de omnibus dubitandum 36. 333

ЧАСТЬ ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ (1678-1679)

    Глава 36.333. ЧЕЛОВЕК, СОВМЕЩАЛ В СВОЕМ ЛИЦЕ НЕСКОЛЬКО РАЗНОВИДНОСТЕЙ ДУРАКА ОДНОВРЕМЕННО…

1678 год

    С этим-то существом, именуемым мужем, я прожила шесть лет в полном достатке; какое-то время я даже держала собственный выезд, вернее, подобие его, ибо, в будние дни лошади сдавались в наем, а по воскресеньям я могла ездить в своей карете в костел или еще куда — с согласия мужа. Впрочем, согласия-то как раз между нами почти не бывало. Но об этом после.

    Прежде чем приступить к описанию той эпохи моей жизни, что я провела в законном браке, позвольте мне дать столь же беспристрастный отчет о характере моего мужа. Это был славный малый, красавец и весельчак, словом, — дружок, о каком всякая женщина, казалось бы, может только мечтать: не сказать чтобы хорошего сложения, малорослый, кривобокий пожалуй, даже немного чересчур — впрочем, не настолько, чтобы казаться неуклюжим, и преотличный, танцор.

    Последнее обстоятельство, должно быть, и послужило главным поводом к нашему сближению. Слабый здоровьем, бесхарактерный, легко поддававшийся влияниям, он был склонен к пышности и блеску.

    Поразительное различие между ним и отцом его отмечено всеми историками — различие в характере, воззрениях и стремлениях. Историк Лавис метко называет Фридриха блудным сыном в семье скупцов. Наряду со страстью к роскоши стояло поклонение Фридриха III всему французскому. В «Deutsch-franz;sische Modegeist» 1689 года говорится: «Теперь все должно быть французским: французский язык, французская одежда, французская кухня, посуда, французские танцы, французская музыка и французская болезнь. Гордый, лживый, развратный французский дух совершенно усыпил немцев».

    На содержание двора тратилось в год до 820 000 талеров, то есть всего на 10 000 талеров меньше, чем на содержание всего гражданского управления государства. Плюгавенький мужчинка — вот вам и весь его портрет!

    Я же, подобно многим молодым девицам, выбрав себе спутника жизни за возможность покинуть стены ненавистного мне Кремлевского терема, оказалась несчастна, ибо во всех остальных отношениях это был самый пустой, самый никчемный и необразованный мужчина, с каким когда-либо женщине доводилось связать свою судьбу.

    Здесь я должна сделать небольшое отступление и — как бы я ни осуждала себя за дальнейшее — позволю себе обратиться к моим молодым соотечественницам со следующим предостережением: сударыни, если вам, сколько-нибудь дОрого ваше благополучие, если вы рассчитываете на счастливое супружество, если надеетесь сохранить — а в случае беды восстановить ваше достояние, — не выходите замуж за полудурка.

    За кого угодно — только не за дурака!

    Конечно, никто не может поручиться, что вы будете счастливы в браке, за кого бы вы ни вышли, но что вы будете несчастливы, если вступите в брак с дураком, это уже наверное.

    Да, с умным человеком можно оказаться несчастливой, но быть счастливой с дураком — никогда! Он не в состоянии, даже если бы очень захотел, оградить вас от нужды и лишений; что он ни делает — все невпопад, что ни скажет — некстати.

    Всякая мало-мальски благоразумная женщина двадцать раз на дню почувствует, как он несносен. В самом деле, что может быть хуже, чем краснеть всякий раз, как этот плюгавенький, кривобокий  малый откроет рот на людях? Слышать, как другие мужчины высказывают разумные суждения в то время, как твой муж сидит, словно воды в рот набрал? Но и это еще полбеды — а каково слышать дружный смех окружающих, если он вдруг пустится в разглагольствования?

    К тому же разновидностей дураков на свете столь великое множество, разнообразие этой породы столь безгранично и невообразимо, и определить, какой вид ее наихудший, так трудно, что я вынуждена сказать: никаких дураков нам не надобно, сударыни, ни бесшабашного дурака, ни степенного болвана, ни благоразумного, ни безрассудного! Нет, всякая судьба предпочтительнее, чем участь женщины, которой в мужья попался дурак, — лучше провековать в девицах, нежели связать свою судьбу с дураком!

    Со временем нам придется вернуться к этому предмету, покуда же, его оставим.

    Моя беда была тем горше; что человек, который мне достался, совмещал в своем лице несколько, разновидностей дурака одновременно.

