Часть 3. Глава 1. Око Ёрвана

Дорогой читатель! Вы открыли двадцать первую (от начала) главу моей книги «Огни чертогов Халльфры». Если вы ещё не читали предыдущих глав, я рекомендую вам перейти по ссылке http://proza.ru/2024/12/06/1741 и начать чтение с начала. Помимо первой главы, там вы найдёте аннотацию и предисловие к книге.
 
Я также являюсь автором и всех иллюстраций, которые встретятся вам на страницах «Огней» (включая обложку). Больше красоты к этой истории — на моём сайте (ссылка в профиле).
 
Приятного чтения!


* * *


ОГНИ ЧЕРТОГОВ ХАЛЛЬФРЫ
Часть 3. Дикие горы
Глава 1. Око Ёрвана


Гиацу шёл по знакомой тропе, и шаги его звонким хрустом раздавались в морозном воздухе. Снега нападало совсем немного, но он плотным одеялом укрыл тёмную землю и ярко блестел в свете просыпавшегося солнца. Мир заполняло серебристое сияние, и средь гор сновал холодный ветер — с севера, как и всегда. Он качал пушистые ели, теребил уже начавшие желтеть листья на деревьях и приглаживал поседевшие травы. Гиацу с наслаждением сделал глубокий вдох и улыбнулся.

Десять зим провёл он в Диких горах! Будто целую жизнь… Кто узнает теперь в нём того маленького семанина, который боялся умереть от холода? Нынче Гиацу не только не испытывал страха перед стужей — он позволил ей захватить своё сердце, и она прочно осела там. Родные берега, где урожаи собирали дважды в году, а в ласковом море купали даже младенцев, давно казались сказочным сном. Да и бывает ли вообще так тепло на свете?

Гиацу на ходу нагнулся и сгрёб в ладонь немного снега. Пальцы тотчас закололо, и семанин хлопнул по снежку второй ладонью, растирая холод в покрасневших руках. Снег белым крошевом посыпался вниз, и Гиацу засмеялся, предвкушая надвигающиеся морозы. Как же полюбил он эти алльдские зимы, серебром разливающиеся по земле; эти ледяные ветра, приносящие метели, сквозь которые не видать даже неба! Как полюбил звонкий хруст снега под ногами и невероятную тишь, заключавшую леса и горы в крепкие белые объятия. И ночи, полные невообразимого сияния: зелёного, синего, лилового! Алльды говорят, будто это пыль под копытами Небесного Лося, который бежит по своим делам. Красивая же пыль на его дорогах!.. Но больше всего Гиацу полюбил лёд.

Семанин замедлил шаг, завидев маленькую лужицу. Поверхность её сковала тонкая корочка, сплошь покрытая ледяными цветами. Гиацу осторожно надавил сапогом, и корочка с хрустом треснула. Он нагнулся и ухватил острую грань, но долго держать не смог: лёд таял, стекая крупными каплями по тёплым пальцам.

Скоро, уже совсем скоро, мороз скуёт все водоёмы в горах и можно будет ходить прямо по их глади, высматривая сквозь толщу льда замершие до весны пузыри воздуха. Лишь одно озеро не приоденется к зиме — то, которое Оллид называл Оком Ёрвана.

Гиацу взбежал на каменистую возвышенность, и то самое озеро наконец показалось перед ним. Оно было совершенно круглое, и сквозь прозрачную воду виднелся голубоватый песок. Точно чей-то огромный голубой глаз смотрел в небеса…

Ехал однажды над Дикой грядой алльдский бог Гумгвар, ведающий войнами и грозами. Тройка коней была запряжена в его колесницу: все как на подбор — гордые, статные, взращенные самими хёггами и вскормленные с их полей, тогда ещё не засыпанных вечным снегом. Вдруг один из коней по кличке Ёрван наткнулся глазом на горную вершину. Вывалилось око из глазницы да упало вниз, став прозрачным озером. Осерчал Гумгвар и перестал ездить над Дикими горами, и оттого не случается здесь больше гроз. Только холодная морось и затяжные дожди льются на острые хребты.

Говорят, Инг Серебряный услышал эту историю от гадурцев, когда они ещё не обратились в воронов. А может, и своими глазами видел. Но Фёнвар, предводитель хёггов, спорил со старым колдуном, мол, даже если это и вправду око гумгварского скакуна, не мог тот быть конём. В громовой колеснице бежала тройка северных оленей!

«Ёрван, что значит “рогатый”, — кличка для оленя. Но никак не для коня», — гневался Фёнвар, стуча кулаком по столу.

Инг мягко смеялся в ответ:

«Разве ты забыл, мой друг, что тысячу зим назад по земле ходили рогатые кони? Это сейчас не осталось ни одного. А тогда…»

Фёнвар ударил по столу так, что тот раскололся:

«Отродясь не пасли хёгги рогатых коней!» — подвёл он итог спору.

Да, в те времена Фёнвар ещё имел кулаки, которыми мог разбивать дерево в щепки… Кем бы ни был Ёрван — конём или оленем, — огромный глаз его теперь покоился средь гор и никогда не покрывался льдом. Гиацу знал, что озеро не замерзает из-за горячего ключа, бьющего со дна. Да вода всё же оставалась студёной, ведь наравне с горячим бил из-под земли и холодный ключ.

