У каждого из нас свои ценности...

Гянджа, Кировабад…
Этот город славился гранатами. Отец по воскресеньям ездил на рынок, в основном, за фруктами. В бумажных пакетах приносил домой, вываливал на стол, и перечислял:
 – Персики ноемберянские. Гранаты – кировабадские. Пшат ехегнадзорский, подсуши.
Мама гранаты ставила в высокую стеклянную вазу, которая и сейчас всегда заполнена красивыми фруктами, когда брат приезжает. И каждый раз, разрезая гранат, говорит:
– Конечно, это не гянджинские, но сойдёт…
Почему-то город был Кировабад, а гранаты – гянджинские.
После вражды я таких гранат не раскрывала и не ела. Их вкус и внешний вид продолжали вспоминать, Гянджа осталась в прошлом, а сорт ещё был с нами.

С этой женщиной родом из Гянджи-Кировабада я познакомилась после моего переезда. Сначала заочно. Её дочь – то ли психолог, то ли социолог, волонтёрит с моей, ещё с войны 2020-го года. Любит свои «точки» обходить лично, во избежание понятно чего. Раза три присылала знакомого водителя за вещами, после переезда я несколько машин с одеждой для беженцев отправила через неё. Она приезжает с матерью и дочкой на лето в Нор Ачин, там у них однушка завелась … А до этой однушки был кошмар.
В 23-ем она приехала на три месяца, отобрала около 200 беженцев, изучила и записала их нужды, распределяла всё сама, одновременно работая он-лайн.
Узнав, что останавливается на лето в Нор Ачине, я спросила у неё:
– Не знаешь, алмазные заводы работают? Завод «Кристалл» там был…
– Неет… Мама там работала, много лет, потом мы в Москву перебрались. Почему-то большинство цехов стоит – наверное, нет сырья, и заводы сносят.
– Нор Ачин был центром алмазной промышленности Армении, там работали почти 200 алмазных цехов, пишут, что функционирует только около 20. Армянские ювелиры были гордостью страны… Кстати, говорят, и в Арцахе открыли несколько гранильных цехов, – горько промолвила я…
Во время блокады, да и потом, это была очень необходимая промышленность, но попала не к тем, заводы стали невыгодными, вот и сносят...
Роза молча слушала, потом снова сказала:
– Мама там работала, у неё спрошу.
Дочка дёрнула меня за рукав:
– Её мама очень тяжелые дни перенесла, пережила…
Прошло года два с того разговора, но только на днях Роза вдруг рассказала, через что пришлось пройти её маме в 89-ом, когда той было всего 30 лет…
Обычно, когда узнаёшь про что-то такое невероятное про человека, всегда думаешь – а я бы смог?
Вот и посудите, смогли бы или нет… остаться после такого бесчеловечного кошмара нормальным человеком. Она осталась.

Сумгаит – Гянджа – Кировабад
В Кировабаде про Сумгаит узнали сразу. Чуть позже, ближе к зиме, погромы перекинулись и туда. Точно такие, или не очень жестокие погромы, но армяне бросились вон из любимого города, они не пришлые, город украшали армяне и немцы. Но спасались, кто как может.
Муж у Нази давно был отходником, завёл в России вторую семью, приезжал домой вахтовым методом, а во время погромов позвонил, что приехать никак не может, сама выбирайся.
На руках две девочки-погодки, недавно в школу пошли. Соседи армяне, плотно занявшие машину со скарбом, ночью уже уехали, Нази утром постучалась к азербайджанским соседям – всю жизнь рядом жили. Те опасливо открыли дверь, стали звонить своим, доставать машину– чтобы бежать, нужна машина. Обе дочки Фатимы пошли с ней собирать вещи. Нази всё стекло-хрусталь-посуду перенесла к ним, и сказала:
– Фатимка, я вряд ли вернусь, лучше пусть вам останется, мы были хорошими подругами и соседями!
Два ковра тоже перетащила. Фатима, вытирая глаза, принесла большие сумки, они запихали туда одежду, положили хлеб, сыр, немного воды в бутылках, машина брата Фатимкиной мамы уже подъехала, он в их школе учителем физики работал, потом в милицию пошёл. Подсела ещё одна неполная армянская семья из соседнего подъезда, Вардуш, с пожилой, очень больной свекровью. В потоке отъезжающих было шумно и неприятно, больше молчали, иногда путь загораживали группы хмурых мужчин, Фикрет Аразович выходил, показывал удостоверение, решал, снова вёз. Довёз до Красного моста. Нашёл водителя, перенёс сумки с одеждой. Молча попрощался, в головах ещё не помещалось произошедшее… скорей всего, отказывались вмещать.
Как с границы добралась до Еревана, не помнит – водители разводили руками, мол, бензина нет, покрышки старые…
Но доехали. Их сначала разместили в общежитии, а вообще, в период с 1988 по 1990 год в Нор Ачине было переселено 374 армянских беженца из Азербайджана.
Через полгода Нази очень повезло – уезжавшие азербайджанцы очень дешёво продали ей квартиру, всего за полчаса езды до города, но это потом. Как только их разместили в общежитии, отвезла Вардуш со свекровью к детям, посторожить их, а сама… снова поехала в опустевшую от армян Гянджу.
Как вы думаете, зачем?
– Там могилы родителей остались, надругались бы, они такие…