    Он был, во-первых, — и это совсем нестерпимо — дураком самодовольным, tout opmiatre [Страшно упрямым (франц.)]; в каком бы обществе он ни находился, какое бы суждение при нем ни высказывалось — пусть самым скромным, непритязательным тоном — мой кривобокий молодчик должен непременно выскочить со своим мнением; и уж, разумеется, оно было единственное правильное и дельное! Когда же доходило до обоснования своего суждения, он нес такую околесицу, что всем становилось неловко.

    Во-вторых, он был упрям и несгибаем; чем глупее и несообразнее мысль, которую он выскажет, тем упорнее он ее отстаивает. Это делало его совершенно невозможным.

    Названных двух свойств, даже если бы у него не было Других, оказалось бы довольно, чтобы сделать его несноснейшим из мужей, так что всякому, я думаю, очевидно, каково мне было с ним жить. Впрочем, я не падала духом и больше отмалчивалась — это был единственный способ его одолеть. Какой бы вздор он ни нес, о чем бы ни заводил речь, я не отвечала и не спорила с ним, и тогда он приходил в невообразимую ярость и выбегал из комнаты. А мне только того и надо было.

    Перечень всех уловок, к которым мне приходилось прибегать, чтобы сделать существование с этим невозможным человеком сколько-нибудь сносным, отняло бы слишком много времени, а примеры показались бы слишком ничтожными. Упомяну лишь некоторые из них и в тех местах моего повествования, где описываемые события этого потребуют.

    Примерно на пятом году моего замужества умер отец — матушку же я схоронила много прежде. Отец, был так недоволен моим браком, поведение моего мужа так его огорчало, что, хоть он и отказал мне в завещании больше 5.000 ефимков* [т.е. около 385 фунтов], однако сумму эту повелел вручить моему младшему брату Федору Алексеевичу с тем, чтобы тот сберег ее для меня.

*) Эти монеты находились в обращении в Московском государстве с 1655  по 1659 год, и выполняли роль денежных знаков большого номинала (стоимость «ефимка с признаком» была определена в 64 копейки). Талеры являлись основной торговой денежной единицей в странах Западной Европы. Впервые они были отчеканены в городе Яхимов (Йоахимсталь) в Чехии, от названия которого талеры и получили свое название – иоахимсталеры. В Московском государстве эти большие и тяжелые монеты стали называть ефимками. На протяжении долгого времени они служили основным сырьем для изготовления русских проволочных копеек и практически не участвовали в денежном обращении госудаства.
Во время Русско-польской войны (1654–1667) на снабжение руских войск, дислоцированных на территории Малой Руси и Белой Руси, требовались огромные денежные средства.  Населению, проживающему на этих территориях, был привычен талер с его фракциями, а не проволочная русская копейка с ее низкой номинальной стоимостью. Поэтому появилась потребность в реформировании денежной системы, подчиненной потребностям военного времени. Новые деньги должны были влиться в привычную для этих территорий денежную систему.
Талеры, появившиеся в Европе на рубеже XV и XVI веков, на территорию Московского государства в массовом порядке стали ввозиться иностранными купцами во второй половине XVI века. В Московском государстве, из-за отсутствия своего серебра, эти крупные и высокопробные серебряные монеты использовались в качестве сырья для производства находившихся в обращении мелких серебряных монет весьма скудной руской монетной системы, в которой наряду с полушкой и деньгой, основным номиналом была копейка. Царь Алексей Михайлович в 1649 году ввел монопольное право государства на закупку серебра. Западные купцы не могли рассчитываться за руские товары привезенными талерами. Торговые операции им разрешалось осуществлять только за руские деньги. Для этого приезжие негоцианты обязаны были обменивать талеры у уполномоченных представителей государства на руские серебряные монеты по установленной цене - 50 копеек за один полноценный талер. С учетом содержания в талерах чистого серебра, цена на них была заниженной, что фактически являлось таможенной пошлиной. Данная обменная цена талеров и определяла их рыночную стоимость. А на монетном дворе из одного талера выделывали 64 серебряные копейки, обеспечивая существенную прибыль казне. Свободное обращение талеров в стране было запрещено. Вместе с тем, какая-то часть талеров использовалась в ювелирном деле, для убранства дворцов, храмов. Что-то шло на государственные нужды - расходы на посольства, выплату жалования иностранным специалистам, в том числе военным. Какое-то количество талеров, несмотря на запреты, оседало у населения. Такое довольно распространенное участие талеров в экономической жизни Московского государства стало одним из побудительных мотивов денежной реформы Алексея Михайловича 1654 года. Но более острую необходимость проведения этой реформы определяла сложившаяся на тот период внешнеполитическая обстановка. В 1654 году Московское государство начало войну с Жечью Посполитой (Конфедерация Королевства Польского и Великого княжества Литовского и Руського), поддержав восстание запорожских казаков под предводительством гетмана Богдана Хмельницкого (1595-1657) против этнического и религиозного гнета польской шляхты. Стремление защитить родственный единоверный народ было основной видимой причиной объявления Московским государством войны. Вместе с тем, расчетливо используя текущую ситуацию, Московское государство повело войну с Жечью Посполитой также за возвращение русЬких земель, захваченных Польшей в Смутное время, и в целом - за контроль над территориями современных Украины и Белоруссии, которые в то время значились как «Малая Русь» и «Белая Русь». (В дальнейшем мы традиционно будем применять не исторические, а современные названия этих территорий). Для материального обеспечения объединенных руских войск (включая выплату жалования стрельцам войска московского и казакам гетмана Хмельницкого), ведущих на территории Украины победоносную военную компанию, требовались серьезные финансовые ресурсы. Деньги нужны были и на содержание руских воинских формирований, осуществлявших успешные военные действия против польско-литовских войск в Белоруссии. Однако использование в этих целях, обращавшихся в Руском государстве мелких серебряных монет, оказалось весьма затруднительным из-за их низкой платежеспособности. Кроме того, навязывание чуждых для этих мест руских денег могло быть расценено как ущемление местного населения. А этого допустить было нельзя, тем более, что если жители присоединенных территорий Украины уже стали законными подданными руского царя, то на вновь обретенных землях Белоруссии они таковыми еще не являлись. Необходимо было создать новое, современное, понятное населению этих территорий финансовое средство, к тому же пригодное для проведения крупных денежно-расчетных операций. Наконец, деньги, на которые войска могли бы у местных закупать провиант и все необходимое, должны были гармонично вписаться в сложившуюся и существующую здесь веками систему денежного обращения и быть приемлемыми для проведения разменных операций с использованием ходивших на этих землях мелких европейских монет. Именно эту миссию и предполагалось возложить на впервые вышедший из небытия исключительно счетного понятия уже реальный серебряный рубль, имеющий вес и содержание серебра давно обращавшегося на этих территориях талера. Рубль в цене был принудительно приравнен к 100 копейкам. Первый российский рубль (см. рис.) имел все необходимые для монеты атрибуты в виде довольно реалистичного изображения скачущего на коне Государя, герба с двуглавым орлом, обозначения номинала (рубль), даты славянскими буквами. В круговой легенде, гласившей: - «Божиею милостию Великий Государь, Царь и Великий князь Алексей Михайлович всея Великая и Малыя России», содержался особо актуальный на тот момент политический посыл монарха своим новым подданным о том, что его власть распространяется и на Украину.
 