Семанин приблизился к берегу, спугнув стайку рыбок. Кругом росли деревья, потихоньку примерявшие осенние платья, и ветер бросал листья на поверхность озера. А над красновато-рыжими кронами вздымались горы, припорошенные снегом, и голубело в вышине безоблачное небо.

На берегу покоилась перевёрнутая лодка: Оллид сам сколотил её, чтобы плавать по озеру да наблюдать, как снуют туда-сюда рыбки в прозрачной воде. Но Гиацу даже не глянул в ту сторону. Он смахнул снег с большого пологого камня и повёл плечами, разминаясь. А затем решительно стащил с себя сапоги и начал раздеваться. И вот, бросив одежду на камень да подвязав повыше волосы, семанин храбро шагнул в озеро.

Именно вода помогла ему полюбить холод. Гиацу с детства обожал плавать, да только Тахай-море, на берегах которого он родился, было куда теплее. Но желание плавать оказалось столь сильным, что в конце концов победило страх околеть.

«Не борись с холодом, — учил Оллид. — Тебе никогда не победить его. Но ты истратишь силы на борьбу, и их не останется на жизнь. Вот тогда-то и умирают от холода, Гиацу…»

Гиацу плыл, расталкивая толщу воды, и тело покрывалось мурашками. Солнце светило в лицо, слепя, но почти не грея. Большие дрожащие круги расходились по озеру: они спешили к берегам, да гасли, не достигнув их.

«Тебе не нужно бежать, чтобы согреться. Тепло должно идти изнутри. Смотри, вокруг нас один и тот же ветер, над нами одно и то же небо, но тебе холодно, а мне нет. Я не погружаюсь в это чувство. Я вспоминаю, как приятно плавать в озере летом, и мне становится тепло. Холод приходит и уходит. Ты выбираешь, испытывать его или нет».

Гиацу был уже на середине озера и, опустив лицо вниз, разглядывал дно сквозь прозрачную воду. На голубоватом полотне песка кое-где виднелись большие камни, покрытые белым налётом. Тонкие водоросли колыхались от еле заметных течений, и всюду сновали беспокойные рыбки. Гиацу казалось, будто он парит над ними. Озеро больше не было ни холодным, ни тёплым: теперь оно лишь нежно баюкало. Семанин поднял голову, чтобы сделать вдох, и вновь опустил. Вода держала его.

«Ты ведь знаешь: что бы ни случилось, вода удержит тебя, — говорил Оллид. — Теперь тебе надо вырастить уверенность, что огонь внутри тебя никогда не погаснет и ты не замёрзнешь».

Колдун сурово обучал Гиацу. В первую зиму он ограничился простой закалкой. Но уже на второй год велел согревать на себе мокрую одежду, невзирая на стужу вокруг. Семанину удалось это далеко не сразу. Поначалу он мог лишь дрожать от холода да стучать зубами. Тепло стремительно покидало маленького Гиацу, как он ни уговаривал себя, что всё это — лишь в его голове. Снег — белый, настоящий, холодный — лежал вокруг на самом деле. А на плечах висела самая настоящая мокрая рубаха, уже затвердевшая от мороза.

Но Оллид чутко следил за слугой, не давая переохладиться. Он отложил уроки с мокрой одеждой до следующей зимы. А там — и ещё до одной, и ещё… Лишь на пятую зиму Гиацу удалось высушить на себе рубаху и осознать, что холод в самом деле существует только в его голове. И если прочувствовать это всем сердцем, то можно даже растопить своим телом сугроб.

«Холод и тепло, боль и удовольствие — всё это происходит лишь в твоей голове», — напоминал Оллид.

«А страхи?» — спросил тогда ещё маленький Гиацу.

Его чёрные глаза в упор смотрели на Оллида, а тот всё молчал, задумчиво разглядывая семанина в ответ. Наконец колдун промолвил:

«Смотря какие страхи…»

Повзрослевший Гиацу вновь поднял голову над водой и, сделав вдох, неспешно поплыл вперёд. Холодный ветер нагнал его, и заколыхались лёгкие волны вокруг. Набежало на небо маленькое кучерявое облачко. Тотчас померкло солнце, и тревожно затрясли листьями растущие по берегам деревья.

«Некоторые страхи в самом деле живут лишь в твоей голове. Но другие существуют за её пределами. Такие нельзя скидывать со счетов».

«Тогда как отличить одни от других, Оллид-тан?»

«Сложный вопрос, Гиацу… — вздохнул колдун. — Не уверен, что знаю на него ответ».

Облако сошло с неба, и солнечный свет вновь брызнул на Гиацу, который в одиночестве плыл по озеру. Оллид, наверное, уже был в этот час на Лосиной горе. Ещё вчера колдун вдруг признался, что сердце у него не на месте и чудятся ему разносящиеся над Дикой грядой крики гадурских воронов. Господин выглядел таким обеспокоенным, что и верный слуга взволновался не на шутку. В конце концов, помаявшись, Оллид отправился в путь. А Гиацу остался один в их втором доме, построенном недалеко от Ока Ёрвана.

