетов у Вась-Вася был настоящий талант.
Впрочем, начало его карьеры на этом поприще прошло не слишком удачно. В первый раз – Вась-Вась помнил его отлично, как будто это произошло вчера – ехал он в поезде дальнего следования, в одном купе с дюжим военным, оказавшимся любителем истории.

Речь в разговоре зашла об «Илиаде» и «Одиссее», написанных каким-то никчемным слепым греком, осаде Трои и убийстве то ли Ахилла Гектором, то ли Гектора Ахиллом.

Вась-Вась из всей этой мути со школьных времен не запомнил ничего, кроме короткого стишка «Ехал грека через реку»… Но не пожелал признать своего невежества и сходу изобрел анекдот о том, как Ахилл, убив Гектора, еще и поимел его в совершенно анатомическом смысле.

Военный на это ничего не ответил, но заметно помрачнел и замолчал. А минут десять спустя позвал Вась-Вася покурить в тамбур.
 
После первой же затяжки Вась-Вась внезапно получил сокрушительный удар в лоб и потерял сознание. Очнулся он без двух передних зубов и со сломанным носом на куче сухого и мягкого песка, оказавшегося на его счастье возле проходящего мимо поезда.

Через полкилометра также возле рельсов оказались его разбросанные вещи, выпавшие из развалившегося от удара о землю чемодана.

После этого его били еще не раз, хотя и не часто. Расцвет его деятельности пришелся на 90-е. И хотя особым разнообразием увеселения, которые он устраивал, не отличались (девочки – водка – сауна – водка с закуской – снова девочки – катание на чем-нибудь – опять водка и девочки) они пользовались в узком кругу новоявленной экономической элиты неизменным успехом.

Потом программа обогатилась ресторанными деликатесами, эстрадными номерами со стриптизом и пьяными слезами умиления под блатной шансон. Потом один из его постоянных клиентов стал вхож к губернатору, сам перешел в разряд чиновничьей братии и на правах местного министра культуры, когда в том возникла нужда, предложил Вась-Васю возглавить местный оперный театр.

Это должно было стать венцом его карьеры! И он не пожалел сил.
Спектакль закончился корпоративом для исполнителей, спонсоров и просто добрых друзей Вась-Вася.
 
Домой Вась-Вася, основательно пьяного, подвезли. Не забыли погрузить вместе с ним на заднее сиденье автомобиля его толстенную дубленку (предмет особой гордости наравне со старинными карманными серебряными часами «Павел Буре», в которые он распорядился поставить японский кварцевый механизм) и меховую шапку. Как-никак стояли декабрьские морозы.

В квартиру Вась-Вась не вошел, не вполз, а, скорее, ввалился после того, как тяжелая металлическая дверь после долгих усилий внезапно отворилась. Вслед за ним сопровождающие побросали его вещи.

Дорогущие напольные антикварные часы как раз начали отбивать полночь.
- Девять, десять, одиннадцать, двенадцать, - считал пьяненький Вась-Вась. – Тринадцать. Что за черт?

И в ту же секунду в дверь позвонили.

Зная, как тщательно охранялся их дом, Вась-Вась открыл дверь не колеблясь.
На пороге стояли двое, одетые в черное с головы до ног.

На головах у них были цилиндры, фигуры окутывали длинные прямые плащи, накинутые на плечи. Один из них был неопределенного возраста, высоким, с прямой осанкой, жестким волевым лицом и черной тростью с серебряной рукояткой. Он держал в руках какую-то коробку. Подарок к премьере?

Второй был невысок, тонок, с мягкими чертами лица, длинными кудрями. И, казалось, был как бы сделан из слоновой кости.

«Видимо, актеры с корпоратива, прямо в театральных костюмах, - решил было Вась-Вась. – Вот и здорово! Еще раз выпьем. Мне, например, не хватило.»
Он обернулся к пришедшим и только хотел ввернуть что-нибудь этакое «с перчиком» для затравки веселого разговора, как…

Кожаная перчатка, тяжелая и шершавая, дважды хлестнула Вась-Вася по жирной лоснящейся физиономии. Вась-Васю было не привыкать получать пощечины. В основном, от обманутых и брошенных им женщин. Их удары, слабые и жалкие, никогда не вызывали у него ничего, кроме веселья. Но эта перчатка гвоздила его, как дубина. Только-только искры не летели.
 
- Евгений Онегин, - представился высокий и, кивнув в сторону своего компаньона, добавил: - Пушкин, Александр Сергеевич.

Перчатка, на сей раз не удерживаемая ничьей рукой, полетела ему прямо в глаза. Вась-Вась, наполовину протрезвев, зажмурился и замер, даже не попытавшись уклониться от удара.