Вместе с введением серебряного рубля, реформой предусматривался выпуск серебряного полуполтинника, а также медных монет - полтины, полуполтины, алтынника и гривенника. Существующую серебряную копейку оставили в обращении, но ее чеканку почти полностью прекратили. Но, как уже отмечалось, реальность была таковой, что в тот период в Московском государстве, не имевшей собственного серебра, чеканились только мелкие серебряные монеты, в качестве сырья для которых использовались привозные европейские талеры. Технология изготовления руских монет была предельно простой. Талеры переплавлялись в высокопробные серебряные слитки, из которых вытягивалась серебряная проволока. С соблюдением утвержденной весовой нормы, проволока рубилась на фрагменты, подвергавшиеся небольшому расплющиванию. Из этих обрезков с использованием штемпелей вручную чеканились серебряные монеты-чешуйки (полушка, деньга, копейка).
 В 1654 году в Московском государстве в обращении появилась неполноценная серебряная и медная монета. Впервые на монетном дворе была отчеканена серебряная монета достоинством рубль.  В таких серебряных рублях, перечеканенных из талеров и обращавшихся по принудительной стоимости, содержалось серебра всего лишь на 64 копейки. Отправленные в войска новые деньги возвращались обратно и направлялись уже во внутреннее обращение, однако внутренний рынок их также не принял. Кроме того, на монетном дворе возникли технические трудности, связанные с изготовлением таких денежных знаков. В результате в том же 1654 году правительству Алексея Михайловича пришлось отказаться от выпуска неполноценных денег. Однако для содержания войск требовалась монета крупных достоинств. Серебряные ефимки было решено выпустить в обращение, но с одним обязательным условием. Каждый талер надчеканивали штемпелем московской копейки с изображением всадника и штемпелем с датой «1655».  Такую контрамаркированную монету стали называть «ефимком с признаком». Таким образом, надчеканка превращала западноевропейский талер в монету уже другого государства. Для ефимка с признаком была определена и его стоимость в 64 копейки. В 1655 году надчеканку получили около миллиона талеров. До 1659 года ефимки с признаком находились в обращении, а после были запрещены и изымались у населения в обмен на медные деньги это талеры Священной Римской империи и герцогства Брауншвейг-Люнебург, а также испанские патагоны.