Из озера выходила река, которая тоже никогда не покрывалась льдом. Стекая с возвышенности, она несла свои волны по зеленоватым камням и убегала к крайнему северу — туда, где томились в заточении хёгги. Но владений Фёнвара не достигала: терялась в снегах по пути к ним. На берегу этой реки, ниже по течению, и стоял крепкий деревянный сруб, окружённый высокими елями. Оллид возвёл его давно, но с появлением Гиацу решил расширить жилище. Семанину не нравилось на Лосиной горе, среди тьмы, разбавленной лишь мерцанием огня, и странных шорохов, похожих на чей-то шёпот. Зато дом Гиацу полюбил сразу.

Из года в год он упорно пытался разбить огород под окном, да мало что росло в этих северных краях. Порой казалось, что и земли здесь нет: сплошь камни, одетые в мягкий мох. Негде было достать семена капусты, по которой скучал Гиацу, и уж тем более — саженцы солнечного дерева, дарившего семанам круглые плоды цвета огня. Мать говорила: они рождаются из лучей самого Семхай-тана… Да, похоже, лучи эти не достигали Диких гор.

Но короткое алльдское лето дарило Гиацу невиданное количество ягод. Пёстрым ковром расстилались они под ногами, покрывая камни и тропы, чернея, краснея, желтея из каждой расщелины. Особенно полюбилась семанину вороная ягода, которую Оллид назвал медвежьей. Гиацу даже поперхнулся, впервые услышав об этом. Подумать только: у него с ченам атау схожие вкусы!

Семанин приносил из Тёмного леса землянику и пытался укоренить её в своём саду. Но землянике это не нравилось, и раз за разом она чахла, так и не дав ягод. Пробовал Гиацу сажать и разные коренья, которые они с Оллидом собирали и сушили на зиму. Да и те почти не приживались. И семанин с грустью наблюдал, как на его огород постепенно наползает пелена мха.

Зато Гиацу хорошо ловил рыбу, которой в горных озёрах водилось с избытком. И вкусно готовить её умел: мог и сварить, и пожарить, и похлёбку сделать — словом, всё, чему когда-то учил отец на берегах Тахай-моря. Семанин освоил даже зимнюю рыбалку. В этом ему помогал Оллид, растапливая в замёрзшем водоёме отверстие, сквозь которое можно было удить. Господин показал, как и без всякого колдовства пробивать лёд, чтобы слуга, если придётся, сумел прокормить себя сам в суровом северном краю.

Оллид умел практически всё. Гиацу поразился, когда понял, что колдун способен не только лечить, охотиться и управлять стихиями, подчиняя их своей воле. Но он ещё и сам прял, шил и обрабатывал кожу и мех. Оллид смастерил для слуги лук и показал, как стрелять без промаха. Обучил Гиацу языку птиц, так что семанин мог подражать и сове, и горлице, и утке. Колдун даже вырезал несколько игрушечных корабликов по образцу того, который подарил Мьярн. Казалось, умениям Оллида нет конца!

Гиацу часто размышлял, зачем он понадобился господину, ведь тот спокойно справлялся со всеми повседневными делами сам. Более того, у него прибавилось этих дел с появлением слуги, которого пришлось многому обучать. Семанин изо всех сил стремился быть полезным: и на рыбалку бегал, и в доме прибирался, и вещи стирал… Да всё равно не видел в своей помощи необходимости: Оллиду словно ничего не было нужно. И со временем Гиацу осознал, что колдуну попросту одиноко.

Оллид обучал семанина, как отец обучал бы своего сына. Он делился знаниями и легендами, какими могла бы делиться мать. Они вместе гуляли, охотились и, бывало, пускали кораблики по реке, а потом Гиацу пытался догнать их вплавь… Господин даже помогал высаживать землянику, хоть и посмеивался над этой затеей. Гиацу уже не представлял своей жизни без Оллида. Но и Оллид явно привязался к слуге.

Жадно слушая все истории, семанин понял, что колдун прожил в горах без малого последние триста зим. Триста! Совсем один! Да кто угодно с ума сойдёт от такого. Гиацу вон прожил десять зим, и не один, а с господином, и то взвыть хотелось. А Оллида ведь ещё и без устали терзали мысли о лисьепадских князьях, которые могут до него добраться!

Семанин давно догадался, что господин не из тех, кто охоч до общения с другими. Но, похоже, не вызнай князья тайну колдунов да не подними Рован руку на Инга Серебряного, Оллид жил бы поближе к людям. Как-то же его занесло и в край Семхай-тана, и на болота лайя… Да он побывал даже в алимских пустынях, где разыскал упавший хвост Мирового дракона, ставший там местной рекой! И Гиацу от всей души желал лисьепадским князьям помереть поскорее, не оставив потомков. Может, тогда господин наконец решится покинуть Дикую гряду да снова отправиться в какие-нибудь странствия. И Гиацу, конечно же, поедет с ним.

Но пока… Пока что сердце Оллида было переполнено тревогой и страхами. Гиацу, привыкший всегда чутко следить за настроениями господина, ещё несколько дней назад уловил перемену. Колдун сделался нетерпелив; он плохо спал и хуже ел. И всё порывался уйти на Лосиную гору, где чувствовал себя спокойней всего. Он и Гиацу предлагал идти, да Гиацу не желал сидеть в пещере и всё надеялся, что господин притомился и тревоги скоро покинут его.

