Про прекрасных принцесс

Сонечка ходила мимо этого места с придыханием уже около месяца. Там, на антресолях, высоко, словно в башне на вершине прекрасного замка, тайно ото всех жила ее мечта.

Все думали, что ребенок не знает, а она — знала.

Случайно увидела, когда мама убиралась, и, отвлекшись на телефонный звонок, ушла разговаривать на кухню. Тогда-то Сонечка и забралась на стремянку наверх. Она ничего не планировала и никого не искала. Она просто хотела полазать по лесенке — интересно же. Наверх пять ступенек, вниз пять, сверху площадка посидеть.

И с той площадки, как раз напротив распахнутых дверец антресолей, она увидела в глубине ящика коробку. Большущую коробку, прекрасного, отливающего перламутровым синим даже во мраке шкафа. С прозрачной передней крышкой, как хрустальный гробик из сказки. И внутри — кукла.

Сонечка умерла и воскресла в тот же миг. Кукла была ей известна. В большой жизни, бьющей с экранов всех гаджетов всего мира эта звезда была известна каждому ребенку, в детсадовской — предметом обожания и восхищения, вожделения и безмерной гордости в случае обладания.

Для Сонечки она уже давно, с тех пор, как Соня помнила себя, именно эта кукла была предметом страстных желаний, причиной бессонных ночей, героиней песен и рассказов перед сном, призрачной подружкой и несуществующей сестренкой.

Любовь Сонина была внезапна, мгновенна и непреходяща. Так же,впрочем, как и неисполнима. Мама на все ее робкие просьбы очень печальным и разумным тоном объясняла, почему нет. То не было денег вообще, то не было денег лишних, то не было денег снова. Соня и сама понимала, что денежек нет, что не видно, что ли, как живут? Что, непонятно, что ли, что зимние сапоги нужнее игрушки? Что, не ясно, что ли, что звезды экранов стоят слишком дорого, нам их не прокормить?

И вот она- перед Соней. Как во сне, только по-настоящему.

Девочка в секунды поняла все.

Любовь к маме вспыхнула в сто раз сильней, чем обычно, хотя куда у ж сильнее. Восторг разрывал на части, сердце скакало в полную амплитуду, от пяток до бантика. Улыбка прилепилась на лице и болталась там, переливаясь туда-сюда от одной щеки до другой, не сдуваясь.

Счастье маячило где-то на горизонте, в районе субботы, когда все придут на Сонечкин День Рожденья и станут свидетелями минуты ее торжества.

Соня была счастлива уже. И, чтобы не портить маме удовольствие от сюрприза, потихоньку слезла со стремянки, старясь не греметь и вернулась в свой угол, доигрывать в кубики.

Всю неделю она была идеальным ребенком. Родители этого не заметили, конечно, их требования были еще выше, а вот в саду оценили. И бабушка.

Соня сама собой гордилась: ничего не разбила, нечего не порвала, ни с кем не дралась. Ложилась в девять, на ночь читала книжки, с каждым днем побеждая все больше и больше букв, слов и строчек. Не капризничала по утрам. Вообще не капризничала.

В субботу за пару часов до официального сбора гостей неистово взвизгнул звонок. А потом мама, открывшая дверь.

А потом ввалилась толпа.

Мама была в шоке и радости одновременно. Коридор заполонили родственники, ввалившись внутрь, словно клубы дыма. Они н еще ни разу не приезжали при Сонечке ни разу, но она о них и слышала, и знала по фото, и уже почти любила. По крайней мере, была рада первой встрече, выбежала в коридор вслед за мамой с искренней, гостеприимной восторженностью и распахнутыми ручонками.

Гости сюсюкали с ней, пожимали Сонечкину крохотную ладонь, жамкали ее саму в объятьях, подбрасывая кверху. Ребенок, конечно, не испытал никакого счастья от чужих рук, кроме чувства легкого недоумения и выраженного дискомфорта, но виду стойко не подавал. Родственники и предчувствия праздника делали мир прекрасным по любому. А она, как хозяйка бала, старалась быть добросердечна и искренна со всеми. И была, не просто старалась.

Ей, в промежутках между разговорами, вручили коробку конфет и коробку с пазлами. Обе были приняты с вежливой и радостной улыбкой. К обеим, на самом деле, именинница была более чем равнодушна.

В разгар сумбурных приветствий, увидев, как одаривают ее дитя, мама Сонечкина всплеснула руками, чмокнула в лобик племяшку, единственного ребенка во взрослой компании, запричитав:

-Ой, а у нас и подарить тебе нечего, роднулька ты моя!

