Цветы лунной сакуры

Дома стояли бетонным монстром выпуклых рядов герметичности территориальных зон вдоль проспекта, освещенного холодной плазмой свечей ночного движения, проснувшегося на закате солнечного эха. Они жили своей жизнью в сумеречном всполохе перекрестий лучей гирлянд фотографической собранности металлических тоннелей, по которым неслось направленное движение электронов.
Лохматые ежи наступившей пустоты в сумерках опустились в глубину бездонного метрополитена и осторожной поступью разбрелись по разветвленной сети катакомб подземных магистралей города, играя на тотализаторе ночных миражей, плывущим маревом забытья дневной суеты.
Спящие поезда сонным хором шептали колыбельную сказку герметичного сознания, остановившегося стряхнуть безумие стремительности движения без права повернуть назад.
Плоскость снов пересекалась амбразурами проснувшегося желания, падающего в безумие, ограниченное чёрным солнцем, горящим импульсами окутавшей ночи.
Панель оживленно вникала звукам ночного джаза, поющего песню чёрного рассвета.
Призрак тьмы воспарил крылатым наваждением звона розовой волны очарования естества, презирающего песок цифрового исчисления белоснежных офисных камер внутреннего сгорания апофеоза разума, поедающего себя.
Бокалы танцевали гибкий танец индийских гуру, летящих йогой цветного сновидения Кама сутры.
Блиндаж одиночества разорвался голубым пламенем плутониевого ветра, уносящего разум в никуда, которое летело по тоннелю сна, стремительно приближаясь в прицеле наваждения пламени зверя, ждущего всегда рядом.
Рапира вожделения пронзала невозможность, вникая в смысл горения одинокого пламени белоснежной свечи в чёрном квадрате рамок безысходности, очерчивающих меловым кругом рациональность, спящую сном лунного света падения в доступность, не нужную, когда она доступна, но, тем не менее, необходимую.
Алые цветы мака распускались терпкими соцветиями плотности сознания, целующего сфокусированный мир, лежащий на ладони словно крошечный ёжик, убежавший из катакомб ночного метрополитена Вселенной и завораживающе блестя концентрированным взглядом, преданно готовым на всё.
Крылья подчиняли струйные течения ветров Манхэттена на склонах Эвереста, полыхавшего отраженным светом лунной сакуры, ждущей опыления своих цветов невинности лучами безумия танца лохматых ежей в катакомбах метрополитена мертвого моря бетонного океана соцветия ночного урбанизма, съедающего юность.


— Как вы думаете, это действие наркотика? Или просто образ мышления, — вопросил писатель, рассматривая завитушки текста и снова потянувшись к мундштуку. — На мой взгляд, кодирование образами декодируется лишь подобным. Но где оно?
— Не знаю, где это самое о н о, — ответил собеседник. — Но я вам уже сказал своё мнение, что вы в некотором смысле становитесь соавтором Кристины. Источник феерий у неё в избытке, как видно из звукоряда. — Пристально посмотрел на писателя. Добавил: — Смотрите, уважаемый. Женщина, перенасыщенная гормоном счастья весьма неустойчивое создание в плане своих настроений.
— Что вы хотите этим сказать?
— Только то, что прежде чем что–то искать, нужно подумать, что потом с этим делать. Некоторые вещи необратимы. Вам это известно не хуже чем мне. Поэтому, настоящий альпинист свою последнюю вершину штурмовать воздержится. — Закурил. Добавил: — Но это в теории. На самом деле каждый настоящий творец рано или поздно заползает в собственную мышеловку, установленную на вершине своего Эвереста. Так устроен мир.

"Мышеловка на Эвересте" (с)