Но напряжение лишь возрастало. Вчера Оллид проснулся чернее Туринара — самой тьмы! И сказал, что слышит раздающиеся над Дикой грядой жадные крики воронов, предвкушающих скорую добычу. Значит, кто-то подошёл к горам со стороны Гадурской равнины. И не просто кто-то… Ради пары людей проклятые вороны не стали бы так надрываться: похоже, у подножия стоял целый отряд. Уж не Мьямир ли, сын Гаранура, привёл его, чудом миновав Вязкий лес да обвал?

Оллид ушёл ещё засветло. Оставшись один, Гиацу наловил рыбы, сварил похлёбку и не спеша поел. Потом снова поел. На улице смеркалось, и поднявшийся ветер холодно хлестал растущие у дома тёмные ели. Гиацу решил вздремнуть. Но тревога, оставленная господином, долго мучала и слугу, и он всё ворочался с боку на бок.

Вскоре пошёл снег — первый в этом году — и с лёгким шуршанием стал ложиться на землю, деревья и крышу дома. Тогда Гиацу поднялся и разжёг остывший очаг. Затрещали в тишине дрова, заплясало рыжее пламя, согревая воздух да бросая причудливые тени на деревянные стены. Семанин устроился поближе к огню и, закутавшись в шкуру ченам атау, бурого медведя, провалился наконец в сон.

Нынче же, в ярком свете дня, Гиацу казалось, что все вчерашние тревоги были просто страхами, живущими у Оллида в голове. Ведь десять зим ни одна живая душа не пробиралась в Дикие горы, хоть Гиацу втайне и молил об этом Семхай-тана: уж очень истосковался по людям. Да, похоже, Семхай-тан в самом деле остался далеко на юге, и не долетали до него просьбы семан, которых судьба закинула на край света. Сколько ни бродил Гиацу по горам, сколько ни заглядывал с опаской в Тёмный лес, сколько ни звал… Никто за всё это время так и не откликнулся на зов.

Но как ни грустил Гиацу, он не помышлял о побеге — даже когда Оллид обучил его всему для самостоятельной жизни. За десять зим Гиацу запомнил все тропы в горах и обошёл бы их с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись. Он был свободен в передвижениях: колдун отпускал слугу и в лес, и к Гадурской равнине, и к дальним северным вершинам, за которыми — сплошные льды и бешеные ветра, сбивающие с ног. Не было поблизости ни селений, ни одиноких жилищ. И всё же неприметные тропы могли увести путника куда угодно: и к Лисьепадскому княжеству, и к Ерилльскому, и к деревням, затерянным в Вязком лесу…

Однако Гиацу не пытался сбежать по иной причине: ещё мальчишкой он поклялся служить колдуну и не считал, будто слово это можно нарушить. Семанин по-прежнему был убеждён: коли однажды понадобится, он не задумываясь умрёт за своего господина. И раз Оллид не хочет покидать Дикие горы, что ж… Не покинет их и Гиацу. Даже если придётся сидеть здесь до конца дней!

…Гиацу уже несколько раз пересёк Око Ёрвана и немного устал. Пожалуй, пора выбираться из студёных вод. Небо вновь заволокло тёмными облаками: погода в Диких горах менялась быстро и подчас непредсказуемо. Вот и теперь из налетевшей тучи вдруг посыпался колкий снег, и озеро мгновенно окружил туман.

Гиацу с беспокойством огляделся, пытаясь вспомнить, в какой стороне оставил одежду. Ни разу ещё метель не настигала его посреди озера! Спрятались берега за снежной завесой — не поймёшь, куда теперь плыть. Гиацу решил нырнуть, чтобы под водой определить направление, но тут заметил, что всегда прозрачное озеро помутнело. Поднялся со дна песок и закружился белой взвесью, точно и тут началась метель.

Гиацу ощутил, как холод, словно только и ждал своего часа, вновь пробирает его до костей. Так случалось всякий раз, стоило потерять нужный настрой и позволить тревоге проникнуть в сердце. И вот — стужа уже расползается по жилам, точно змея, и вновь мурашки сыпью покрывают кожу.

Семанин сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Оллид не уставал повторять, что страх — худший советчик на свете.

«Если в минуту опасности ты позволишь себе испугаться, считай, что ты уже мёртв, — наставлял господин. — Ум должен оставаться ясным, а сердце — чутким: лишь так ты сможешь принимать правильные решения».

Гиацу прекрасно видел, что сам Оллид не всегда жил согласно своим наставлениям. Колдун позволял многим страхам одержать победу. Взять хотя бы то, что он в каждом подозревал возможного убийцу и долго опасался даже верного слуги! Хотя кто Гиацу такой, чтобы судить об этом? Он никогда не был в шкуре Оллида, не жил столько зим, не терпел столько потерь и предательств… И ничего не знает о том, каково это — быть колдуном, которого кто-то хочет убить. Но одно семанин знал точно: слова господина пропитаны мудростью, и к ним стоит прислушаться. Даже если сам Оллид не всегда следует им.

Снег повалил сильнее и покрыл серебром макушку Гиацу. Но семанин ощутил, как внутри вновь разливается робкое тепло, отступившее было под натиском страха. Да, Гиацу устал и находился совсем один посреди большого холодного озера, а снежная завеса грозила вот-вот перерасти в бурю… Но семанин прекрасно плавал. Если, достигнув берега, он поймёт, что это не то место, которое ему нужно, то просто поплывёт дальше. Рано или поздно найдётся брошенная на камне одежда. Её наверняка уже занесло, но рядом есть лодка — она и послужит указателем.