Роднулька мамина, Сонечкина двоюродная сестренка, была выше, смуглее и молчаливее. То ли стеснительнее, то высокомернее, так и не поймешь. Во время пылкого обмена любезностями, стояла в гуще родственников, позыркивая на Соню оценивающе и даже не подошла поздороваться поближе.

Мама, сделав пару кругов по квартирке, окидывая стены в паническом припадке поиска подарка племяшке в ответ на подарки Сонечке, вдруг подпрыгнула в озарении, и, не успела Соня опомниться, как подлетела к шкафу, открыла дверцу антресоли, и, встав на носочки, потянулась рукой куда-то внутрь, сквозь сложенные аккуратными стопками простыни и полотенца, выудила на свет синюю, бликующую под солнечными лучами коробку.

Принцесса внутри была недвижима — что возьмешь со спящих красавиц. От них не сильно зависит, какой из принцев доберется до них первым.

Как в медленном сне, мама развернулась к толпе, ликующе потрясывая коробкой с куклой и, словно в фильме, с замедленной съемкой, направилась к племяшке, постепенно опуская руку с коробкой, беря ее в обе ладони, торжественно приближаясь к девочке, наклоняясь к ней не спеша , отводя локон с ее безэмоциональной бесстрастной щеки и радостно вручая подарок.

Кукла растопила сдержанность племянницы. Любовь к звездам не зависит ни от возраста, ни от стран проживания. Девочка улыбнулась, сдержанно кивнула, что-то ответила.

Ничего Сонечка этого не слышала. Ее глаза распахивались все шире, и шире. С каждым маминым шагом, с каждым ее победоносным жестом. Все шире, и шире. И еще шире, хотя, больше уже и некуда было.

Улыбка приклеилась к лицу, забыв вообще и про лицо, и про то, что эмоции призваны отражать чувства, а не симулировать их. Хотя и симулировать тоже, но, это ведь тайные знания, не для детского возраста.

Соня замерла в тот момент, когда мамина рука нырнула в глубины антресоли. Она в туже секунду поняла. Еще ничего не произошло, а она уже было ясно, что все кончено. Ничего не начавшись — уже кончено. Кукла никогда не будет ее. Ее отдадут другой девочке, не потому, что девочка лучше, просто… вот так сложилось. И даже поиграть не дадут, скорее всего. А потом — как играть? Как прикасаться к ней, как с ней разговаривать, зная, что она почти принадлежала тебе, и вот так внезапно, совершенно неотвратимо, абсолютно катастрофично раз… и в одну секунду все оборвалось навсегда.

Соня смотрела на маму, как на телевизор, в котором выключили звук: картинка есть, а какой в ней смысл? Чем объяснить мамино предательство? То, что было предназначено одному, считай, принадлежит уже ей по праву, в мыслях приписано, срослось еще на уровне покупки. И вдруг так оторвать. С мясом, с кожей, с костями. Словно надвое разорвать хрупкое тельце, хотя это и не тельце никакое, одни мысли. И какая разница, что на самом деле они не были вместе по настоящему. В мечтах-то - были, в чувствах — были, оставался только один миг до встречи. Один крошечный такой маленький шажочек...

Соня стояла на месте: коробка с конфетами под мышкой слева, коробка с пазлами — подмышкой справа. Руки словно сжаты кем-то, словно блокированы, специально, чтобы не смочь закрыть глаза. Пока не закроешь, слезы не прольются.

А мама радостно крутилась вокруг гостей, помогала им раздеваться, обнимала, трепала доброй рукой по спинам и плечам, шутила, смеялась.Случайно скользнула взглядом по Сониной неподвижно замершей, почти даже не дышащей, фигурке с остановившимся взглядом:

-Ты что Сонечка? - проследила направление взгляда, рассмеялась облегченно, — А, ты про это! - махнула рукой беспечно, — да не переживай! Мы другую купим! - и повела гостей в комнаты, к накрытым столам.

Соня, в свои пять лет прекрасно понимающая, что ничего они не купят, если им даже в магазин ходить за хлебом часто не за что, хотела улыбнуться, но оказалось, что в этом нет необходимости — улыбка так и осталась прилеплена, еще не отвалилась.

Она развернулась всем телом в сторону кухни, и пошла прочь от толпы, так и прижимая к бокам по коробке. Медленно, шаркающей, совсем не пятилетней походкой. И в этой походке, и в прямой спинке в нарядном белом платьице горя было больше чем на иных похоронах.

Там уже, у плиты и кухонного стола, заставленного домашней предпраздничной утварью, без свидетелей, с нежного румяного лица съехала, словно отклеившись улыбка и из огромных распахнутых немигающих глаз хлынули водопады, смывая все.

И прекрасные мечты, и будущие надежды, и беспросветное, безнадежное и безденежное детство.