Фатима отпрянула, открыв дверь.
– Нази? В городе армян не осталось, зачем вернулась?
– Фатимка, сестрица, гёрбагёр не хочу для моих… – и заплакала.
Фатима долго молчала, представив, что затеяла её одноклассница, и чем это может обернуться...
Фикрет курил на балконе, иногда захаживал, смотрел на Нази – и снова закуривал…
Фикрет знал родителей Нази с детства, друзья с пелёнок, они погибли в страшной автокатастрофе, и как Нази выбросило из окна в придорожную траву и даже царапины на ней не было… Бабушка вырастила… Взял после школы к себе в отделение, за семерых работу делала… Что же сейчас заварилось, даже Аллаху неведомо…
К вечеру достал фургончик с грузчиками, раньше вместе работали, надёжный парень.
Всю ночь копали. Три полуистлевших трупа перенесли в два новых, заколачивать не стали – вдруг проверять начнут.
– Камни тоже не захотела оставлять этим подонкам!
Погрузили гробы, сверху – камни, плиты надгробные, из шлифованного базальта заказывала, два года копила деньги, еле втащили. Вот камни не догадались надписями вниз, до сих пор не может себе простить. Сверху понакидала немного одежды.
И прямо ночью же пустились в путь. У наскоро состряпанного очередного пункта толпа, человек пять, остановили, были бы двое, как обычно, проскочили бы.
– Кто такие, куда едете? Документы, паспорт!
Открыли двери сзади машины, откинули пальто-мальто с надгробных камней. А там – год рождения, имя, фамилия, год смерти… Вот тебе и документы и паспорт...
Фикрет что-то шепнул старшему, и с грузчиками молча отошли в сторону. Сначала те хотели пропустить, потом что-то случилось в головах этих гаишников, ещё вчера с улыбкой вымогавших только деньги…
Избивали впятером, ногами, прямо в машине, потом вытащили, на земле… Все звериные рефлексы выскочили у людей наружу…
Пронеслась какая-то машина, не остановившись, сели, погнались за ней.
Как она осталась жива после тех побоев, до сих пор не понимает, оказывается, Фикрет попросил, чтобы не насиловали. Сказал – умом тронулась, вы не трогайте. Почему послушались сначала, потом взбесились – тоже не понимает…
У Красного моста нашли того же водителя, который согласился довезти прошлый раз. С Фикретом, как старые друзья поздоровались, тот хорошо говорил по-армянски, наверное, за своего принял.
Дальше я могла не слушать, вернее, не могла слушать…

Всё же Нази уехала в Москву – поработав лет 10 на алмазном заводе в Нор Ачине. Рано догадалась, что завод будут сносить, продала все свои украшения и купила однушку в Москве, поближе к брату, который бежал во время зимних погромов в Баку, да и девочки уехали туда учиться. Но Нази любит свой городок, приютивший её с малышками в те страшные времена… Каждый год на всё лето приезжает в свой любимый уголок. Соседи хорошие попались, как и там, в Кировабаде, несли ей кто что мог, пока пришла в себя, почти два месяца встать не могла… Потом работу нашла, стыдно сказать, даже вилок и ложек поначалу не было, стала покупать… Слава богу, сейчас всё есть, вот здоровья нет. А люди очень добрые, вокруг тихо, чисто, климат хороший…
– Вот наших гранат здесь нету, гянджинских… – неожиданно говорит она. Врач для гемоглобина посоветовала гранаты, а нормальных гранат нет…