Гиацу поглядел вверх. Снег, летевший в лицо, был такого же цвета, что и облака, которые заволокли небо. Казалось, небесный свод крошится, и его холодные осколки сыплются вниз, а ветер подхватывает их и разносит по всей земле. Как же красиво! Всё время, проведённое в горах, Гиацу без устали восхищался алльдской зимой — словно истинным творением северных колдунов. Так бы смотрел и смотрел… Не было бы ещё так холодно в этой воде!

Семанин прикрыл глаза. Он не обладал колдовской силой Оллида и не мог повелевать ветром, чтобы заставить его разогнать метель. Но он желал проникнуть за стену снега и узнать, в какую сторону плыть. Вдруг получится? Тогда потом он сможет похвастаться этим перед господином!

С самого начала Оллид обучал слугу внимательно слушать всё вокруг: лес, горы, ветер, но больше всех — себя.

«Твоё сердце всегда точно знает, какой тропой надо идти. Просто дай ему указать тебе путь».

Гиацу, став взрослее, обычно хитро улыбался на такие слова и всё спрашивал:

«Неужто, Оллид-тан, твоё сердце подсказывает тебе сидеть на месте?»

«Я не сижу на месте, — возражал колдун. — Мы с тобой и в Тёмном лесу часто бываем».

«И всё же…»

«Гиацу, довольно! Я не покину Дикие горы. Моё сердце подсказывает, что здесь безопасно».

«А можно ли спутать то, что подсказывает сердце, с тем, что кричат страхи в твоей голо?..»

«Можно, — обрывал его колдун. И добавлял раздражённо: — Но это не мой случай».

«Как скажешь, Оллид-тан».

Гиацу глубоко вздохнул и постарался выкинуть из головы все мысли — и о прошлом, и о настоящем, и даже о будущем, в котором он, возможно, никогда не выплывет из озера. Неважно, что говорил или будет говорить господин. Неважно, что думает об этом сам Гиацу. Сейчас есть лишь студёная вода, и её поверхность покрыта рябью, как тело — мурашками. И где-то на берегу лежат оставленные вещи. Где-то там покоится на камнях лодка, обратив заострённый киль к исчезнувшему небу. Где-то там начинается тонкая тропа, бегущая до дома, а дома ждёт вчерашняя рыбная похлёбка. Где-то там…

Ветер яростно носился над озером, бил Гиацу по щекам и хватал пряди волос, вырвавшиеся из собранного пучка. Холод всё явственнее окружал семанина, полз по ногам и рукам, подобно водорослям, будто пытался обвить его и утащить на дно. Растревоженное озеро вдруг хлестнуло по груди, забрызгав каплями лицо. Но тут Гиацу распахнул глаза: он понял, куда ему плыть! И, не теряя больше ни мгновения, тотчас направился в ту сторону.

Снег вокруг метался столь бешено, что, казалось, сам воздух стал снегом. Гиацу закрыл глаза вновь: можно плыть и так, всё равно ничего не видно. Снег набивался ему в нос и уши, но он упрямо плыл, надеясь, что не ошибся и совсем скоро коснётся руками каменистого берега. Холод следовал за ним, будто хищник, ждущий, когда же добыча ослабнет и сдастся. Но Гиацу не собирался сдаваться: он ещё слишком молод! В конце концов, может, он уговорит господина спуститься с гор? Может, отыщет Тсаху когда-нибудь? Сдаваться… Что ещё за крамольные мысли?! Да дома рыбная похлёбка — и та не вся съедена!

И тут пальцы ударились обо что-то твёрдое. Берег! Наконец-то! Гиацу обеими руками ухватился за каменистый выступ и подтянулся, пытаясь разглядеть, что это за место. Метель ослабла и будто пошла на убыль. Стих и ветер, перестав зло кружить над озером. За белой пеленой проступали очертания других камней и деревьев, трясущих поседевшими головами. Но лодки нигде не было.

Семанин поплыл дальше, держась берега. Дрожь то и дело пробегала по телу, и теперь уже с трудом получалось унимать её. Всё-таки Гиацу слишком долго находился в холодной воде. Уроки уроками, а сушить на себе мокрую рубаху, когда тебе в спину дышит колдун, готовый, чуть что, помочь, — это одно. А долго и в одиночку плавать по студёному озеру в метель — совсем другое. Где же эта проклятая лодка?..

И тут он увидел её. Лодку успело занести снегом, но очертания остались узнаваемы. Гиацу тотчас выбрался на берег и стал изо всех сил растирать тело, чтобы согреться. Всё-таки он смог! Смог! Ему хотелось радостно смеяться, но стучащие друг об друга зубы мешали. Наконец он почувствовал себя лучше и отыскал намокшую одежду, но в рукава и штанины попал не сразу. «Ну и наплавался я! — подумал Гиацу, всё ещё содрогаясь. — На много дней вперёд, пожалуй, хватит! Хорошо бы теперь и у огня погреться».