- Да как вы смеете, - начал он было нерешительно.
- Это как ВЫ смеете? Вы, милостивый государь, скотина и вор. Вы превратили лучшее творение величайшего поэта господина Пушкина Александра Сергеевича в невыразимую дрянь и мерзость, да еще и вынесли все это на суд публике. Худшего оскорбления и представить себе невозможно. А посему господин Пушкин вызывает вас на дуэль. Дуэль состоится сегодня же вечером на пистолетах.

- Погодите, как и всякий сочинитель, я тоже имею право на фантазии и художественный вымысел. У меня есть авторские права, наконец, - с апломбом заявил Вась-Вась.

- Милостивый государь, оказывается, сам изволит быть сочинителем? –  с издевкой в голосе спросил Онегин. - Может, еще и поэтом? Пусть тогда соблаговолит сей же час написать хотя бы четверостишие. Это не может для него составить никакого труда, правда ведь?

Вась-Вась нервно кивнул головой, взял было ручку, но… Не то, что бы ничего не шло ему в голову, но сложившийся у него в голове под хмельком куплетик оказался похабным до такой степени, что даже Вась-Вась покраснел и категорически отказался излагать его на бумаге.

- Не может, - презрительно сморщился Онегин. - Что и требовалось доказать. Ты не сочинитель. Ты – сутенер от искусства. При полной неспособности создать собственные произведения только и остается, что куражиться над чужими. «Мне не смешно, когда маляр негодный мне пачкает Мадонну Рафаэля». Так, кажется, было написано у господина Пушкина.
 
- А почему это господин Пушкин не говорит сам за себя?
- Да потому, что известный тебе Дантес его убил. И после этого в своих возможностях Александр Сергеевич сильно ограничен.

- Я драться на дуэли не буду! Не хочу! - все еще хорохорился Вась-Вась.
- Будешь! - Онегин не договорил, но его голос прозвучал столь решительно, что Вась-Вась счел за лучшее не возражать.

- А теперь слушай дуэльный кодекс. Все должно быть по правилам…
Вась-Вась слушал вполуха. Голову его занимала совершенно другая мысль: как избежать смерти? По мере того, как шло время, в голову ему приходили спасительные мысли.

- Мне надо одеться. На улице холодно, - перебил он Онегина. – Прошу за мной не входить. Я стесняюсь.

Закрывшись в гардеробе, Вась-Вась посмотрел в замочную скважину. Усадив Пушкина в кресло, Онегин прохаживался в прихожей, перекрывая пути к бегству. Вась-Вась включил мобильник и начал набирать номера.

Начальника местного УВД – тоже постоянного клиента – не было дома. Вась-Вась вспомнил, что еще третьего дня он умотал отдыхать куда-то за границу. И Вась-Вась просто позвонил в полицию.

- Полиция? Полиция? Меня хотят убить. Что значит, кого это «меня»? Меня все знают. Как именно убить? Вызывают на дуэль.
- Кто-кто на дуэль вызывает? Пушкин? Убьют – тогда звони, - гоготнули на той стороне. – Но сначала проспись. Пока «белочка» к тебе не явилась.

В панике Вась-Вась набрал номер своего адвоката, не раз выручавшего его из затруднительных ситуаций. Поднятый на ноги заспанный адвокат ответил:
- Если твоей жизни и здоровью угрожают, ты имеешь полное законное право принимать любые меры для самозащиты.
А услышав, что вызывает его на дуэль мертвый поэт Пушкин, также посоветовал проспаться и повесил трубку.
 
Больше звонить Вась-Вась не стал.

Не видя другого выхода, Вась-Вась начал медленно одеваться. Его рука наткнулась в груде одежды на что-то твердое и тяжелое. Не может быть! Бронежилет, когда-то подаренный ему тем самым начальником УВД хохмы ради на день рождения.

Вась-Вась с трудом натянул на себя неуклюжий пояс с вложенными в ячейки кусками металла. Он чувствовал себя так, будто с головы до ног был обвешан чугунными утюгами. Надевать дубленку нечего было и думать. Натянутый поверх бронежилета плащ – самый большой из имевшихся у него, хотя и не самый теплый, - еле-еле сошелся на круглом животике.

Когда Вась-Вась вышел одетый таким образом, Онегин взглянул на него с сомнением, чтобы не сказать, с подозрением, но никак этого не прокомментировал. Вниз они спускались на грузовом лифте, так как в обычном они не поместились из-за облачения Вась-Вася, а отпускать его вниз одного Онегин категорически отказался.
Выходили через черный ход, никого не встретив по дороге.