Ветер принялся сдувать прочь облака. Снежная завеса редела, и сквозь неё проглядывали побелевшие берега и седые вершины гор. Метель превратилась в полупрозрачную дымку. Брызнуло наконец солнце, и свет его, ударившись об воду, разлетелся вокруг. Гиацу зажмурился и хотел было повернуться, чтобы пойти к дому, как вдруг увидел движение на восточном берегу и застыл. Яркое сияние мешало смотреть, но всё же сомнений не оставалось: к Оку Ёрвана вышел конь. И макушку его венчали рога!

Гиацу не поверил своим глазам. Да не осталось же рогатых коней на свете — так утверждал Оллид-тан! Неужто сам Ёрван, о котором спорили ещё Инг и Фёнвар, явился к берегам своего… выпавшего глаза?! Странное животное тряхнуло головой и, подойдя ближе к воде, принялось жадно пить. Снег прекратился. Ветер сдул прочь клочки белёсого тумана, и застывший от изумления Гиацу смог наконец лучше разглядеть гостя. Тот был гнедой масти с чёрной гривой и белым пятнышком на лбу. Не красовались на его макушке никакие рога: просто дерево простёрло к коню свои ветви, и в остатках снежного вихря они показались рогами. Но сердце, едва успокоившись, вновь забилось быстрее: на коне было седло!

Гиацу поборол желание тотчас броситься к восточному берегу: можно поскользнуться на снегу и спугнуть животное. И семанин осторожно двинулся вдоль озера. Седло! Настоящее седло! Оно означало только одно: кто-то приехал сюда на этом коне. Похоже, не беспочвенна оказалась тревога господина. Но где же тогда всадник? Почему сам не подвёл скакуна к воде да не напился вперёд него?

Конь поднял голову и повёл ушами. Гиацу шёл медленно, но не таился и скоро был замечен. Гнедой повернулся и испуганно отступил, едва не угодив копытом в озеро.

— Тихо… тихо… Не бойся… — стал приговаривать семанин.

Он замедлил шаг, опасаясь, что животное убежит. И снова заговорил:

— Где же твой хозяин? Почему бросил тебя?

Конь, понятно, молчал.

— Такой красивый скакун, и совсем один… — Гиацу с укоризной покачал головой. — В Диких горах опасно. Съест тебя медведь! Одни косточки останутся. Да гривы пучок, — семанин подошёл вплотную к коню, не переставая увещевать его: — Мой господин говорит, за острыми вершинами бродят даже шамь атау, белые медведи. Огромнее бурых в два раза! Я сам видал издалека только, но Оллид-тану верю. Говорит: огромнее в два раза, значит, так и есть… Негоже тебе одному тут разгуливать.

Гиацу протянул вперёд руку, сделал шаг, ещё. Медленно, очень медленно. Пальцы его сомкнулись на свисавших поводьях, а другой рукой он коснулся лошадиного носа. Гнедой вздрогнул, но отступать не стал.

— Идём со мной, — предложил семанин, нежно проводя рукой по мягкой коже коня и чувствуя на ладони горячее дыхание. — Идём, поищем твоего хозяина, — Гиацу легонько потянул поводья, и конь сделал шаг в его сторону. — А коли не найдём хозяина, так я им стану.

Гнедой не сопротивлялся и послушно направился за человеком. Гиацу обошёл озеро, ведя коня под уздцы и внимательно разглядывая побелевшие берега: не лежит ли где упавший всадник, не стонет ли от боли? Но тишь стояла над озером, лишь негромко переговаривались птицы, перескакивая с дерева на дерево. Даже ветер снова улёгся, будто и не было его, и ярко сияло солнце, отражаясь в глади взбаламученной воды. Песок потихоньку оседал обратно на дно, но озеро потеряло свою прозрачность, и угрюмо смотрелись в него молчаливые горы.

— Эге-гей! — позвал Гиацу, стараясь кричать не слишком громко, чтобы не пугать коня. — Есть тут кто? Отзовись!

Сколько раз за десять зим он выкрикивал эти слова: орал их во всё горло и обречённо шептал, уже не надеясь когда-нибудь получить ответ. Теперь же сердце Гиацу билось так часто, что больно делалось в груди: неужто кто-то всё же отзовётся?! Хоть бы он оказался хороший человек, не желающий вреда господину… Хоть бы не князь! Гиацу сжал поводья и позвал вновь:

— Отзовись, человек! Я помогу, если ты ранен!

Но горы хранили молчание. Если и был тут кто раненый, то, верно, лежал без сознания. Да и как теперь отыщешь его под снегом? Одна надежда: что ветер не закроет больше тучами небо. Тогда растопит солнце серебристо-белое полотно, и обнажится застеленная им земля. Гиацу всё шёл и озирался, и конь послушно брёл за ним. Как вдруг семанин резко остановился: страшная мысль вновь закрутилась в голове, и вмиг похолодело внутри. Что, если пропавший всадник уже встретил Оллид-тана? Где он теперь? В порядке ли господин?

Гиацу знал, что Лосиная гора и дом возле Ока Ёрвана окружены сильными чарами, прячущими их от простых людей. Оллид сотни зим укреплял наложенное колдовство, делая его всё сильнее и нерушимее: ни один живой человек не способен отыскать эти укрытия. Но добрался ли господин до своей горы? Сидит ли в её недрах, откуда только Халльфре, алльдской богине смерти, под силу его забрать?

Семанин оглянулся на коня и с сожалением воскликнул:

— Как жаль, что ты не разговариваешь! Уж я бы у тебя выпытал, что стряслось!

Гнедой тряхнул головой, будто не соглашался, и Гиацу сердито возразил:

— Нет, выпытал бы! — и тут понял, что спорит с конём, и рассмеялся. — Ну-ка, отвечай мне, — строго спросил он, перестав смеяться, — видел моего господина? У него длинная чёрная коса и зелёный плащ.

Конь в упор смотрел на Гиацу и молчал.

— Не видел, наверное, — заключил семанин. — Что ж, оно и к лучшему.

Он проверил, не разболталось ли седло, и легонько хлопнул гнедого по шее:

— Давай-ка ты меня покатаешь, друг?

Тот не стал противиться. Но Гиацу медлил: он давно уже не ездил верхом. Туринар теперь возил его совсем редко, да и тот был вовсе не конь. А других скакунов в Диких горах не водилось. Семанин положил руку на седло и вздохнул: может, лучше пешком? Всё-таки привычнее. Но тут гнедой повернул к нему голову и ткнулся мордой в плечо, будто желал подбодрить.

— Да ты хорош! — усмехнулся Гиацу и всё-таки влез на его спину. — Ну, давай сначала к дому: вдруг Оллид-тан уже вернулся?

Он направил гнедого по неприметной узкой тропе, которая начиналась у северной части озера и стелилась вдоль вытекавшей из него реки. Чем ниже спускался Гиацу, тем выше становились горы кругом, но солнце не торопилось прятаться. Его свет отражался от белого полотна и заливал мир ярким сиянием. Снег хрустел под лошадиными копытами, и вереница глубоких следов бежала по пятам и петляла, обходя острые камни и неприметные ямки. Шумела речка, бурно стекая вниз: воды её теперь были такие же мутные, как и Око Ёрвана.

Вскоре показался дом. Гиацу бросил взгляд на отверстие в крыше, из которого, верно, вырывался бы дым от растопленного очага, находись господин внутри. Но пусто было над крышей.

— Оллид-тан! — позвал семанин.

Он соскочил с коня и вбежал в дом, но там всё лежало так же, как оставил Гиацу. На столе стоял котёл с похлёбкой и непомытая миска. Возле потухшего очага валялась медвежья шкура, распахнув объятия. Семанин скользнул по ней угрюмым взглядом да вышел вон. Рыбную похлёбку — и ту есть не стал: не до неё нынче.

Оказавшись снаружи, Гиацу вновь закричал что было мочи:

— Оллид-та-а-ан!

Но и на сей раз никто не откликнулся. Лишь тёмные ели позади дома негодующе затрясли ветвями. Семанин вернулся в дом и, поразмыслив немного, снял со стены лук и стрелы: стоит, пожалуй, прихватить с собой. Ну а нож у него всегда был подвязан к поясу — на всякий случай. Гиацу вскочил на коня и развернул его к крутому спуску в долину:

— Ну, милый, поехали! Только будь осторожен.

Ещё никогда дорога не тянулась так долго, хотя верхом Гиацу преодолевал её в разы быстрее, чем обычно. Казалось, конь несёт его не над землёй, а над белым морем, где волны вырастают из покрытых снегом камней. Холодный ветер хлестал семанина по лицу, надувал летевший за спиной плащ, точно парус корабля, но все мысли Гиацу были об одном: в порядке ли Оллид-тан? Радость от того, что в Дикие горы явился живой человек и с ним можно наконец пообщаться, уступила место страху остаться без господина. Десять зим Гиацу прожил спокойно: раз Оллид привёл его к себе в горы, значит, уже не бросит. Но семанин раньше никогда всерьёз не думал, что колдуна может не стать по иной причине. Ведь есть же те, кто знает его тайну и желает отнять колдовскую силу!

Ужас овладел Гиацу: что же он будет делать без Оллида? Казалось, он вечен. Нет, нет, тряхнул головой Гиацу, конечно, с ним ничего не случится. Он же, в конце концов, могущественный колдун, способный заставить людей позабыть о себе! Вдобавок ему помогает в этом подаренный Ингом Серебряным плащ, который господин почти никогда не снимает. Он даже во сне накрывается им, а не какой-нибудь шкурой. Но вместе с тем Оллид — живой человек и, как и все, может устать, отвлечься, не заметить чего-то. Вдруг его застали врасплох? Вдруг под Лосиной горой ждала засада?

Господин говорил, будто Дикие горы имеют собственную волю: они легко поднимаются с места и уходят, куда захотят, и средь них можно заблудиться навеки. Потому-то и пропадали здесь в былые времена целые княжеские дружины. Однако горы спят уже сотню зим. Это и позволило Гиацу выучить почти все местные тропы. Но ведь точно так же их мог выучить и кто-то другой!

Гиацу сжал поводья побелевшими руками. Перед глазами то и дело маячил Оллид, проткнутый насквозь копьём, мечом и стрелами, и тогда семанин даже переставал разбирать, куда едет. Раза два гнедой чуть не угодил копытом в расщелину, и Гиацу тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями. «Страх — худший советчик», — вспомнил он и через силу глубоко вздохнул.