На улице их ждали сани, запряженные парой крепких вороных лошадей. На козлах сидел кучер, лица которого из-за поднятого вверх воротника Вась-Вась не разглядел.

Осторожно усадив Пушкина и сев рядом с ним, Онегин продолжил объяснять севшему напротив Вась-Васю правила дуэли:
- …итак, по знаку секунданта, стороны начинают сходиться к барьеру, отмеченному каким-либо предметом. У каждого дуэлянта – свой барьер. Право на выстрел дается тому, кто достиг барьера. После выстрела дуэлянт остается на месте, пока его соперник не дойдет до барьера и не сделает свой выстрел. Если сможет, конечно.

Вась-Вась рассеянно кивал, не вслушиваясь в речь. К его удивлению, пару раз свернув непонятно куда, сани вскоре выехали куда-то в лес с огромными редкими елями и остановились.

В глубоком снегу, почти что в сугробе, была аккуратно расчищена тропинка метров двадцати в длину. Онегин отсчитал от ее середины по двадцать шагов в каждую сторону и воткнул в снег шпаги. Небо очистилось, и луна залила все вокруг ровным мягким светом.

- Вот, - сказал Онегин, пристально глядя в лицо Вась-Васю. – Выбирайте.
У самого носа Вась-Вася он распахнул большой деревянный футляр, в котором лежали два совершенно одинаковых на вид длинных пистолета.

Дуэльный пистолет оказался тяжелым и неудобным. Более того, Вась-Вась, как ни старался, не смог найти на нем никакого подобия мушки. И как прикажете целиться? А впрочем…

Вась-Вась, благодаря одному своему знакомому, стал на льготных условиях членом пейнтбольного клуба. За несколько игр он набил руку так, что, стреляя с десятка метров навскидку «от бедра», попадал в пачку сигарет. И если держать пистолет двумя руками, как в пейнтболе … Но Пушкин… Батюшки, это же ПУШКИН! Классик. Разве же можно?

Несмотря на мороз Пушкин сбросил черный плащ и теперь стоял наготове в чем-то белом.

Выходя на первую позицию – в дальний край расчищенной тропинки –  и чувствуя себя почти неуязвимым, Вась-Вась уже было решил, что стрелять не будет. Когда прозвучал сигнал сходиться, он покорно двинулся вперед.

После трех шагов Вась-Вась понял, что Пушкин, который словно бы невесомый, шагал легче и быстрее, явно доберется до барьера раньше него. Дошел. В руке поэта блеснуло дуло пистолета. Вот-вот выстрелит.

И тут Вась-Вася пронзила мысль: а ну, как пуля попадет ему в голову? Бронежилет тогда не спасет. Он хочет жить. Любой ценой. Он имеет право на самозащиту. Значит, надо выстрелить первым.

- Он же уже убит, - прошептал Вась-Вась, успокаивая сам себя. – Ему все равно.
Погоди, до барьера тебе еще целых два шага! Но руки, непослушные и словно чужие, сами подняли ствол, А пальцы сопротивления курка даже не почувствовали. Порох, на который попала искра из кремневого замка, коротко вспыхнул и раздался оглушительный выстрел.
 
Отдача вырвала пистолет из ослабевших рук и отбросила в снег.
Белая, словно светящаяся изнутри, фигура впереди споткнулась и упала, меняя цвет на красный.

Вась-Вась бросился в сторону.
- Назад! – остановил его строгий окрик Онегина. – Дуэль еще не завершена.
Светящаяся фигурка на снегу с трудом приподнялась. Вась-Вась зажмурился и машинально закрыл грудь левой рукой.

Грянул гром.

Вась-Васю показалось, что вокруг взвыли тысячи труб. И он ощутил боль.
- Господи боже, - завыл он. – Как больно-то!

Что именно болело, он понять не мог. Казалось, болело… все! Жуткая, всепоглощающая боль овладела им. И ощущение страшного горя и стыда. Он упал на колени в снег и зарыдал.

Кто он? Что он? Откуда он? Что сделал он в своей жизни полезного, чтобы ее оправдать? Кому он в жизни помог? Кого спас? Приютил? Согрел?

Вась-Вась знал, что некоторых женщин он бросил беременными, ждущими от него детей. Бросил навсегда, безоглядно. Большинство из этих детей уже выросли, не получив от него ни помощи, ни ласки. И все, что он мог теперь сделать, это вымаливать их прощение, которого не стоил.

Как, как при таком образе жизни, он вообще смеет кому-то взглянуть в глаза? И…
Внезапно боль прошла, и обуревавшие его чувства развеялись, как клок тумана на сильном ветру. Вась-Вась перестал кататься по снегу, успокоился, вытер слезы и поднялся.

- Все кончено, - сухо проговорил Онегин, вытаскивая из сугроба «барьер» - длинную тонкую шпагу. – Ты упустил свой шанс. Чем, спрашивается, поэт – уже мертвый – мог выстрелить в живого человека? Порохом? Свинцом? Нет! Его истинная энергия – это его поэзия. Бьющие наповал строки его стихов, все еще живых, если поэт настоящий.

Обычно, попав в сердце, даже самое жестокое и равнодушное, они способны пробудить совесть, честь, отзывчивость, раскаяние. Вернуть в живое тело живую душу. Но в данном случае заряд попал в руку. Да и внутреннее сопротивление оказалось слишком уж велико.

- Я не хотел, - захныкал Вась-Вась от осознания непоправимости своего поступка. – Я не виновен. Я только поднял пистолет…
И тут же осекся, вспомнив, что где-то совсем недавно уже недавно слышал эти слова, когда думал, какую оперу ставить первой: «Онегина» или «Пиковую даму»?
- Не мог понять в сей миг кровавый, на ЧТО он руку поднимал, - словно бы про себя бормотал Онегин, поднимая тело Пушкина и относя его в сани.

- А… много ли было уже таких дуэлей? - осторожно поинтересовался Вась-Вась.
- Вам того знать не надобно, - сурово ответил Онегин.
- Да ведь это же вы, вы виноваты в том, что так все кончилось, - закричал на него Вась-Вась, радуясь своей догадке и возможности свалить вину на другого. – Вы же заметили, что под одеждой у меня что-то есть. Значит, могли предотвратить.
Онегин поднял голову и взглянул Вась-Васю прямо в глаза.

- Виноват? О, нет! Разве это я надоумил тебя нацепить кирасу или помогал ее надеть? Ты все придумал и сделал сам. А как секундант я видеть сквозь стены и тем более лезть дуэлянтам под одежду не только не обязан, но и не уполномочен.
 
Стряхнув с плеч налипший снег, Онегин продолжал:
- Кроме того, я уже говорил, что у меня в этом деле ЛИЧНЫЙ интерес. Видишь ли, хам, герои произведений почти никогда отомстить за свой позор сами не могут: вступиться за их честь – это прерогатива автора.

И только в редком случае нанесения несмываемого оскорбления – и при условии, что сам автор по причинам, от него не зависящим, не в силах вступиться за себя и за свое произведение – героям его произведений разрешается мстить. После того, как ты вторично убил Пушкина, причем убил бесчестно и предательски, у меня такое право появилось.

- Еще одна дуэль? – пролепетал встревоженный и уже совершенно трезвый Вась-Вась.
- Ни в коем случае! И дело не в страхе за свою жизнь – у героя произведения отнять жизнь может либо его автор, либо другой герой этого же произведения. Так что, вызвав тебя на дуэль, я не рисковал бы ничем.

Однако, мне не по чину драться на равных с подлым сословием. Причем, обрати внимание: за прошедшие два столетия взгляды мои изменились и стали шире. Я понял, что плебей – это не происхождение, Быть плебеем – это значит быть человеком самых низменных взглядов, поступков и страстей. Ты упустил свой шанс исправиться, и теперь настала очередь моей мести.

- Так что же со мной будет? – спросил, цепенея от ужаса, Вась-Вась.
- Сначала я хотел просто запороть тебя кнутом до смерти и бросить останки на съедение свиньям. Но по зрелому размышлению решил, что такая месть совершенно недостаточна.

Месть должна быть такой, чтобы твое имя, имя осквернителя и загробного убийцы, стало ужасным для каждого человека на этом свете и на том, наравне с именами Каина, Иуды или даже хуже того. Как имя злосчастного Дантеса, первого убийцы Пушкина.

Чтобы самая мысль о возможности осквернить чужое гениальное произведение после этого казалась кощунственной и заставляла содрогнуться. И скоро МОЯ месть – месть продуманная, холодная и по-настоящему страшная – тебя настигнет.

Но не сегодня. Сегодня у меня есть дело – позаботиться о вторично убиенном тобой поэте. Практически о моем истинном отце. И еще не завтра. Как я уже сказал, месть должна быть хорошо продумана и точно исполнена. В один далеко не прекрасный день жизнь твоя раз и навсегда сломается, и ты потеряешь все, что ценишь. Я не стал говорить «и любишь», так как ты, увы, по-настоящему любишь только себя.

Онегин сел в сани. Они свернули за елку и исчезли без следа.
А Вась-Вась, второй убийца Пушкина, остался стоять, тупо глядя на остывший после выстрела дуэльный пистолет, который медленно заносила снегом начинающаяся метель.

Февраль 2015 г.