Конь всё-таки споткнулся, и семанин едва удержался на его спине. Пришлось замедлить безумный бег, чтоб не лишиться нового друга да не убиться самому. Тревога волнами поднималась внутри, и Гиацу ловил воздух ртом, точно плыл через бурю. Но потом всё же спохватывался: вдох, выдох. С господином всё хорошо.

День подкатился к вечеру, когда показалась вдали Лосиная гора: со сплюснутой вершиной, до трети заросшая поседевшими елями, — она пряталась за спинами более высоких соседей, окружавших её. Солнце ярко освещало гору, но как ни старался Гиацу разглядеть что-то на её склонах, ничего не было видно.

Долетев до подножия, гнедой стремительно понёс вверх. Но вскоре семанин решил спешиться и оставить коня: подъём становился всё круче. Гиацу огляделся в раздумье: не привязать ли скакуна к дереву, чтоб не ушёл? Нет, лучше не стоит: в горах бродит много хищников, пусть у коня будет возможность спастись бегством, если потребуется.

— Жди меня, — велел Гиацу, но вдруг уловил движение в пролеске.

Семанин мгновенно потянулся к луку, вытащил стрелу и сжал в руке, напряжённо вглядываясь в тёмные провалы меж стволов. Ветви елей, потяжелевшие от снега, склонились так низко, что мешали рассмотреть, кто прячется за ними. Но явно не птица и даже не лисица: кто-то большой ходил по лесу у подножия, и громкий хруст разлетался от неторопливых шагов. Гиацу замер, выжидая, когда гость покажется. И тут, к его удивлению, из-за деревьев вышла ещё одна лошадь — на сей раз серая. И тоже с седлом.

В ином случае семанин рассмеялся бы да сказал гнедому: «Вот тебе и приятельница! Не заскучаешь, пока меня не будет». Но, глядя на серую лошадь, Гиацу испытал лишь нарастающий ужас: сколько же людей явилось в Дикие горы? Где ещё один всадник? Семанин хотел было поискать следы, да толку искать их? Ведь недавно навалило нового снега, и ничего уже не видно.

Гиацу перевесил лук за спину и побежал вверх, не разбирая пути. Он спотыкался и поскальзывался, несколько раз даже упал, чудом не порвав штанину об острый выступ камня, но всё равно не останавливался. Никогда ещё так быстро и с такой охотой он не взбирался на нелюбимую Лосиную гору. Дыхание вскоре сбилось, и пришлось замедлиться, но Гиацу упорно продолжал идти. Страх, может, и худший советчик, зато подгоняет так, что ног под собой не чуешь!

Наконец семанин добрался до вершины и, тяжело дыша, осмотрелся. Он надеялся, что не найдёт ни следов крови, ни бездыханного колдуна. На пологом выступе в самом деле ничего и никого не было, но каменная дверь, ведущая внутрь горы, оказалась сдвинута. Оллид всегда запирал её. Открытой она оставалась лишь для Гиацу: когда тот ходил куда-нибудь один, а господин ожидал его.

Семанин протиснулся в узкую щель. Стараясь идти бесшумно, спустился по выдолбленным ступеням и пошёл вперёд. Он крался, держась стены, и осторожно огибал наваленные тут и там стопки дров, не видя их, но зная, где они лежат. И всё же Гиацу казалось, что он производит ужасно много шума, и даже сердце стучит невыносимо громко. Будь тут враг, он бы наверняка услышал! Подумав о возможном враге, Гиацу снял с пояса нож и сжал во вспотевшей ладони.

За очередным поворотом показался свет: отблески огня сновали по стенам, тускло освещая проход. Здесь была небольшая пещера, и из неё доносились голоса. Гиацу остановился, и как раз в этот миг говорившие смолкли, так и не дав ему понять, есть ли среди них господин. Вдруг послышались стремительные шаги. Гиацу прилип к стене, крепче сжимая оружие, но уже понял, что напрасно: он не мог не узнать эти шаги. Сам Оллид вышел ему навстречу!

— Господин! — выдохнул семанин, вне себя от радости: вот он, Оллид-тан, живой, здоровый… Никакое копьё не торчит из его груди!

Колдун устало улыбнулся:

— Гиацу! Я надеялся, что ты придёшь!

— Я встретил двух лошадей и страшно перепугался. Что стряслось? В Дикие горы правда явились люди?

— Да, — Оллид пригласил слугу в пещеру.

Внутри на застеленном шкурами каменном ложе, служившем и лавкой, и постелью, сидела молодая женщина. Растрёпанные волосы её были того же удивительного огненного цвета, что и у Мьярна, сына Даллиндура. Гостья куталась в богатый синий плащ, под которым виднелись тёплый рагьяг, достающий до самых колен, да заправленные в сапоги штаны — одежда, больше подходившая мужчине.

Женщина выглядела измученно, но глаза её лихорадочно блестели. А рядом лежала завёрнутая в меха маленькая девочка и то ли спала, то ли…

— Мирана, дочь Винлинга, — обратился Оллид к гостье, — это мой друг и верный слуга — Гиацу, сын Атхая. Если ты не против, я повторю для него вкратце твою историю.



* * *

Читать дальше: «Тени Лосиной горы» — http://proza.ru/2025/10/02/1332

СЛОВАРЬ МИРА. Имена, названия и термины с ударениями и пояснениями — http://proza.ru/2024/12/22/1314